Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11
Казна

Витте явился в Аничков дворец в начале декабря, когда петербургская зима уже вступила в свои права: Невский засыпало мелкой ледяной крупой, с залива тянуло сырым, пронизывающим ветром, а окна дворцовых залов покрывались изнутри тонким, почти незаметным узором, который камердинеры каждое утро протирали фланелью. Он вошёл в кабинет государя с большой кожаной папкой под мышкой, той самой, в которой носил наиболее важные бумаги, и по его лицу, обычно довольно непроницаемому, Кирилл сразу понял, что разговор предстоит серьёзный. Они виделись почти ежедневно, но эта встреча была назначена особо, с пометкой «бюджет», и Витте, судя по тому, как долго он готовился, придавал ей не меньшее значение, чем сам император.

– Сергей Юльевич, – сказал Кирилл, поднимаясь из-за стола и жестом приглашая министра садиться, – я просил вас подготовить для меня полную картину доходов государственной казны. Не сводку, не справку, не выборку, а именно картину. Всё, что поступает в бюджет. Откуда. Сколько. В каких пропорциях. Я хочу понять не только цифры, но и то, что за ними стоит. Вы готовы?

Витте положил папку на край стола, но открывать не стал. Вместо этого он откинулся в кресле и сложил руки на животе, привычный жест человека, который привык докладывать устно, а к бумагам прибегать лишь тогда, когда нужно подтвердить сказанное цифрами.

– Ваше Величество, я готов, но должен предупредить сразу: картина, которую я вам представлю, не блестяща. Я не хочу сказать, что Россия бедна. Россия одна из богатейших стран мира по своим природным ресурсам, по территории, по численности населения. Но богатства эти извлекаются и используются далеко не полностью, а государственные финансы до сих пор устроены так, как они были устроены при вашем деде. Мы живём на доходы, которые собираем системой, не менявшейся в основе своей с середины столетия. Это не значит, что система плоха. Это значит, что она не поспевает за временем. И если вы действительно намерены проводить те преобразования, которые мы обсуждали, а я теперь уже не сомневаюсь, что намерены, то мы должны ясно понимать, на какие средства мы будем их осуществлять.

Кирилл кивнул. Он и сам думал об этом уже несколько недель, просматривая разрозненные отчёты, и с каждым новым документом его беспокойство росло. Бюджет Российской империи был устроен, с точки зрения современного управленца, почти примитивно: основную его часть составляли прямые и косвенные налоги, собираемые с податного населения, плюс доходы от казённых предприятий и имуществ. Никакой сложной системы перераспределения, никакого инвестиционного планирования, никакого даже отдалённого подобия того, что в двадцатом веке назовут бюджетом развития. Казна пополнялась и тут же тратилась, в основном на армию, флот, государственный аппарат и обслуживание долгов. И в этой схеме не было заложено ресурса для великого рывка, который он задумал.

– Начинайте, Сергей Юльевич. Я слушаю.

Витте раскрыл наконец папку, но по-прежнему не зачитывал из неё, а лишь изредка заглядывал в свои заметки, как заглядывает лектор в конспект, чтобы не сбиться, а не чтобы вспомнить.

– Главный источник доходов казны, Ваше Величество это косвенные налоги. Они дают примерно половину всех поступлений. Акцизы на сахар, на табак, на керосин, на спички и, превыше всего, на спиртное. Питейный акциз это наш главный кормилец, как ни горько это звучит. Почти треть всех косвенных сборов это водка. Крестьянин, рабочий, мещанин, покупая чарку, пополняет государственную казну, и в этом смысле бюджет Российской империи держится в значительной степени на народном пьянстве. Я не моралист, Ваше Величество, я финансист, и я говорю это без осуждения, но с констатацией факта.

Он помолчал, давая императору осмыслить сказанное, и продолжил.

– Помимо питейного акциза, значительные суммы дают таможенные пошлины. Здесь у нас картина более отрадная, потому что протекционистская политика вашего покойного родителя, которую мы с ним вместе выстраивали, позволила заметно увеличить сборы. Ввозимые из-за границы товары облагаются пошлиной, и это даёт казне около ста пятидесяти миллионов рублей в год. Но здесь кроется и ловушка: чем больше мы повышаем пошлины на готовую продукцию, тем дороже она становится для внутреннего потребителя, и тем больше стимулов у иностранцев строить заводы внутри России, что, с одной стороны, хорошо для промышленности, а с другой уменьшает поступления от пошлин в будущем. Это сложный баланс, который нужно постоянно корректировать. Пока он работает в нашу пользу, но нужно понимать, что это не вечный источник.

