Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Макаров, казалось, помолодел на глазах. Он, всю жизнь бившийся о стену адмиралтейского равнодушия, вдруг получил от императора не просто разрешение, а прямой приказ делать то, о чём он мечтал годами. Это было настолько неожиданно, что он позволил себе короткий, почти мальчишеский жест, сжал кулак и хлопнул им по ладони другой руки.

– Я не подведу вас, Ваше Величество. Позвольте мне начать изыскательские работы на Мурмане уже этим летом. Я пошлю туда гидрографов, инженеров, геологов. Пусть составят подробную карту глубин, грунтов, течений. К осени мы будем знать, где именно ставить причалы и рыть доки.

– Действуйте, – Кирилл подошёл к столу и взял из стопки бумаг чистый лист. – Я сейчас же напишу указ о выделении ста тысяч рублей на первые изыскания. И ещё столько же на проектирование и постройку первой подводной лодки. Это немного, но на первый год хватит. Дальше по мере того, как пойдёт дело. Витте я поставлю в известность лично.

Он быстро, уже совершенно привычной рукой, набросал несколько строк, поставил подпись и приложил печать. Макаров, глядя на этот безостановочный, деловой процесс, не удержался и покачал головой.

– Ваше Величество, позвольте мне сказать как моряк моряку. Я служил при вашем деде, при вашем отце. Я знаю, как принимаются решения в адмиралтействе. Иногда на то, чтобы просто ответить на запрос, уходят месяцы. Вы же принимаете решение быстрее, чем иной адмирал успевает допить утренний кофе. Откуда у вас это?

Кирилл передал ему указ, сложил бумаги и ответил, не глядя на Макарова:

– Оттуда же, Степан Осипович, откуда у вас убеждение, что подводная лодка способна потопить броненосец. Я просто знаю, что времени у нас мало. Война, которой вы опасаетесь, – она не за горами. Япония набирает силу, Англия смотрит на нас волком, Германия уже примеряет корону европейского гегемона. Если мы хотим встретить эти вызовы во всеоружии, мы должны строить флот не так, как строили раньше, а так, как строят заводы: быстро, рационально, с запасом на будущее. Поэтому да, времени на раскачку нет. Идите и делайте. Через год я жду вас с новым докладом о том, как продвигается Мурман и как идёт постройка лодки. Если что-то пойдёт не так, докладывайте сразу, не ждите. Вы поняли?

– Так точно, Ваше Величество, – Макаров вытянулся и приложил руку к козырьку фуражки, которую до этого держал под мышкой. – Разрешите идти?

– Идите. И помните главное: у России два друга, как говорил Пётр. Армия и флот. Армию мы уже начали перестраивать. Теперь займёмся флотом. И сделаем его лучшим в мире. Идите, Степан Осипович.

Адмирал повернулся и вышел из кабинета той особой морской походкой, в которой ширина плеч и разворот стопы словно подчиняются невидимой качке. Кирилл, посмотрев ему вслед, вернулся к столу и развернул карту северных морей. Он знал, что строительство на Мурмане будет долгим, что оно потребует тысяч рабочих, которые повезут туда лес, камень и сталь по ещё не проложенным дорогам, что оно столкнётся с суровой природой и с неизбежным противодействием тех, кто привык считать, что России достаточно и трёх флотов. Но он знал и другое: если не начать сейчас, то через десять лет будет поздно. И ещё он знал, что в той, другой истории, которую он помнил и которой больше не будет, русский флот заплатил страшную цену за отсутствие базы, способной обеспечить его действия в океане. Теперь эта база будет. И она будет такой, что ни один враг не посмеет приблизиться к русским берегам.

Он свернул карту и убрал её в ящик стола. «Где-то там, за тысячи вёрст отсюда, в скалистых берегах Кольского залива, ещё не было ни причалов, ни доков, ни ремонтных мастерских. Но Кирилл уже видел их. Видел так же ясно, как видел заводы в Перми и Красноярске до того, как туда пришли рабочие. Мурман станет северным щитом империи. И на этот раз история не повторится.».

За окном, наконец, тронулся невский лёд, и его глухой, далёкий гул, похожий на отзвук далёкой канонады, наполнил воздух. Кирилл прислушался и усмехнулся своим мыслям. Так звучало время – время, в которое он строил новый флот для новой империи.

