Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18
Станки

Кирилл сидел над разложенными бумагами уже третий час, и стол его теперь напоминал штабную карту перед большим наступлением, только вместо позиций противника на ней были обозначены потребности. Потребности эти, сведённые в единую таблицу после совещаний с военным министром, с Макаровым, с Морозовым, со Столыпиным и с десятком других людей, выглядели как список желаний, за которым не поспевала никакая промышленность. Только что утверждённый проект Уральской академии требовал лабораторного оборудования, станков для опытных мастерских, точных приборов. Верфь на Мурмане, которую Макаров уже проектировал, нуждалась в токарных и фрезерных станках для обработки валов и винтов. Лесная фабрика, строящаяся под Архангельском, требовала паровых двигателей, лесопильных рам, сушильных камер. Танки, о которых он говорил с Ванновским, потребуют не только броневого листа, но и двигателей, и гусениц, и станков для их изготовления. Железные дороги требовали рельсопрокатных станов, вагонных мастерских, паровозных депо с поворотными кругами и подъёмными кранами. Армия требовала винтовок, пулемётов, орудий, снарядов, патронов и всё это требовало станков. Сотен, тысяч станков.

И вот тут, глядя на итоговую цифру, выведенную его собственным карандашом в углу страницы, он впервые за весь день позволил себе короткий, невесёлый смешок. Россия почти не производила станков сама. Три четверти всего механического оборудования, от паровых молотов до токарных станков, завозилось из-за границы: из Англии, из Германии, из Бельгии. Страна, положившая начало паровой машине стараниями Ползунова, страна, породившая Черепановых и Нартова, сидела на импортной технике, как младенец на горшке, и этого импорта катастрофически не хватало. А теперь, когда он задумал сразу несколько грандиозных строек, дефицит станков превращался в главное узкое горло, способное задушить все его планы скорее, чем любая война или любой заговор.

Он поднялся, подошёл к карте империи и долго стоял перед ней, переводя взгляд с запада на восток. Где-то там, в Красноярске, ещё только начинало строиться паровозное депо для Транссиба. Маленький поселок, которому суждено было стать гигантом машиностроения в другой истории. Где-то под Пермью уже дымили трубы старых чугунолитейных заводов, но станков они не делали, делали пушки, ядра, рельсы, топоры, лопаты. Москва, старый промышленный центр, обрастала текстильными фабриками и мелкими мастерскими, но настоящего станкостроительного завода не было и там. Вся география русского машиностроения сводилась к Петербургу с его Путиловским и Балтийским заводами, к Нижнему Новгороду, к нескольким точкам на Урале, а всё остальное пространство империи было в этом смысле пустыней.

Он вызвал к себе Витте и Гуляева, того самого инженера, которого недавно поставил во главе проектирования академии и который оказался человеком настолько толковым, что Кирилл начал привлекать его ко всем техническим вопросам. Когда они вошли, Витте, грузный и невозмутимый, и Гуляев, высокий, жилистый, с чумазыми от случайной работы в заводском цеху пальцами, Кирилл без предисловий разложил перед ними всё тот же лист с цифрами.

– Сергей Юльевич, Александр Павлович, – сказал он, – я свёл все наши потребности в станках на ближайшие десять лет. У меня вышло порядка пяти тысяч единиц различного оборудования. Это без учёта ещё не начатых проектов. А теперь скажите мне, сколько станков производят все заводы империи в год?

Витте, который держал в голове колоссальные массивы статистических данных, ответил почти сразу:

– Не более трёхсот, Ваше Величество. Около трёхсот станков в год, из которых две трети это простейшие токарные и сверлильные. Всё остальное мы ввозим из-за границы, и это обходится казне в миллионы рублей ежегодно.

– Именно, – Кирилл ткнул пальцем в цифру на бумаге. – Триста. А нужно в десять раз больше. И если мы не начнём производить их сами, то все наши планы: академия, верфи, фабрики, танки, железные дороги, упрутся в одну простую вещь: нам просто не на чем будет работать.