Кирилл слушал, откинувшись в кресле и сцепив пальцы перед лицом. Он знал эту диалектику пошлин не из учебников, а из собственной практики: точно так же на его предприятиях приходилось балансировать между импортозамещением и таможенной защитой, и он понимал, что Витте видит эту проблему глубже большинства своих современников. Это обнадёживало.

– Прямые налоги, – продолжал Витте, загибая пальцы, – дают примерно четверть бюджета. Это подушная подать, которой мы до сих пор облагаем крестьян, поземельный налог, промысловый налог с торговых и промышленных заведений, сборы с недвижимости в городах. Подушная подать налог архаичный, несправедливый и, я бы сказал, экономически бессмысленный. Его ввёл ещё Пётр Алексеевич, и с тех пор мы его не отменяли, хотя все понимают, что он тормозит развитие и давит на самых бедных. Но отменить его сразу нельзя это выбьет из бюджета огромную дыру. Нужно думать, чем его заменить.

– И вы уже думаете, – сказал Кирилл не вопросительно, а утвердительно.

Витте кивнул:

– Думаю. Подоходный налог – вот что могло бы заменить подушную подать в конечном счёте. Но введение подоходного налога в России это задача на годы вперёд. У нас нет кадастра, нет системы учёта доходов, нет даже привычки декларировать свои заработки. Богатые люди: дворяне, купцы первой гильдии, промышленники, платят налоги лишь косвенно, через те же акцизы и пошлины. Их прямые доходы почти не затрагиваются казной. Это несправедливо, но менять это нужно осторожно, иначе мы настроим против себя тех самых людей, на чьи капиталы вы рассчитываете, проводя индустриализацию.

Он перевернул страницу в папке и заговорил о следующей статье, о казённых доходах. Железные дороги, принадлежавшие государству, приносили около ста миллионов в год, но значительная часть этих денег тут же уходила на их же содержание. Почтовая и телеграфная службы были стабильно убыточны, хотя их стратегическое значение никто не оспаривал. Казённые заводы: оружейные, пороховые, судостроительные давали продукцию, но не доход, потому что работали по себестоимости или даже ниже, выполняя государственные заказы. Лесные угодья, принадлежавшие казне, сдавались в аренду за смехотворные деньги. Недра вообще почти не приносили дохода, потому что горная подать была установлена в таких размерах, которые делали её скорее символической. И, наконец, последним по порядку, но не по значимости, был доход от винной монополии, которая только начинала вводиться в отдельных губерниях и которую Витте считал одним из главных резервов для пополнения казны в будущем.

Кирилл слушал его уже второй час и, чем дольше слушал, тем яснее становилась картина. Это была не просто финансовая система. Это был слепок с самой России, страны, которая жила по инерции, питаясь от доходов, добытых самым простым и самым разрушительным способом: выжимая из крестьян последние гроши через водку и подушную подать. Доходы казны составляли около полутора миллиардов рублей в год, сумма по тем временам огромная, но недостаточная для тех задач, которые он перед собой ставил. Индустриализация требовала миллиардных вложений. Перевооружение армии сотен миллионов. Строительство железных дорог, портов, академий, школ ещё столько же. И всё это одновременно, а не по очереди.

Он поднялся, давая знак Витте, что доклад окончен, и прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. За окнами, в серой декабрьской мгле, за снежной пеленой, угадывались контуры города, который когда-то был столицей империи, а теперь становился штабом великой перестройки.

– Сергей Юльевич, – произнёс он наконец, – вы нарисовали мне ясную картину. Я благодарен вам. Теперь слушайте, что я думаю по этому поводу. Первое. Питейный акциз мы не отменим, но структуру его изменим. Я хочу ускорить введение государственной винной монополии. Продажа спиртного должна стать исключительно казённым делом. Это даст нам, по вашим же прикидкам, дополнительно до двухсот миллионов в год. Но одновременно с этим мы начнём ужесточать контроль за качеством и постепенно снижать градус народного пьянства, не проповедями, а экономическими мерами: повышением цены на крепкое спиртное и понижением на слабое, расширением сети чайных и столовых, борьбой с подпольным производством. Я не хочу, чтобы моя казна держалась только на водке. Это позор для государства, и мы должны из этого позора постепенно выходить.