Глава 17
Сталь и мускулы

Генерал-адъютант Ванновский явился в Аничков дворец не один. Рядом с ним, чуть отступив на полшага, шёл сухощавый, высокий человек в мундире Генерального штаба, с аксельбантами и орденом Святого Владимира на шее, начальник Главного штаба генерал-лейтенант Обручев, тот самый, что ещё при покойном Александре II разрабатывал мобилизационные планы на случай войны с Германией и Австро-Венгрией. Оба военачальника были вызваны повестками, в которых значилось коротко: «Для доклада о состоянии армии». Они прибыли ровно в десять, как было велено, и теперь стояли перед императором, который, против обыкновения, не сидел за столом, а стоял у большой карты Европейской России, занимавшей почти всю стену. На карте, приколотые булавками, алели флажки: западная граница, крепости, места дислокации корпусов.

Кирилл обернулся к вошедшим, коротко кивнул, приглашая садиться, но сам продолжал стоять. То, что он собирался услышать сегодня, было слишком важно, чтобы вести разговор в расслабленной позе. Все последние недели он занимался делами флота, промышленности, сельского хозяйства, тайных школ и будущей академии, всем тем, что должно было дать плоды через годы. Но сейчас, весной 1895 года, он хотел наконец получить полную, без прикрас, картину того, чем располагает империя прямо сейчас, не через пять лет, не через десять, а сегодня. Потому что враг не станет ждать, пока Россия закончит перестройку. Враг может ударить в любой момент, и тогда единственным щитом окажется та самая армия, которую он унаследовал от отца.

– Пётр Семёнович, Николай Николаевич, – произнёс он, обращаясь к обоим сразу, – я вызвал вас не для парадного доклада, какие вы делали моему отцу. Мне нужна правда. Честная и полная. Сколько у нас солдат под ружьём в мирное время? Сколько можем выставить по мобилизации? Каково состояние крепостей на западной границе? Что с вооружением, с артиллерией, с обучением? Я хочу знать не то, что вы пишете в отчётах для Государственного совета, а то, что есть на самом деле. Начинайте.

Ванновский и Обручев переглянулись. Первым заговорил военный министр, старый, грузный, с седыми бакенбардами, он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, но за этой медлительностью чувствовалась привычка к порядку и нелюбовь к пустым фразам.

– Ваше Величество, численность армии мирного времени на сегодняшний день составляет около девятисот тысяч человек. Это нижние чины, офицерский корпус, казачьи части и резервные формирования. По мобилизационному плану, утверждённому ещё при вашем покойном отце, империя способна выставить в случае войны до трёх с половиной миллионов штыков и сабель. Однако должен заметить, что эти цифры существуют в значительной степени на бумаге. Реальная боевая численность, которая может быть собрана и вооружена в первые два-три месяца, существенно ниже, около полутора миллионов, может быть, чуть более.

– Почему? – спросил Кирилл, хотя уже знал ответ. Он задал этот вопрос, чтобы услышать его от самих генералов и понять, насколько они осознают проблему.

Обручев, стоявший до этого молча, сделал шаг вперёд и заговорил с той точностью, которая выдавала в нём офицера, привыкшего иметь дело с цифрами и графиками.

– Причин несколько, Ваше Величество. Первая это недостаток вооружения. Винтовка Мосина принята на вооружение, но перевооружение идёт медленно. В войсках до сих пор остаётся значительное количество устаревших берданок, особенно в резервных батальонах и ополчении. Запасы патронов недостаточны: мы рассчитываем, исходя из опыта прошлой войны с турками, но современный бой требует втрое, вчетверо больше боеприпасов. Артиллерия находится в аналогичном положении. Полевые орудия у нас в основном системы 1877 года, они уступают немецким и французским в скорострельности и дальности. Тяжёлая артиллерия для осады крепостей почти отсутствует. Пулемёты Максима сейчас закупили в Англии, 12 штук, посмотрим как они будут.

Кирилл слушал, и его лицо оставалось неподвижным, но внутри он уже пересчитывал эти цифры, сравнивая их с тем, что знал о германской армии того времени. Три с половиной миллиона мобилизованных выглядели внушительно, пока не сталкивались с реальностью: половина из них будет вооружена устаревшим оружием, артиллерия будет проигрывать контрбатарейную борьбу, а пулемётов, которые через пятнадцать лет устроят бойню на Сомме и под Верденом, у России кот наплакал.