Он сделал паузу, давая им осмыслить масштаб проблемы, и продолжил:

– Я хочу построить три станкостроительных завода. Не мастерские, не цеха при существующих предприятиях, а полноценные, оснащённые по последнему слову техники заводы. Один в Москве, поближе к центральным рынкам и квалифицированным рабочим. Второй в Перми, на Урале, чтобы получать металл прямо с горных заводов и снабжать станками саму уральскую промышленность. Третий в Красноярске, чтобы обеспечить оборудованием строительство Транссиба и развитие Сибири. Заводы должны быть распределены равномерно, чтобы ни один регион империи не зависел от поставок с другого конца страны. Каждый завод должен выпускать полную номенклатуру: токарные, фрезерные, строгальные, сверлильные, шлифовальные станки, паровые молоты, прессы, всё вплоть до измерительного инструмента. И главное требование, станки эти должны быть не хуже немецких и английских. Если уж строить, то так, чтобы нашим заводам больше не нужно было кланяться иностранцам за каждую железку.

Гуляев, слушавший императора с тем напряжённым вниманием, с каким прирождённый инженер слушает техническое задание, подался вперёд и попросил разрешения говорить.

– Ваше Величество, задача, которую вы ставите, беспрецедентна. Никто в России ещё не строил станкостроительных заводов такого масштаба. Но задача эта выполнима. Позвольте мне изложить свои соображения по каждому из трёх пунктов.

Кирилл кивнул, и Гуляев, вынув из кармана неизменную записную книжку, принялся чертить пальцем по карте.

– Москва. Здесь у нас уже есть ремесленная база, есть опытные мастеровые, есть Ремесленное училище, которое готовит толковых выпускников. Главная проблема это подвоз металла. Москва стоит далеко от угля и руды. Но эту проблему решает железная дорога. Я предлагаю разместить завод в районе, прилегающем к Курско-Нижегородской ветке, чтобы и сырьё подвозить, и готовую продукцию отправлять по воде и по рельсам. Московский завод станет локомотивом для всей центральной промышленности.

– Пермь. Это Урал – металл, чугун, уголь. Старые заводы есть, но они примитивны. Новый станкостроительный завод должен стать ядром, вокруг которого перестроятся остальные. Я бы разместил его не в самой Перми, а чуть севернее, где есть свободные площади и близость к Каме. Оттуда станки можно будет отправлять и на юг, в Баку, и на восток, в Сибирь, и на запад, в центральные губернии.

– Красноярск. Это, пожалуй, самый смелый пункт. Красноярск сегодня это несколько тысяч жителей, пристань на Енисее и начало будущего железнодорожного моста. Но именно здесь, на мой взгляд, должен вырасти форпост машиностроения для всей Восточной Сибири. Транссиб пройдёт через Красноярск в ближайшие годы. Енисей это водная артерия не хуже Волги. Уголь есть в Кузнецком бассейне, руда в Хакасии. Завод в Красноярске будет стоить дороже двух других вместе взятых, но он даст толчок развитию всего региона. А развитие Сибири, насколько я понимаю, это одна из стратегических целей Вашего Величества.

Кирилл слушал Гуляева и чувствовал то особое, почти физическое удовлетворение, которое всегда возникало у него, когда разрозненные детали начинали складываться в единую картину. Три завода. Три точки на карте. Москва, Пермь, Красноярск. Это была не просто промышленная программа. Это была стратегия, которая должна была навсегда изменить экономическую географию империи.