Витте, записывавший за государем в свою неизменную книжечку, поднял бровь, но ничего не сказал. Он и сам понимал, что питейный доход это палка о двух концах, и то, что император осознаёт проблему, было хорошим знаком.

– Второе, – продолжил Кирилл. – Подушная подать должна быть отменена. Не завтра, но в течение ближайших пяти лет. Взамен её мы введём подоходный налог, начав с богатых сословий и постепенно распространяя его на всех, кто получает доход выше определённого уровня. Я понимаю, что это встретит сопротивление. Наплевать. Те, кто имеет доходы, должны делиться с государством, которое эти доходы защищает. Это не социализм, Сергей Юльевич, это просто здравый смысл. Кроме того, нужно пересмотреть промысловый налог. Он должен стать прогрессивным: мелкие лавочники и кустари пусть платят меньше, крупные фабриканты больше. Не разорительно, но ощутимо.

– Третье – таможня. Здесь вы лучше меня знаете, что делать. Но общее направление таково: сохранять протекционизм для развивающихся отраслей, но не душить им те сектора, которые уже встали на ноги. Если наш завод производит рельсы не хуже немецких и по сравнимой цене, зачем нам ограждать его от конкуренции? Пусть конкурирует. Это заставит его снижать издержки и повышать качество. А вот там, где мы ещё слабы, точное машиностроение, оптика, химия, там пошлины должны быть высокими. И одновременно с этим мы должны стимулировать иностранцев строить заводы у нас, а не ввозить готовую продукцию. Вы упомянули это как ловушку, я вижу в этом, напротив, возможность. Пусть приходят со своими капиталами и технологиями. Земли у нас много. Рабочих рук тоже. Условия создадим лишь бы строили.

– Четвёртое – казённые земли и недра. Это отдельная тема, Сергей Юльевич. Мы сидим на золоте, на угле, на нефти, на лесе и не получаем с этого почти ничего. Горная подать это смехотворно. Я хочу, чтобы вы подготовили новое горное уложение, которое даст казне справедливую долю от добычи всех полезных ископаемых. И одновременно упростит процедуру получения концессий на разведку. Пусть люди ищут руду, уголь, нефть. Если найдут, то казна получит свой процент, а нашедший своё вознаграждение. Это развяжет геологическую разведку, которая сейчас почти спит.

Он остановился и повернулся к Витте. Тот уже не записывал, он просто смотрел на императора, и в его взгляде читалось то самое выражение, которое Кирилл замечал у него всякий раз, когда разговор заходил дальше обычных министерских дел. Это было смесь уважения, удивления и чего-то похожего на азарт, азарт игрока, который сел за стол с достойным противником.

– И наконец, пятое. – Кирилл подошёл к окну и сказал, не оборачиваясь: – Мы должны начать копить. Не так, как копили при покойном отце – ссыпая золото в подвалы и не пуская его в оборот. Мы должны создать резервный фонд, неприкосновенный запас, который позволит нам пережить войну или кризис без катастрофы. Золотой рубль, который вы вводите, – это хорошо. Но кроме золотого рубля нам нужно золото в казне. Не бумаги. Не обязательства. Реальное золото. И пусть каждый министр знает: как только в бюджете образуется дефицит, мы не будем печатать бумажки и занимать у иностранцев, пока не исчерпаем внутренние резервы. Государство живёт по средствам. Это мой принцип. И я хочу, чтобы он стал принципом всех, кто служит короне.

Он отложил ведомость и прошёлся по кабинету. Слова Витте всё ещё звучали в ушах: питейный акциз, подушная подать, таможенные пошлины, они испытанные, надёжные, но до отчаяния архаичные источники. Он понимал то, чего министр финансов, при всём своём блеске, кажется, до конца не осознавал: золотой рубль, который они вводили, был палкой о двух концах. С одной стороны, он давал доверие европейских банкиров и стабильность внешней торговли. С другой намертво привязывал каждый потраченный рубль к золотому запасу, который невозможно было увеличить мгновенно. Чтобы построить завод, нужно было либо добыть золото из земли, либо взять его в долг у французов, либо третий путь, пока ещё смутный: заставить внутренний рынок поверить в бумагу, обеспеченную не металлом, а землёй, лесом, будущей прибылью. Но для этого нужно было сначала эту прибыль создать. Замкнутый круг. Он знал, что однажды, лет через десять, может, пятнадцать этот круг придётся разорвать. Не отказываясь от золота совсем, но построив рядом с ним суверенную кредитную систему, работающую на внутренние ресурсы. Но до того дня предстояло балансировать. Осторожно, как канатоходец над пропастью. И первый шаг сделать так, чтобы французские деньги не стали французским диктатом.