– Продолжайте, – сказал он. – Что с крепостями?

Теперь заговорил Ванновский. Он подошёл к карте и повёл рукой вдоль западной границы от Балтийского моря до Карпат.

– Западный театр прикрыт линией крепостей, построенных в разное время. Это Ковно, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Осовец, а также Варшавский укреплённый район. Однако многие из этих укреплений устарели. Бетонные форты есть не везде, часть сооружений кирпичные, они не выдержат огня современной осадной артиллерии. Гарнизоны крепостей укомплектованы, но их вооружение это старые орудия, оставшиеся ещё с шестидесятых годов. Перевооружение крепостной артиллерии почти не велось последние два десятилетия. Кроме того, есть стратегическая проблема: часть наших передовых крепостей, особенно в Польше, расположена слишком близко к границе и может быть отрезана противником в первые же дни войны.

Кирилл подошёл к карте и всмотрелся в названия. Он помнил из истории, как в 1915 году крепость Новогеоргиевск пала за несколько дней, открыв немцам дорогу на восток. Как германские гаубицы крушили форты, построенные в расчёте на старую артиллерию. Как гарнизоны, лишённые поддержки, сдавались в плен тысячами. Всё это ещё не произошло, но уже было заложено в кирпиче и бетоне этих укреплений, в нехватке тяжёлых орудий, в отсутствии гибких мобилизационных планов.

– И последнее, – произнёс он, отворачиваясь от карты. – Обучение войск. Я хочу знать, чему учат солдата и офицера сейчас. Учат ли их воевать так, как будет воевать Европа, или всё ещё готовят к парадам и шагистике?

Обручев чуть заметно поморщился. Видимо, он ожидал, что этот вопрос тоже будет задан, и подготовился к нему заранее.

– Ваше Величество, должен признать, что подготовка войск оставляет желать лучшего. Строевая подготовка и церемониальный марш до сих пор занимают неоправданно много времени. Стрельбы проводятся, но с недостаточным расходом патронов, экономят боеприпасы. Полевые учения ведутся, но часто по шаблонам, заученным десятилетия назад. Офицерский корпус неоднороден: есть талантливые командиры, которые следят за военной литературой, ездят на стажировки за границу, но их меньшинство. Основная масса офицеров воспитывается в кадетских корпусах и юнкерских училищах, где по-прежнему главный упор делается на дисциплину, а не на инициативу. Солдат учат беспрекословно подчиняться, но не учат думать.

Кирилл слушал Обручева и чувствовал, как внутри него поднимается тяжёлая, почти физически ощутимая волна горечи. Это была горечь не от того, что генералы говорили неправду, напротив, они говорили правду, горькую и неудобную, и за это он был им благодарен. Горечь была от другого. От того, что всё это он уже знал. Знал не из докладов, не из сводок, не из министерских реляций. Он знал это из будущего, которое теперь, возможно, никогда не наступит, но которое продолжало жить в его памяти, как старая рана, затянувшаяся, но не исчезнувшая.

Там, в той истории, русская армия вышла на поля Маньчжурии и Галиции с теми самыми берданками, о которых сейчас говорил Обручев. Вышла с недоукомплектованными батареями, с нехваткой пулемётов, с офицерами, которых учили шагистике, а не тактике, и заплатила за это морями крови. Он помнил фотографии, которые видел в книгах прошлой жизни: бесконечные ряды окопов, перепаханные снарядами поля, солдат в шинелях, идущих в атаку на пулемёты с одной винтовкой и молитвой. Это была не война. Это была мясорубка. И он, человек, который теперь стоял во главе этой армии, не имел права допустить повторения.

Он подошёл к окну и некоторое время смотрел на серый петербургский день. Там, за стеклом, в казармах и лагерях, сейчас маршировали солдаты, которым через десять-пятнадцать лет предстояло встать под знамёна и идти в бой. И от того, что он сделает сегодня, зависело, вернутся ли они домой или останутся лежать в безымянных могилах где-нибудь под Ляояном или в Мазурских болотах. Эта мысль не была для него новой. Она пришла к нему ещё в первые дни после переноса, когда, стоя у окна ливадийского дворца, он дал себе слово изменить ход истории. Но одно дело дать слово, и совсем другое каждый день, месяц за месяцем, воплощать его в приказы, чертежи, бюджеты.