Он вспомнил, как в прошлой жизни, ещё там, в Новосибирске, разбирал кейс одного уральского завода, который встал из-за отсутствия запчастей. Запчасти везли из Германии. Они шли морем до Петербурга, потом поездом через полстраны, и когда наконец прибывали на место, завод уже простаивал третий месяц. Убытки исчислялись миллионами. И тогда он, молодой ещё консультант, впервые всерьёз задумался о том, что такое зависимость от импорта. Не в теории, не в учебниках, а в реальной жизни, где из-за одной сломавшейся шестерни встаёт целое производство, и сотни людей сидят без дела, и графики срываются, и деньги утекают, как вода в песок.

Теперь он был не консультантом. Теперь он был императором, и зависимость целой страны от импортных станков виделась ему не частным случаем, а системной угрозой. Угрозой, сравнимой с неурожаем или с вражеским вторжением. Потому что враг мог не только бомбить заводы, он мог просто перекрыть поставки. И тогда вся промышленность, выстроенная на иностранном оборудовании, встанет разом, как встали те уральские цеха. Допустить этого было нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Он подошёл к карте и пальцем провёл по трём точкам: Москва, Пермь, Красноярск. Каждая из них была выбрана не случайно. Москва это близость к рынкам сбыта и к квалифицированным кадрам. Пермь это уральский металл, который не нужно везти за тысячи вёрст. Красноярск это форпост в Сибири, которая только начинала просыпаться. Если связать эти три точки железными дорогами, получится каркас, на который можно нанизывать всё остальное: машиностроение, приборостроение, оптику, электротехнику. Всё то, без чего не будет ни авиации, ни танков, ни подводных лодок.

Гуляев, сам того не зная, подтвердил его собственные расчёты. Но было в словах инженера нечто, что заставило Кирилла снова задуматься. Станки это только начало. Чтобы создать полноценную промышленность, нужны не только станки, но и люди, которые умеют на них работать. Инженеры, мастера, технологи. Технические училища при каждом заводе, о которых он говорил Витте, были не дополнением, а необходимым условием. Без них самые совершенные станки останутся мёртвым железом.

Он представил себе молодого парня, который сейчас, в 1895 году, сидит где-нибудь в деревенской избе и не умеет даже читать. Через десять лет этот парень должен стоять у токарного станка и вытачивать деталь с точностью до сотой доли миллиметра. И для этого нужно не просто построить завод. Нужно построить школу. Не одну, а десятки, сотни. По всей империи. От Варшавы до Владивостока. Это была задача такого масштаба, что у обычного человека опустились бы руки. Но Кирилл не был обычным человеком. Он знал, что большие задачи решаются не сразу, а шаг за шагом. И первый шаг вот эти три завода, вокруг которых со временем вырастут и училища, и лаборатории, и конструкторские бюро.

Он повернулся к Витте и Гуляеву. Взгляд его был спокоен, но в глубине глаз горел тот самый огонёк, который заставлял министров забывать о возражениях и браться за самые дерзкие проекты.

Кирилл слушал и мысленно отмечал: Гуляев не просто понял задачу, он её переосмыслил. Он говорил не о трёх заводах, а о трёх промышленных узлах, каждый из которых должен был стать точкой кристаллизации для огромных территорий. Именно это Кирилл и имел в виду, когда говорил о равномерном распределении.

– Хорошо, – сказал он, обращаясь уже к Витте. – Сергей Юльевич, ваше мнение.

Витте, который всё это время молча делал пометки в своей книжечке, захлопнул её и выпрямился.

– Ваше Величество, я не инженер, я финансист. Но я скажу вот что. Три завода, спроектированные по последнему слову техники, обойдутся казне в сумму порядка тридцати миллионов рублей. Это огромные деньги. Мы не можем взять их из текущих доходов, не урезая другие программы. Значит, надо либо занимать, либо искать новые источники. Занять мы можем у французов под гарантии государства. Но я бы предпочёл другой путь: привлечь частный капитал, как мы сделали с лесной фабрикой. Создать акционерное общество, в котором государство будет держателем контрольного пакета, а частные инвесторы внесут свои средства. Морозов, Нобели, Поляковы, все они ищут, куда вложить капиталы. Станкостроительный завод в Москве или на Урале это верная прибыль, потому что спрос на станки будет только расти. Дайте мне месяц, и я подготовлю предложения для промышленников.