Он замолчал. В кабинете стало тихо, только в камине потрескивали дрова, да где-то далеко, на кухне, перекликались дворцовые слуги. Витте закрыл свою книжечку и спрятал её в карман сюртука. Потом поднялся, грузный, но всё такой же полный энергии и сказал спокойно, без подобострастия:

– Ваше Величество, за те годы, что я служу короне, я видел разных монархов. Я видел вашего деда, великого реформатора, который боялся собственных реформ. Я видел вашего отца, который был честен и твёрд, но не любил перемен. Вы не похожи ни на того, ни на другого. Вы смотрите на государство как на большое хозяйство, а на казну как на бюджет этого хозяйства. Я не знаю, откуда у вас этот взгляд, но он мне понятен. Я сделаю всё, что вы перечислили. Но разрешите мне сказать вам прямо: если вы хотите провести все эти реформы одновременно, вам понадобится не один Витте, и не два, и не три. Вам понадобятся десятки людей, которые мыслят так же и которые не будут бояться. Таких людей у нас пока мало. Я найду их. Но на это нужно время.

Кирилл обернулся и посмотрел ему прямо в глаза.

– Время у нас есть, Сергей Юльевич. У нас есть годы. Но эти годы пролетят быстрее, чем нам кажется. Поэтому начинайте сейчас. Сегодня. С этой минуты. Пусть ваши люди работают над винным уставом, над горным уложением, над промысловым налогом. Я подпишу всё, что будет готово. А насчёт людей, то ищите. Я тоже буду искать. И если найдёте толкового человека, который не боится работы и не берёт взяток, ведите его ко мне. Я сам с ним поговорю. Мы построим новую Россию, Сергей Юльевич. И бюджет у неё будет такой, что наши потомки не поверят, что мы начинали с полутора миллиардов и питейного акциза.

Витте поклонился, на сей раз не формально, а так, как кланяются равному равные, и вышел. А Кирилл ещё долго стоял у окна, глядя на заснеженный Петербург, и думал о том, что в этом городе, выстроенном на костях и немецких чертежах, ему предстоит сделать то, чего не делал ещё никто: превратить Россию из страны-должника в страну-кредитора, из аграрной провинции Европы в промышленного гиганта. И что первый шаг к этому это знание. Знание того, сколько у тебя денег, откуда они берутся и куда уходят. Теперь он это знал. И теперь можно было двигаться дальше.

Глава 12
Лес

Идея созрела у него не в кабинете, не за картами и не за чтением министерских сводок, а во время одного из тех недолгих выездов за город, которые он позволял себе всё реже и которые с каждым разом всё больше напоминали ему о том, что он, в сущности, почти не знает страны, доставшейся ему под власть, знает её только умозрительно, статистически, но не чувственно, не той частью души, которая просыпается, когда видишь не цифру лесных запасов в миллионах десятин, а сам лес, живой, огромный, шумящий под ветром, уходящий за горизонт сплошной зелёной стеной. В тот день поезд, следовавший из Петербурга в Гатчину, по технической причине замедлил ход на перегоне, и Кирилл, выглянув в окно, увидел бесконечные штабеля брёвен, тянувшиеся вдоль насыпи. Штабеля, сложенные, судя по их виду, ещё прошлой весной, а теперь почерневшие от дождей, покрытые мхом и, вероятно, обречённые на медленное гниение. Он тогда долго смотрел на эти залежи, потом перевёл взгляд на карту, лежавшую перед ним на столике, и в голове его, словно щёлкнув, сомкнулись несколько разрозненных мыслей в одну.

Россия обладала колоссальными лесными богатствами, такими, каких не было ни у одной другой европейской державы, вместе взятой. Леса покрывали огромные пространства от Финляндии до Урала и от Архангельска до Волыни. Но использовались эти богатства преступно, почти варварски. Лес рубили без плана, без лесовосстановления, гнали за границу кругляком, тем самым сырым, необработанным кругляком, который в Англии и Германии превращали в мебель, в доски, в фанеру, в оконные рамы и продавали с наценкой в десятки раз, а Россия получала лишь крохи, достаточные для того, чтобы лесопромышленники могли купить себе очередной особняк в Петербурге, но совершенно недостаточные для того, чтобы наполнить государственную казну и дать заработок сотням тысяч людей. Это была та же история, что и с зерном, что и с рудой: страна торговала сырьём, а добавленная стоимость оседала за границей. И это было не просто экономической проблемой. Это было стратегической уязвимостью, от которой нужно было избавляться как можно скорее.

