Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Гуляев, который за этот день уже получил от императора десятки указаний, на этот раз ничего не записывал. Он просто стоял и смотрел на карту, и в его глазах читалось то самое выражение, какое бывает у человека, получившего в свои руки дело всей жизни. Потом он тихо произнёс:

– Я всё сделаю, Ваше Величество. Не подведу.

На следующее утро поезд императора снова тронулся в путь. На перроне пермского вокзала, провожая его, стояли Гуляев, губернатор, несколько инженеров и рабочих, пришедших из завода. Кирилл, уже поднявшись в вагон, задержался в дверях и, глядя на этих людей, вдруг почувствовал то, что редко позволял себе чувствовать, не удовлетворение от сделанного, не холодный расчёт, а простую, почти человеческую теплоту. Эти люди работали. Эти люди верили ему. И эти люди, каждый на своём месте, строили ту самую новую Россию, которую он обещал построить в тот далёкий октябрьский день, стоя у окна ливадийского дворца.

Он махнул рукой и скрылся в вагоне. Поезд дал гудок. Впереди были Красноярск, где только начинали расчищать площадку под будущий третий станкостроительный завод, и долгий путь через Сибирь, который он намеревался использовать для работы над бумагами, пришедшими из Петербурга. Где-то там, за горизонтом, его ждали новые стройки, новые отчёты и новые решения. Но сейчас, в это ясное уральское утро, он позволил себе несколько минут покоя. За окнами проплывали горы, покрытые первым, ещё неглубоким снегом. Урал, седой и древний, смотрел на проносящийся поезд равнодушно, но Кириллу казалось, что он одобряет. Потому что то, что он затеял здесь, в этих горах, было достойно их. Достойно по размаху, по дерзости, по той самой упрямой, несокрушимой силе, которая когда-то подняла эти кряжи из глубин земли и теперь поднимала из глубин отсталости целую страну.

Глава 22
Сибирский центр

От Перми до Красноярска поезд шёл очень долго, и это были, пожалуй, самые созерцательные дни за всё время его царствования. Дорога пересекала Уральский хребет, взбираясь на перевалы, где паровоз, натужно пыхтя, тянул состав по серпантинам среди скал и вековых елей, а затем, миновав водораздел, начинала спускаться в бескрайнюю, необозримую Сибирь, ту самую Сибирь, о которой он столько думал и которую до сих пор знал больше по картам и отчётам, чем по личным впечатлениям. За окнами вагона проплывали пейзажи, от которых захватывало дух даже у человека, повидавшего в прошлой жизни и Алтай, и Саяны, и бесконечные просторы родной Новосибирской области: тёмно-зелёные, почти чёрные массивы тайги, пронизанные серебряными нитями рек; обширные, уходящие за горизонт болота, над которыми в холодном сентябрьском воздухе курился туман; крутые обрывы, с которых открывались виды на долины, полные тишины и покоя.

Он много работал, в вагоне скопилась целая гора бумаг, присланных из Петербурга, от Витте, от Столыпина, от Макарова, но и находил время просто смотреть в окно. В эти минуты, когда за стеклом тянулась бесконечная, почти безлюдная страна, он думал о том, что Сибирь это не просто ресурсная база, не просто место для ссылки и каторги. Сибирь это будущее России, её стратегический резерв, её шанс стать по-настоящему великой тихоокеанской державой. Но для этого мало проложить одну железную дорогу. Нужно заселить эти пустующие земли, построить города, заводы, школы, больницы. Нужно сделать так, чтобы человек, родившийся в Томске или Красноярске, не чувствовал себя жителем медвежьего угла, оторванным от цивилизации, а знал, что он живёт в центре огромного, быстро развивающегося края, который кормит, греет и защищает всю империю.

Именно с этими мыслями он прибыл в Красноярск.