– Месяца у вас нет, – спокойно ответил Кирилл. – У вас есть три дня, чтобы сформулировать основные принципы. После этого вы встречаетесь с Морозовым и остальными и докладываете мне о результатах. Одновременно я поручаю Гуляеву начать проектирование московского завода, он ближе всего, и там проще всего найти подрядчиков. Пермский проект начнём следующим, красноярский как только позволит Транссиб, но площадку резервируем уже сейчас. И вот ещё что, – он взял из папки ещё один лист, – я хочу, чтобы каждый из трёх заводов имел при себе техническое училище. Не школу грамоты, а настоящий техникум, где будут готовить рабочих и мастеров для станкостроения. Иностранных инженеров мы пригласим на первых порах, но через десять лет все инженеры на этих заводах должны быть русскими. И все станки, которые они выпускают, должны быть русскими – от первого винтика до последней шестерни.

Гуляев, записывавший за императором, вдруг остановился и поднял голову.

– Ваше Величество, позвольте один вопрос. Вы сказали станки не хуже немецких и английских. Но для этого нам нужны эталоны. Наши инженеры должны видеть, к чему стремиться. Я предлагаю закупить по одному экземпляру лучших станков каждого типа в Германии, Англии и Америке, разобрать их до винтика, изучить и на основе этого изучения разработать собственные модели. Не слепые копии, а именно собственные, с учётом наших условий и наших материалов. А то, что мы поймём в процессе, станет основой для стандартов, которых у нас пока нет.

Кирилл усмехнулся. В голове его мелькнула мысль, что за океаном сейчас, в 1895 году, некий Фредерик Тейлор только начинает свои опыты по научной организации труда, а Генри Форд ещё не построил свой первый автомобиль. Стандартизация, о которой говорил Гуляев, была тем самым принципом, который через двадцать лет сделает американскую промышленность первой в мире. И если Россия придёт к этому принципу сейчас, а не потом, у неё есть шанс не догонять, а идти вровень.

– Вы правы, Александр Павлович. Закупите образцы. Изучайте. Копируйте лучшее, изобретайте своё. Я дам вам все полномочия. Но помните: главный критерий не то, насколько наши станки похожи на заграничные, а то, насколько хорошо они работают. Если удастся сделать лучше, то делайте лучше. Если не удастся, то делайте не хуже. Но плохо не делайте никогда. Это мой приказ.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Витте и Гуляев поднялись тоже, но у дверей Кирилл задержал министра финансов на пару слов.

– Сергей Юльевич, я понимаю, что тридцать миллионов это очень много. Но вы лучше меня знаете, что станкостроение это основа всего. Без станков нет промышленности. Без промышленности нет армии. Без армии нет империи. Это не расходы. Это вложения, которые окупятся сторицей. Поэтому найдите деньги. И не затягивайте.

Витте кивнул, и в его умных глазах мелькнуло то самое выражение, которое Кирилл уже привык в нём видеть, а именно смесь профессионального скепсиса и подлинного энтузиазма, какой бывает у человека, которому поручают очень трудное, но очень важное дело.

Оставшись один, Кирилл ещё раз перечитал свои записи. Три завода. Три училища. Три промышленных центра. И всё это только для того, чтобы другие его проекты могли быть построены и оснащены. Но он знал, что без этого фундамента все его усилия окажутся замком на песке. Фундамент должен быть стальным. И теперь этот фундамент, пусть пока на бумаге, был заложен.

Он взял карандаш и медленно, тщательно вывел на чистом листе заголовок: «О строительстве государственных станкостроительных заводов в Москве, Перми и Красноярске». Затем, помедлив, добавил в скобках: «Основание». И принялся писать указ.