По возвращении в Петербург он вызвал к себе сразу трёх человек: Витте – чтобы обсудить финансовую и налоговую сторону дела, министра земледелия и государственных имуществ Ермолова – чтобы понять, что происходит с лесным хозяйством империи, и начальника департамента торговли и мануфактур Ковалевского – чтобы прикинуть, какой спрос на готовую лесную продукцию существует на европейских рынках и кто является главными конкурентами. Разговор получился долгим, временами острым, и к его концу Кирилл уже твёрдо знал, что делать.

Российский лесной экспорт на девять десятых состоял из сырого кругляка и пиловочника. Древесину не сушили как следует, не сортировали, не обрабатывали, просто пилили на брёвна и везли за границу. При этом в Европе, особенно в Англии, Германии и Нидерландах, спрос на готовую продукцию из дерева был огромен и продолжал расти: строился флот, расширялись города, требовалась мебель, оконные и дверные блоки, паркет, отделочные материалы, деревянные части для вагонов и пароходов, телеграфные столбы, шпалы, бочки, ящики. И всё это Россия могла бы производить сама, если бы вложилась в переработку. Но для этого требовалось нечто, чего у империи пока не было: крупная, современная, механизированная фабрика, способная перерабатывать лес в промышленных масштабах и выпускать продукцию стабильного, европейского качества.

Государство не могло построить такую фабрику в одиночку, вернее, могло, но это означало бы отвлечь огромные средства от других неотложных проектов, таких как Транссиб или перевооружение армии. Кроме того, Кирилл прекрасно понимал, что казённые заводы почти всегда менее эффективны, чем частные, по причинам, которые не зависят от формы собственности, а коренятся в самой природе бюрократического управления. Значит, нужно было привлечь частный капитал. Но не в той форме, в какой это делалось до сих пор, когда один промышленник строил одну лесопилку и конкурировал с соседом за рынок сбыта, а в форме крупного, акционерного, чуть ли не общенационального предприятия, которое объединило бы усилия и капиталы сразу нескольких крупных игроков, дало бы им гарантированную прибыль и одновременно послужило бы локомотивом для всей лесной отрасли.

И вот, в середине декабря, когда петербургская зима окончательно вступила в свои права и Невский укутался в снежные сугробы, Кирилл собрал в Аничковом дворце то, что сам про себя называл «совещанием толстосумов». Приглашения были разосланы через министерство финансов: император просит господ промышленников пожаловать для обсуждения государственно-важного дела, касающегося лесоторговли. Отказаться от такого приглашения не мог никто, ни из почтения к трону, ни из делового любопытства, ни из опасения, что неявившийся упустит что-то важное и потом кусает локти.

В назначенный час в малую приёмную Аничкова дворца вошли одиннадцать человек. Это был цвет российского промышленного капитала: Савва Морозов, сухощавый, нервный, с лихорадочным блеском в глазах, за которым угадывались и острый ум, и опасная склонность к радикальным идеям; Людвиг Кноп, остзейский немец, прижимистый и основательный, создавший целую империю по торговле лесом и оборудованием для текстильных фабрик; братья Нобели, уже развернувшие нефтяной бизнес в Баку, но имевшие значительные интересы и в лесном деле; представители семейства Поляковых – железнодорожные подрядчики, привыкшие к огромным масштабам и огромным рискам; несколько крупных вологодских и архангельских лесопромышленников, чьих имён Кирилл до этого дня не знал, но кого Витте аттестовал как «серьёзных и надёжных». Все они расселись за длинным столом, переглядываясь с тем насторожённым ожиданием, которое бывает у людей, приглашённых на деловую встречу, чья цель им ещё не объявлена.

Кирилл вошёл без свиты, в простом сюртуке, с папкой бумаг в руках, и поздоровался коротко. Он не стал тратить время на церемонии. Подойдя к столу, он развернул карту северной России и начал говорить, с того самого, с чего начинал всегда, когда хотел, чтобы его поняли правильно.