Теперь, выслушав доклад, он отчётливо понимал три вещи.

Первое: армию нельзя перестроить мгновенно. Винтовки Мосина, которые ещё только начинали поступать в войска, не могли в одночасье заменить все берданки. Новые пушки, которые ещё даже не были спроектированы, не могли встать на лафеты завтра. Офицеры, которых годами учили муштре, не могли проснуться стратегами. Всё это требовало времени: пяти, десяти, пятнадцати лет. И он знал, что время у него есть, но его меньше, чем кажется. Где-то там, за горизонтом, уже тикали часы, отсчитывавшие годы до большой войны, и никто, даже он, не мог сказать точно, когда они пробьют.

Второе: крепости, какими бы мощными они ни были, не спасут. В той, другой истории германские гаубицы крушили бетонные форты, как картонные коробки. Льеж, Намюр, Мобёж, Новогеоргиевск, Перемышль, все они пали один за другим, едва по ним открывали огонь орудия калибром больше двенадцати дюймов. Крепость, какой бы совершенной она ни казалась на бумаге, это статичная цель. А статичная цель, по которой бьют из дальнобойных орудий с корректировкой с воздуха, обречена. Значит, ставка должна быть сделана не на пассивную оборону, а на манёвр. На скорость. На огневую мощь, способную не отсиживаться за стенами, а самой идти вперёд, ломая линию обороны противника.

И третье: главным убийцей на полях будущей войны станет пулемёт. Он знал это с пугающей отчётливостью. Один пулемётный расчёт, укрытый в окопе, способен остановить целый батальон. Проволочные заграждения, пристрелянные полосы, фланговый огонь, всё это превращало атаку пехоты в самоубийство. И единственным ответом на эту смертоносную математику могла стать машина. Не человек, человек был слишком уязвим. Машина, способная идти под пулями, давить проволоку, нести на себе пушку или пулемёт и прокладывать путь пехоте. Машина, которую ещё никто не построил, но которую он уже видел в своём воображении. Танк.

Он отвернулся от окна. Решение созрело.

– Господа, – сказал он наконец, останавливаясь перед генералами, – вы нарисовали мне картину, которую я ожидал, но которая от этого не становится менее тяжёлой. Армия, которую вы описали, не готова к войне будущего. Она готова к войне прошлого. И если мы хотим выжить, мы должны изменить её, не завтра, а сегодня. Но я вызвал вас не только для того, чтобы услышать о проблемах. Я вызвал вас, чтобы сообщить вам, что я уже начал действовать и что потребую от вас самих действий решительных и немедленных.

Он помолчал, давая им осознать сказанное, и продолжил:

– Вы, вероятно, слышали слухи о неких особых школах, которые создаются по моему поручению. И об академии на Урале. Так вот, это не слухи. Школы эти для подготовки разведчиков и диверсантов. Людей, которые будут работать в тылу противника до войны и во время неё. Я не спрашиваю вашего мнения об этом, это дело решённое. Академия же станет местом, где офицеры будут учиться не только уставам, но и математике, инженерному делу, логистике, штабной работе, обращению с новой техникой. Но и этого мало.

Он подошёл к столу и взял лист бумаги, на котором ещё до встречи с генералами набросал контуры некоего эскиза, грубого, схематичного, но достаточно ясного.

– Я хочу, чтобы вы взглянули на это, – он протянул лист Ванновскому. – Скажите, что вы видите.

Генерал взял бумагу, прищурился, приблизил к глазам. На эскизе была изображена машина, низкая, приземистая, с широкими гусеницами, охватывающими весь корпус, с покатой бронёй и выступающим вперёд орудийным стволом, расположенным в поворотной башне. Сверху, неровным почерком Кирилла, было подписано: «Сухопутный броненосец. Проект».

– Ваше Величество, – осторожно произнёс Ванновский, – это что-то вроде бронированного паровоза? Но без рельсов?

– Это танк, – ответил Кирилл. – Бронированная гусеничная машина, способная передвигаться по бездорожью, по вспаханному полю, по изрытой воронками местности. Она должна иметь броню, защищающую от пуль и осколков, и вооружение орудие или пулемёты, или и то и другое. Она предназначена для того, чтобы идти впереди пехоты, прорывать линии окопов, уничтожать пулемётные гнёзда и проволочные заграждения. Если мы построим такие машины в достаточном количестве, они изменят ход войны.