Глава 19
Товар

Вопрос денег, который Кирилл до поры отодвигал на второй план, занятый то армией, то академией, то станками, вновь встал перед ним во весь рост в начале августа 1895 года. Поводом послужила записка Витте, в которой министр финансов, со свойственной ему прямотой, извещал государя, что совокупные расходы на утверждённые проекты начинают обгонять доходы казны с той же неумолимостью, с какой паровоз, пущенный под уклон, обгоняет идущего пешком. Витте не бил тревогу, он был слишком опытен, чтобы паниковать из-за временного дефицита, но он ясно давал понять, что если не найти новых источников пополнения, то к концу десятилетия придётся выбирать: либо замедлять реформы, либо влезать в долги к французам и англичанам на условиях, которые они продиктуют. Ни того, ни другого Кирилл не хотел. Замедлять реформы означало терять темп, а темп был его главным союзником во всей этой грандиозной перестройке. Занимать же у иностранцев означало отдавать им рычаги влияния на русскую политику, а он слишком хорошо помнил из истории, чем закончилась зависимость от французских займов для царского правительства в другой реальности.

Он вызвал Витте для обстоятельного разговора, но не одного, а вместе с директором департамента торговли и мануфактур Ковалевским, тем самым сухим, педантичным человеком, который присутствовал ещё на совещании по лесной фабрике и чья способность помнить сотни цифр и названий производила впечатление даже на самого императора. Кирилл рассудил, что разговор о деньгах должен быть разговором не только о том, как их тратить и собирать, но и о том, как их зарабатывать. А зарабатывать государство может двумя способами: налогами, о которых они уже говорили, и торговлей, той самой внешней торговлей, которая пока что держалась на вывозе зерна и сырья, но могла, по его глубокому убеждению, стать чем-то гораздо большим.

Когда Витте и Ковалевский вошли в кабинет, Кирилл уже стоял у карты мира, которую накануне велел повесить на свободную стену. Карта была новенькая, отпечатанная в Лондоне, но уже утыканная флажками: красными отмечались страны, куда Россия продавала свои товары, синими те, откуда ввозила. Красных флажков было много, но все они группировались в основном вокруг Европы. Синих и того больше, и они покрывали почти всю карту, от американского континента до японских островов. Витте, едва взглянув на эту немую демонстрацию, улыбнулся уголком рта: он понял, что государь подготовился и что разговор будет долгим.

– Сергей Юльевич, Владимир Иванович, – произнёс Кирилл, когда оба расселись, – я хочу, чтобы мы сегодня поговорили не о том, как потратить деньги, а о том, откуда их взять. Причём взять не у собственного мужика, который и так платит подушную подать, и не у французских рантье, которые ссужают нам под проценты. Я хочу, чтобы Россия научилась зарабатывать на внешнем рынке. Мы сидим на богатствах, которые не видит ни одна другая страна, а торгуем так, словно мы захолустная провинция, вывозящая сырьё и ввозящая всё готовое. Я хочу это изменить. Поэтому спрошу вас прямо: что мы можем продавать миру такого, чего у нас в избытке, и как нам превратить это в золото?

Ковалевский, который пришёл с папкой, набитой статистическими таблицами, раскрыл её и начал с того, что было очевидным:

– Зерно, Ваше Величество. Это главный наш товар, и он останется таковым ещё долгое время. Россия кормит Европу: Германию, Англию, Нидерланды, Италию. В прошлом году мы вывезли почти на четыреста миллионов рублей хлеба, и это только официальный учёт. Но цена на зерно колеблется, конкуренция с Америкой и Аргентиной растёт, и если мы не начнём улучшать качество и снижать себестоимость, нас могут потеснить с рынка. Я бы предложил построить сеть элеваторов в портах и на узловых станциях, чтобы зерно не гнило под открытым небом и не теряло в весе при перевалке.