Город встретил его резким, по-сибирски сухим ветром, срывавшим последние листья с берёз, и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом, смесью таёжного дыма, речной свежести и угольной пыли, которая здесь, на берегах Енисея, уже начинала витать над первыми промышленными предприятиями. Красноярск в 1895 году был ещё небольшим, несколько десятков тысяч жителей, которых скорее можно было назвать большим селом, чем городом. Но его местоположение было уникальным: здесь, на пересечении великой сибирской реки и будущей Транссибирской магистрали, сама природа создала точку, которой суждено было стать воротами в Восточную Сибирь. Здесь уже строился железнодорожный мост через Енисей, тот самый, который в другой истории станет одним из чудес инженерной мысли, и здесь же, на высоком правом берегу, Кирилл ещё во время прошлой поездки приметил место для будущего станкостроительного завода.

Теперь он вернулся, чтобы увидеть, как идёт работа, и чтобы объявить Красноярску его судьбу.

На перроне его встречали немногочисленные представители местной власти: губернатор Енисейской губернии, начальник строительства моста, городской голова, несколько купцов и инженеров. Никакого парада, никакой помпы. Кирилл, выйдя из вагона в тёплой шинели, подбитой мехом, коротко поприветствовал встречающих и сразу направился к месту будущего завода, которое находилось в нескольких верстах от города, вверх по течению Енисея. Он не хотел тратить время на церемонии: сибирская природа и без того была достаточно сурова, чтобы напоминать о серьёзности дел.

Экипаж трясся по замёрзшей, ещё не мощёной дороге, обсаженной по сторонам редкими соснами. Местность была холмистая, с крутыми спусками к реке. На горизонте уже виднелись строительные леса, там, на огромной расчищенной площадке, сотни рабочих рыли котлованы, возводили фундаменты, подвозили камень и лес. Это было только начало, но размах внушал уважение. Площадка была размечена на несколько очередей: литейный цех, механическая мастерская, сборочный корпус, склады, котельная, жилые бараки для рабочих. И всё это на пустом месте, в сердце Сибири, где ещё год назад стояла непроходимая тайга.

Кирилл обошёл стройку, сопровождаемый местным инженером-строителем, молодым, лет тридцати, энергичным человеком с обветренным лицом и руками, уже успевшими загрубеть от работы на морозе. Он докладывал чётко, без лишних слов. Фундамент литейного цеха уже заложен, к весне начнут класть стены. Оборудование для первой очереди, частью привезённое из Москвы и с Урала, частью заказанное в Германии начнёт прибывать по Транссибу к лету. Пока всё упирается в доставку: мост через Енисей ещё не достроен, и грузы приходится переправлять по временной переправе, которая работает только в хорошую погоду. Но к будущей осени мост обещают сдать, и тогда строительство пойдёт втрое быстрее.

– Мост – это главное, – сказал Кирилл, когда инженер закончил доклад. – Без моста Красноярск останется тупиком. Дорога должна идти дальше, на восток, и мост должен быть готов в срок. Я спрошу с подрядчиков лично. Если понадобится пусть работают круглосуточно в три смены. Время здесь самый дорогой ресурс.

Он повернулся к сопровождавшим его чиновникам и, обведя взглядом стройку, продолжил, повышая голос, чтобы слышали все:

– Господа, я хочу, чтобы вы поняли мою мысль. Красноярск больше не будет просто перевалочным пунктом на пути к Дальнему Востоку. Красноярск станет главным промышленным центром Сибири. Здесь, на берегах Енисея, мы построим не один завод, мы построим целый промышленный узел. Станкостроение это только начало. Затем сюда придёт тяжёлое машиностроение. Затем оборонное производство. Я вижу Красноярск будущего как сибирский центр военно-промышленного комплекса, который будет снабжать армию и флот всем необходимым, от станков до орудий, от паровозов до брони. Это не мечта, господа. Это план. И я даю вам слово, что через несколько лет я прикажу строить здесь большой завод тяжёлого машиностроения. Название ему уже придумали Сибтяжмаш. Запомните это название. Оно ещё прогремит по всей России.