Генералы молчали. Обручев, который во время объяснения вглядывался в эскиз с выражением крайнего напряжения на лице, наконец подал голос:

– Но, Ваше Величество, возможно ли построить такую машину при нынешнем уровне техники? Автомобили ещё только входят в употребление, и даже они слишком ненадёжны. Гусеницы, я слышал о них, их применяют на тракторах в Америке, но никто не пробовал ставить на них броню и орудие.

– Никто не пробовал – мы попробуем, – отрезал Кирилл. – Я не прошу вас завтра выкатить готовый танк на Дворцовую площадь. Я поручаю вам начать работу. Создайте комиссию из военных инженеров, привлеките специалистов по паровым и бензиновым двигателям, свяжитесь с теми, кто строит гусеничные трактора в Америке и Европе. Пусть изучат, пусть экспериментируют. К работам над двигателем можно привлечь инженеров Путиловского завода. Если понадобится, то обратитесь к Гуляеву, тому самому горному инженеру, которого я уже рекомендовал для работ по академии. И ещё, – он посмотрел на Ванновского, – я хочу, чтобы все работы по танку велись в обстановке строжайшей секретности. Никто за пределами узкого круга не должен знать, что мы делаем. Если в Европе или в Японии узнают об этой идее раньше, чем мы создадим первый образец, они могут опередить нас. А я не хочу отдавать им это преимущество.

Ванновский медленно кивнул. Он всё ещё держал в руках эскиз и смотрел на него с тем смешанным выражением, которое бывает у человека, привыкшего к старым, проверенным методам войны и вдруг столкнувшегося с чем-то, что не укладывается в привычные рамки. Но спорить он не стал. Он уже понял за последние месяцы, что спорить с императором, когда тот говорит таким тоном, бесполезно и даже опасно.

– Ваше Величество, – сказал он, – я исполню ваше повеление. Но я должен предупредить, что создание такой машины потребует времени и немалых средств. Даже если мы найдём подходящий двигатель и ходовую часть, нам придётся решать множество технических задач, с которыми никто ещё не сталкивался.

– Я это понимаю, – ответил Кирилл. – Поэтому я не устанавливаю жёстких сроков. Но первый опытный образец я хочу увидеть не позднее, чем через три года. Этого времени достаточно, чтобы провести испытания двигателей, выбрать тип ходовой части, построить прототип и испытать его на полигоне. Деньги будут выделены. Работайте.

Он вернулся к столу, давая понять, что доклад окончен. Генералы поднялись, но Кирилл задержал их на мгновение.

– Господа, запомните главное. Нет толку в огромной армии, если она вооружена и обучена так же, как армии прошлого столетия. Война, которая придёт, – это будет война машин, проволоки, окопов, пулемётов. В ней победит не тот, у кого больше солдат, а тот, у кого лучше техника и кто умеет её применять. Именно поэтому мы строим новую академию, тайные школы, а теперь и танки. И всё вместе это и есть перестройка армии, о которой я говорил. Не починка старого, а создание нового. Ступайте.

Когда дверь за генералами закрылась, Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на Неву, освободившуюся ото льда. Он знал, что его идея с танками покажется многим сумасбродством. Он знал, что пройдут годы, прежде чем первая бронированная машина с лязгом выползет из цеха и двинется по полигону, давя кусты и оставляя за собой рваную колею. Но он знал и другое: те, кто первыми создадут танковые войска, будут диктовать условия на полях сражений. И он хотел, чтобы этими первыми были не немцы, не англичане, не японцы. Он хотел, чтобы ими были русские. А для этого нужно было начать сейчас, с этого эскиза, с этого разговора, с этой весны 1895 года.

Он сел за стол и, придвинув к себе чистый лист, написал ещё несколько строк, короткое поручение Витте: «Предусмотреть в бюджете будущего года отдельную статью на опытно-конструкторские работы по бронированным гусеничным машинам. Сумму обсудим отдельно». Он аккуратно присыпал лист песком, дождался, пока чернила высохнут, и убрал его в папку с грифом «Секретно». Начиналась новая глава в строительстве армии и, как всегда, времени на неё было отпущено куда меньше, чем хотелось бы.