– Это разумно, – согласился Кирилл. – Но зерно это то, что у нас и так покупают. Я хочу понять, что мы можем продавать сверх того. Что мы можем предложить Европе и Азии такого, чего нет у других или что у нас получается лучше и дёшевле?

Витте, который до этого молча слушал, вмешался в разговор с той самой уверенностью, с какой говорил всегда, когда речь заходила о конкретных отраслях:

– Лес, Ваше Величество. Вы сами положили начало большой лесной фабрике, и это правильный шаг. Но кроме фабрики, которая будет выпускать готовую продукцию, у нас есть ещё гигантские запасы строевого леса, смолы, дёгтя, поташа. Всё это нужно в Европе для строительства флота, для пропитки канатов, для химической промышленности. Мы можем удвоить лесные доходы казны, если наведём порядок в лесном хозяйстве. Сейчас у нас леса казённые, но контроль за вырубкой слаб, а концессии часто раздаются за взятки. Нужно создать лесную инспекцию и поднять арендную плату до справедливого уровня.

– Я это помню, – кивнул Кирилл. – И лесная инспекция уже готовится. Но давайте двигаться дальше. Что ещё?

Ковалевский перевернул страницу.

– Нефть. Бакинские промыслы дают сейчас больше половины мировой добычи. Это колоссальное преимущество, но мы его почти не используем для внешней торговли. Основная часть бакинской нефти сжигается внутри страны, а за границу идёт в основном сырая нефть и мазут. Если мы построим нефтеперегонные заводы, способные выпускать керосин высокого качества, мы сможем потеснить американский «Стандард Ойл» не только в Европе, но и в Азии. Китай, Индия, Персия это огромные рынки для керосина, а мы к ним ближе, чем американцы.

Кирилл мысленно поставил галочку. Нефть была одним из тех ресурсов, которые в двадцатом веке станут важнее золота, и он знал, что контроль над нефтяными потоками это не только деньги, но и политика. Он уже поручил Нобелям расширять переработку, но теперь понял, что этого мало. Нужна государственная стратегия нефтяного экспорта, и поручить её следует тому, кто понимает и рынок, и политику одновременно.

– Продолжайте, – сказал он.

– Лён и пенька, – заговорил Ковалевский, входя во вкус. – Русский лён считается лучшим в мире. Из него делают парусину, канаты, верёвки, ткани. Весь британский флот ходит под парусами из русского льна, а канаты для него вьют из русской пеньки. Но мы продаём в основном сырец, а обработка происходит за границей. Если мы поставим льнообрабатывающие фабрики здесь и будем продавать готовую пряжу и полотно, доход вырастет втрое. То же касается кож. Россия это страна скота, у нас миллионы шкур, но почти все они уходят за границу сырыми. Кожевенные заводы это то, что мы можем построить в ближайшие годы, и они окупятся очень быстро.

Кирилл слушал перечисление привычных статей экспорта:зерно, лес, лён, пенька, кожи, – и в его голове складывалась не столько картина нынешнего положения дел, сколько его мрачное отражение в зеркале будущего. Он слишком хорошо помнил, чем заканчивается зависимость великой державы от сырьевого экспорта. Там, в оставленной им реальности, целые страны, обладавшие несметными природными богатствами, оставались бедными, потому что продавали нефть, а не бензин, круглый лес, а не мебель, зерно, а не муку. Вся добавленная стоимость, все рабочие места, все технологии оседали в других руках, в руках тех, кто покупал сырьё по дешёвке и продавал готовый продукт с наценкой в сотни процентов. Россия стояла на пороге этой же пропасти, сама того не осознавая. Пока казна радовалась каждому лишнему пуду проданного за границу зерна, где-то в Гамбурге или Манчестере из русской пшеницы пекли хлеб, который продавали втридорога. Из русского льна ткали полотно, которое возвращалось в Россию в виде дорогих простыней. Из русской нефти гнали керосин, который освещал улицы Берлина и Лондона, а русские деревни всё ещё сидели при лучине. Этот порочный круг нужно было разорвать. Не завтра, а сегодня. Именно поэтому он вызвал не только Витте, но и Ковалевского: ему нужен был не просто финансист, а человек, понимающий рынки. Пора было переходить от учёта того, что империя может продать, к планированию того, что она должна производить. Перестать быть кладовой Европы и стать её фабрикой.