Среди местных чиновников и купцов пробежал гул. Для них, привыкших к тому, что Сибирь это глухая провинция, где единственное занятие это охота, да пушной промысел, услышать такие слова из уст самого императора было всё равно что увидеть чудо. Кто-то недоверчиво качал головой, кто-то уже прикидывал, во сколько встанет земля вокруг будущих заводов. Молодой инженер, стоявший рядом с Кириллом, смотрел на государя с выражением почти религиозного восторга.

Кирилл, заметив это, подозвал его ближе.

– Как ваша фамилия, поручик?

– Рогов, Ваше Императорское Величество. Инженер-путеец.

– Вот что, Рогов. Когда мост достроят и завод встанет на ноги, я пришлю сюда своих людей – тех, кто уже строил заводы в Москве и Перми. Вы будете у них учиться. А потом, когда настанет черёд Сибтяжмаша, именно вы, местные инженеры, должны будете вести это строительство. Не немцы, не англичане, а свои, сибирские. Готовьтесь к этому. Учитесь всему, чему только можно. И готовьте людей. Мне нужны здесь не временщики, а те, кто пустит корни в эту землю и будет считать Красноярск своим домом.

Рогов вытянулся и, кажется, забыв все положенные по уставу слова, просто кивнул, но в этом кивке было больше преданности, чем в иной присяге.

На обратном пути в город Кирилл долго молчал, глядя на серый, стремительный Енисей, который нёс свои воды к Ледовитому океану. Потом, повернувшись к губернатору, сказал:

– Я хочу, чтобы через пять лет Красноярск имел нормальную больницу, две гимназии: мужскую и женскую, техническое училище, телеграф, электрическое освещение в центре и приличные мостовые. И ещё, найдите место под будущий аэродром. Пока это звучит странно, но через двадцать лет аэропланы станут обычным делом. И Красноярск должен быть готов к этому раньше других. Ясно?

Губернатор, который явно не ожидал от императора слов об аэропланах, запнулся, но быстро взял себя в руки и пообещал, что всё будет сделано.

Остаток дня Кирилл провёл в Красноярске, встречаясь с местными купцами, золотопромышленниками и представителями городского самоуправления. Он говорил с ними о том же, о чём говорил в Архангельске и Перми: о необходимости вкладывать деньги в местную промышленность, о выгоде от кооперации с казной, о том, что Сибирь это не задворки империи, а её будущее. И он чувствовал, что эти слова падают на благодатную почву. Сибиряки были людьми практическими, упрямыми, не избалованными столичным вниманием, и то, что царь приехал к ним сам, говорил с ними просто, без барских замашек, вызывало у них не лесть, а спокойную, сдержанную гордость. Такие люди будут работать не за страх, а за совесть.

Наутро поезд тронулся в обратный путь. Впереди были долгие дни дороги, новые станции, новые встречи с местными чиновниками и инженерами, но главное было сделано. Он увидел Сибирь, он заложил здесь первые камни будущего промышленного гиганта, он дал людям перспективу, которая выходила далеко за пределы их привычного горизонта. И теперь, когда поезд, мерно стуча колёсами, уносил его на запад, к Петербургу, он смотрел в окно на бескрайние сибирские просторы и испытывал то редкое, глубокое удовлетворение, которое бывает у человека, сделавшего трудную, но правильную работу.

За окнами проплывали таёжные дебри, сменявшиеся обширными, уже подёрнутыми первым снегом равнинами. Где-то там, далеко впереди, его ждал Петербург с его интригами, с его недовольными сановниками, с его бесконечной бумажной работой. Но теперь он знал, что там, за спиной, остаётся не просто стройка. Там остаётся его Сибирь, та самая, которую он начал превращать из забытой окраины в опору империи. И он вернётся. Вернётся через несколько лет, чтобы дать приказ строить Сибтяжмаш и чтобы посмотреть в глаза тем, кто сегодня слушал его с изумлением и надеждой. Вернётся и скажет им, что обещания, данные царём, выполняются. Всегда.

Поезд шёл на запад. В вагоне было тепло, пахло углём и крепким чаем. Кирилл откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но продолжал думать. О Красноярске, о будущем заводе, о людях, которых он оставил там. О том, что Сибирь, если вложить в неё силы и средства, способна стать не обузой, а становым хребтом империи. И о том, что название «Сибтяжмаш» это пока ещё только слово, записанное в его блокноте, но однажды станет известно каждому инженеру от Варшавы до Владивостока. Впереди был долгий путь домой. Но домом теперь была вся эта огромная, бесконечно разнообразная страна: от Архангельска до Красноярска, от Мурмана до пустынь Средней Азии. И он, её император, возвращался в столицу не для отдыха. Он возвращался, чтобы продолжать работу. Потому что поезд, который он запустил, уже набрал ход, и останавливать его он не собирался. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Глава 23
Итог первого года 1894–1895

В Петербург вернулись в середине октября, когда столица уже погрузилась в свою обычную осеннюю хандру: серое небо, мелкий дождь, ранние сумерки и пронизывающий ветер с залива. Аничков дворец встретил Кирилла знакомым запахом вощёного паркета и каминной золы, а на столе в кабинете громоздилась гора бумаг, скопившихся за время его отсутствия. Но прежде чем погрузиться в текущие дела, он позволил себе один вечер, который заранее отвёл для того, чтобы остановиться, оглянуться назад и подвести черту. Ровно год назад, в октябре 1894 года, он очнулся в Ливадии в чужом теле. Ровно год назад началось это невероятное, невозможное путешествие, изменившее и его самого, и, как он надеялся, всю Россию. Теперь, в октябре 1895 года, он хотел спокойно, без суеты, без министерских докладов, осмыслить сделанное.

Он отпустил секретарей, велел не беспокоить его до утра, заварил себе крепкого чая и сел за стол, на котором лежали две толстые тетради. В одну он записывал то, что считал успехами. В другую то, что не удалось или удалось не в полной мере. Он не собирался обманывать себя. Царь, который не умеет смотреть правде в глаза, перестаёт быть царём раньше, чем замечает это. И потому итог должен был быть честным.

Начал он с хорошего, и хорошего, к его собственному удивлению, набралось немало.

Первое и, возможно, самое важное: власть. Год назад он был никем, чужаком в чужом теле, окружённым людьми, которые готовили регентство и считали его мальчиком, не способным управлять империей. Сегодня он был самодержцем не только по титулу, но и по существу. Заговор великого князя Владимира Александровича рассыпался, не успев оформиться, и самый опасный из заговорщиков стал теперь исполнителем одного из самых деликатных его поручений. Придворная оппозиция, всё ещё ворчащая по углам, не смела поднять голову. Армия присягнула. Гвардия подчинялась. Министры, поначалу воспринимавшие его с насторожённостью, теперь работали в том темпе, который он задал, и, кажется, начинали входить во вкус. Власть его стала реальной, а не номинальной, и это было фундаментом, на котором держалось всё остальное.

Второе: финансы. Здесь Витте совершил почти чудо. Денежная реформа, введение золотого рубля, о которой старый министр мечтал годами, была запущена и шла полным ходом. Государственная винная монополия, введённая пока в нескольких губерниях, начала приносить в казну первые дополнительные миллионы. Подушная подать, этот архаичный тормоз на шее крестьянства, была признана подлежащей отмене, и уже готовился законопроект о постепенном переходе к подоходному налогу. Бюджет, ещё год назад трещавший по швам, приобрёл некое подобие порядка. Да, доходы пока не покрывали всех расходов, но дефицит сокращался, и появились первые признаки того, что через два-три года казна сможет вздохнуть свободнее.