Кирилл одобрительно кивнул и подошёл к карте. Его палец упёрся в Урал, затем скользнул в Сибирь.

– А что с металлами? Мы говорили о станках, о пушках, о рельсах. Но что мы можем продать из того, что у нас уже есть?

Ковалевский, сверившись с таблицами, ответил с той же точностью:

– Железо, чугун, медь, золото, платина. Урал даёт металл уже два столетия, но мы продаём его внутри империи, а за границу уходит сущий пустяк. Англичане охотно купят наше железо, если оно будет доставлено к портам по приемлемой цене. Но здесь мы упираемся в транспорт. Пока Урал не связан с Мурманом и с Петербургом дешёвыми путями, металл вывозить невыгодно. Вы строите Транссиб это прекрасно, но для экспорта металла нужны ещё и меридиональные дороги, идущие от Урала к северным портам. Без них мы заперты.

– Значит, будем строить дороги, – сказал Кирилл, словно это было чем-то само собой разумеющимся. – Но у меня есть к вам ещё один вопрос. Мы говорили о том, что Россия может продавать. А теперь я хочу спросить: кому? Кто наши главные покупатели сейчас, и кто может стать ими в будущем?

Теперь слово взял Витте. Он встал из-за стола, подошёл к карте и обвёл рукой Европу.

– Покупатель номер один это Германия. Она берёт у нас хлеб, лес, лён, кожи, руду. Но отношения с немцами двойственны: они наши главные торговые партнёры и одновременно главные военные соперники на континенте. Чрезмерная зависимость от германского рынка опасна. Если случится война, мы потеряем и торговлю, и доходы. Поэтому я бы советовал искать покупателей в других местах. Англия это крупнейший рынок для зерна и леса. Франция это политический друг, но торговля с ней невелика. Нидерланды, Бельгия, Италия берут зерно. А вот дальше идут рынки, которые мы почти не освоили: Скандинавия – ей нужен лес, уголь, хлеб. Балканы – оружие, металл, железнодорожное оборудование. Турция и Персия – ткани, керосин, сахар, металл. Китай – это гигантский, почти бесконечный рынок, на котором сейчас хозяйничают англичане и немцы. Но мы граничим с Китаем, у нас есть КВЖД, и мы могли бы продавать туда всё: от спичек до паровозов.

Кирилл переглянулся с Витте. Министр финансов, казалось, думал о том же: они оба только что услышали перечень возможностей, каждая из которых тянула на отдельную государственную программу. Лён, кожи, нефть, лес это были не просто товары. Это были рычаги. Рычаги, с помощью которых можно было перевернуть всю внешнюю торговлю империи, оторвать её от унизительной роли сырьевого придатка и превратить в полноценного промышленного игрока. Но для этого требовалось нечто большее, чем просто перечень. Требовалась воля. И эта воля у него была. Он не для того затевал все свои реформы, чтобы остановиться на полпути. Пора было переходить от слов к делу.