Третье: промышленность. Лесная фабрика в Архангельске, его любимое детище, уже работала и давала продукцию, которая находила сбыт в Европе. Савва Морозов, ещё год назад относившийся к царским затеям с осторожным скепсисом, теперь стал, пожалуй, самым деятельным промышленником империи и явно присматривался к новым проектам. Станкостроительный завод в Перми, ещё не завершённый, уже выдал первые токарные станки собственного производства, пока ученические, но это было только начало. В Москве началось строительство второго станкостроительного завода, в Красноярске третьего, и пусть оба они находились пока в стадии закладки фундаментов, сам факт их существования менял промышленную карту страны. Задумана была и нефтепереработка, и кожевенные заводы, и льнообрабатывающие фабрики, целая сеть предприятий, которые должны были превратить Россию из сырьевого придатка Европы в самостоятельную промышленную державу.

Четвёртое: армия и флот. Здесь успехи были менее заметны глазу, но, пожалуй, не менее значимы. Аудит Тихоокеанского флота, проведённый Макаровым, выявил удручающую картину, но одновременно дал и план действий. Строительство Мурманской базы и верфи было признано стратегическим приоритетом, и Макаров уже вёл изыскательские работы на Кольском полуострове. Проектирование первой подводной лодки началось. Военная академия на Урале, призванная стать главной кузницей командных кадров нового типа, была спроектирована, и весной будущего года на уральском плато должны были начаться строительные работы. Тайные школы разведчиков и диверсантов, порученные великому князю Владимиру Александровичу, создавались в глубокой тайне, и первые слушатели уже приступили к занятиям. Разработка танка, пока на уровне опытных чертежей и первых опытов с двигателями, тоже была начата. Ни одна из этих инициатив ещё не дала практического результата, но все вместе они были семенами, брошенными в почву.

Пятое: сельское хозяйство. Столыпин, которого он вытащил из ковенского захолустья, работал с той же энергией, что и Витте. Первые указы о выходе крестьян из общины были подготовлены и введены в действие в нескольких губерниях. Крестьянский банк начал выдавать ссуды под залог земли, и первые смельчаки уже получали коней, плуги и семена на условиях, которые ещё вчера показались бы им сказкой. Переселенческое движение в Сибирь и на Дальний Восток, пока ещё скромное, набирало обороты. До настоящей аграрной революции было ещё далеко, но её механизм был запущен.

И, наконец, шестое: может быть, самое неуловимое, но самое важное. Изменился сам дух управления. Россия, ещё год назад жившая по инерции, начала просыпаться. Поезда ходили чаще, стройки разворачивались одна за другой, газеты, ещё недавно боявшиеся писать о чём-либо, кроме балов и назначений, теперь обсуждали проекты новых заводов, спорили о крестьянской реформе, печатали сводки о ходе строительства Транссиба. В обществе, даже в самых скептических его кругах, начинало складываться ощущение, что империя двинулась с места. Медленно, со скрипом, но двинулась.

Теперь он открыл вторую тетрадь – ту, где записывал неудачи.

Первое и самое мучительное: бюрократия. Чиновничий аппарат империи, с которым он боролся весь этот год, сопротивлялся с упорством, достойным лучшего применения. Указы исполнялись медленно, с проволочками, с бесконечными отписками. Те самые три станкостроительных завода, которые он задумал построить за год, оставались пока по большей части на бумаге, и главной причиной тому были не деньги и не отсутствие рабочих рук, а саботаж на уровне губернских канцелярий и министерских департаментов. Его параллельные структуры: Витте, Столыпин, Макаров работали хорошо, но они были островками эффективности в море рутины. Расширить эти островки, превратить их в материк вот задача, которую он пока не решил и которая требовала ещё многих лет работы.