– Отлично, – Кирилл встал и начал мерить шагами кабинет. – Теперь слушайте, что мы будем делать. Я не хочу, чтобы Россия оставалась сырьевым придатком Европы. Мы должны продавать готовое, а не сырое. Поэтому параллельно с каждым новым заводом, с каждой фабрикой мы будем создавать экспортные конторы, которые станут искать покупателей за рубежом. Государство поддержит их кредитами и дипломатической помощью. Второе, я хочу создать особый фонд поддержки экспорта. Из него будут субсидироваться те отрасли, которые выходят на внешний рынок с готовой продукцией. Не сырьём, а именно готовой. Третье, мы пересмотрим тарифную политику. Тот, кто везёт за границу лес кругляком, пусть платит пошлину повыше. Тот, кто везёт доски, фанеру, мебель, то получит льготу. Пусть сама экономика подталкивает промышленников к переработке. Четвёртое, Балтика и Чёрное море у нас есть, но мы строим Мурман. Значит, нам нужен флот торговых судов, способных доставлять наши товары в любую точку мира. Не только иностранные пароходства, но и свои, русские. Пусть Макаров и министерство путей сообщения подумают, как это сделать. И, наконец, пятое, это ваша задача. Я хочу, чтобы вы, Владимир Иванович, подготовили полный обзор внешних рынков: что, кому, по какой цене, с какими конкурентами. Через месяц я жду у себя на столе этот документ. Он станет основой для нашей торговой стратегии.

Ковалевский записывал так быстро, что карандаш его скрипел, как мышь под половицей. Витте, напротив, не писал ничего, он стоял, сложив руки на животе, и в его глазах читалось то самое выражение, которое Кирилл видел у него всякий раз, когда министр финансов понимал, что очередной план императора означает для него новые бессонные ночи, но одновременно и новые возможности.

– Ваше Величество, – произнёс Витте после паузы, – я должен предупредить, что на всё это потребуются годы. Построить заводы, наладить переработку, создать флот, завоевать рынки, это не делается быстро. Но если вы готовы дать мне эти годы, я обещаю, что через десять лет российская внешняя торговля будет выглядеть иначе, чем сегодня. Мы перестанем быть бедным родственником Европы.

Кирилл посмотрел ему прямо в глаза. Он знал, что Витте прав насчёт сроков. Но он знал и другое: десять лет это ровно столько, сколько оставалось до первой большой войны в той, другой истории. И если Россия не встанет на ноги к этому сроку, она может не встать уже никогда.

– Времени у нас ровно столько, сколько мы сами себе дадим, Сергей Юльевич, – сказал он медленно. – Действуйте. И помните: каждый рубль, который мы заработаем на внешней торговле, это рубль, который пойдёт не французским банкирам, а нашим заводам, нашим школам и нашей армии. А теперь ступайте. И пришлите мне ведомость по нефтяным доходам. Я хочу понять, сколько мы теряем на том, что продаём сырую нефть вместо керосина.

Когда они ушли, Кирилл ещё долго стоял у карты, переводя взгляд с одного континента на другой. Россия на этой карте занимала почти половину суши, но её товары, те немногие товары, которыми она торговала, текли узкими ручейками в сторону Европы, а весь остальной мир был для неё почти недоступен. Он представил себе, как эти ручейки превратятся в полноводные реки, как русские пароходы повезут керосин в Китай, станки в Персию, доски в Англию, а обратно повезут золото, технологии и те самые знания, которых империи так недоставало. Это видение было дерзким, почти утопическим, но он знал, что оно достижимо, если не сбавлять темпа и не ошибаться в людях. А люди у него были такие, как Витте, как Ковалевский, как те купцы и промышленники, которые уже вложили деньги в лесную фабрику и теперь присматривались к новым проектам.

Он отошёл от карты и вернулся к столу. Там, среди бумаг, лежала записка Столыпина о ходе землеустроительных работ в первых пяти губерниях. Кирилл прочитал её, затем перевернул страницу и на обороте, свободном от текста, принялся набрасывать схему будущего экспортного банка – учреждения, которое станет давать кредиты тем, кто выходит на внешние рынки, и страховать их от неудач. Название он придумал тут же: «Российский экспортный банк». И пусть пока это была всего лишь идея на обороте чужой записки, он знал, что через год или два она воплотится в реальность, как воплощалось почти всё, что он задумывал в этом кабинете.