Второе: крестьянский вопрос. Да, первые указы вышли. Да, первые хутора начали появляться в чернозёмных губерниях. Но крестьянская масса, веками жившая в общине, воспринимала перемены насторожённо, а часто и враждебно. Выйти из общины означало порвать с привычным укладом, с соседями, с круговой порукой, которая, при всех её недостатках, давала хоть какую-то защиту. Агитация против реформы, которую вели и недовольные помещики, и эсеровские пропагандисты, и просто сельские богатеи, боявшиеся потерять влияние, падала на благодатную почву. В нескольких уездах уже были отмечены волнения, пока небольшие, но Столыпин предупреждал, что дальше будет труднее. Кирилл знал это и готовился к долгой, тяжёлой борьбе.

Третье: внешняя политика. Здесь он вынужден был признать, что за год не достиг почти ничего. Отношения с Японией оставались напряжёнными. С Англией холодными. С Германией двойственными. Лобанов-Ростовский, старый и осторожный дипломат, вёл переговоры, но продвижения были минимальными. Европейские державы присматривались к новому русскому царю, ждали, споткнётся ли он, не решаясь пока ни на открытую вражду, ни на сближение. Кирилл понимал, что дипломатия требует времени, но время было как раз тем ресурсом, которого ему катастрофически не хватало.

Четвёртое: он сам. Он это записал в тетрадь без ложной скромности и без самобичевания, просто как факт. За этот год он спал в среднем по пять часов в сутки, почти не бывал на воздухе, не имел ни одного дня полноценного отдыха и довёл себя до того состояния, которое в его прошлой жизни назвали бы профессиональным выгоранием. Он знал, что долго так продолжаться не может. Человек это не машина, и даже самый выносливый управленец рано или поздно ломается, если не давать себе передышки. Но останавливаться он не мог. И эта дилемма как сохранить темп, не разрушив собственное здоровье, – оставалась неразрешённой.

Он закрыл тетради и долго сидел, глядя на их кожаные обложки, потёртые за год постоянного употребления. Потом встал и подошёл к окну. За мокрым стеклом, в свете редких газовых фонарей, угадывался осенний Петербург: красивый, холодный, равнодушный.

Итог года, если подводить его честно, был таким: сделано много, но предстоит сделать ещё больше. Империя сдвинулась с мёртвой точки, но инерция огромной страны гасила самые сильные толчки. Сопротивление было повсюду: в чиновничьих канцеляриях, в помещичьих усадьбах, в крестьянских общинах, даже в головах тех людей, которые искренне хотели добра, но не понимали, как его достичь. И всё же он видел результаты. Не на бумаге, а вживую: фабрика в Архангельске, завод в Перми, стройка в Красноярске, глаза инженера Рогова, горевшие энтузиазмом, руки рабочего, державшего первую русскую станину. Ради этого стоило работать. Ради этого стоило не спать ночами, терпеть интриги, слушать шепотки за спиной. Ради этого стоило жить.

Он взял чистый лист и написал на нём всего одну фразу: «Второй год». Затем придвинул к себе папку с надписью «1896. План» и открыл первую страницу. Там уже были набросаны пункты: коронация, которую следовало подготовить так, чтобы она стала не просто церемонией, но демонстрацией новой России; продолжение крестьянской реформы; расширение сети технических училищ; начало строительства Мурманской базы; закладка Красноярского завода; разработка танка, женитьба в конце концов. И ещё многое другое, что пока не умещалось ни в один план.

За окном шумел дождь. Где-то далеко, на Неве, прогудел пароход. Кирилл откинулся в кресле и позволил себе на несколько минут закрыть глаза. Год был трудным. Второй будет ещё труднее. Но он был готов. Он знал, что теперь он не один. У него были Витте и Столыпин, Макаров и Морозов, Гуляев и сотни других людей, которых он нашёл и поставил на свои места за этот год. У него была армия, присягнувшая ему. У него был народ, который начинал верить, что царь это не далёкий полубог, а человек, который работает для них. И у него была цель, та самая, которую он сформулировал ещё в первые дни своего царствования: сделать Россию самой могущественной державой мира.

Он открыл глаза, поправил фитиль лампы и снова склонился над бумагами. Второй год начинался сегодня. И время, как всегда, не ждало.

Конец первой книги.

Продолжение следует…