– Господа, я собрал вас здесь потому, что Россия это крупнейший лесной собственник в мире, а торгует она своим лесом, как бродячий старьёвщик тряпьём: отдаёт сырьё за копейки, чтобы на эти копейки покупать то, что сделано из нашего же леса за границей. Положение это, с точки зрения государственного хозяйства, нелепое и унизительное. Я намерен его изменить. Не указами и не запретами, а созданием такого предприятия, которое сделает переработку леса выгодной, а вывоз кругляка просто глупым. И я предлагаю вам, лучшим промышленникам империи, стать соучредителями этого предприятия.

Он коротко изложил им суть замысла: построить на русском Севере, в районе Архангельска, большую лесоперерабатывающую фабрику. Не лесопилку, не кустарную мануфактуру, а именно фабрику: с паровыми сушильными камерами, с механизированными станочными линиями, с собственной электростанцией, с подъездными путями и причальными стенками для погрузки готовой продукции прямо на морские суда. Фабрика должна выпускать не только доску и брус, но и фанеру, паркетную клёпку, оконные и дверные блоки, мебельный щит, ящичную тару, телеграфные столбы, шпалы, всё то, что сейчас закупается Европой у Скандинавии и отчасти у Австро-Венгрии. Рынок сбыта: Франция, Англия, Нидерланды, Германия, Дания, возможно, даже Средиземноморье. Объём инвестиций он оценивал примерно в пятнадцать-двадцать миллионов рублей на первом этапе, сумма по тем временам огромная, но не фантастическая, вполне сопоставимая с тем, что те же люди вкладывали в железные дороги или нефтяные промыслы.

Реакция в зале была именно той, какой он ожидал. Промышленники молчали, но молчание это было разным. Савва Морозов нервно постукивал пальцами по столу, и в глазах его уже загорался тот самый огонёк, который Кирилл замечал у людей, склонных бросаться в большие проекты. Кноп слушал с каменным лицом, но карандаш в его руке уже начал выводить на полях блокнота какие-то цифры: предварительные расчёты, которые он, потомственный торговец лесом, производил в уме быстрее любого министерского счетовода. Нобели перешёптывались, явно прикидывая, можно ли совместить лесное дело с их нефтяными интересами. Вологодские и архангельские купцы сидели нахохлившись: они понимали, что если такое предприятие будет построено, то им придётся либо вливаться в него, либо уходить с рынка, и перспектива эта их одновременно и пугала, и манила.

Первым заговорил, как ни странно, не Морозов и не Кноп, а один из архангельских купцов первой гильдии: плотный, бородатый, с натруженными руками, какие бывают не у конторских сидельцев, а у людей, которые сами когда-то стояли на лесоповале.

– Ваше Величество, дозвольте слово простое сказать. Мы тут все люди деловые, казённые бумаги читать обучены. Вы предлагаете дело великое, спору нет. Но у меня вопрос: а куда мы будем сбывать всё это? Немцы, голландцы, англичане, они ведь тоже не дураки. У них свои лесопилки, свои фабрики. Чем мы их покупателя возьмём? Ценой? Качеством? Или, прости господи, скидками?

Кирилл выслушал его с тем спокойным вниманием, с каким привык выслушивать вопросы на производственных планёрках. Вопрос был резонный, деловой, и он заслуживал такого же делового ответа.

– Ценой и качеством одновременно, – ответил он. – У нас есть три преимущества, которых нет у скандинавов и у немцев. Первое, это дешёвый лес. Сырьё у нас стоит в три-четыре раза дешевле, чем в Швеции, и в пять раз дешевле, чем в Пруссии, потому что лес у нас казённый и концессию мы дадим участникам предприятия на льготных условиях. Второе, это дёшевая рабочая сила. Рабочие на нашем Севере получают меньше, чем в Европе, и если мы дадим им нормальные условия, они будут работать не хуже, а лучше. Третье, это дешёвая энергия. В Архангельске можно поставить электростанцию на торфе или на отходах производства, и киловатт обойдётся в копейки. Если мы построим современную фабрику, где всё механизировано, а я настаиваю на том, чтобы это была самая современная фабрика в Европе, то себестоимость нашей продукции будет на двадцать-тридцать процентов ниже, чем у любого конкурента. При том же качестве, конечно. А качество мы обеспечим технологиями и контролем.

Он обвёл взглядом собравшихся и увидел, что цифры доходят до них. Промышленники были люди сметливые, считать умели. Двадцать процентов снижения себестоимости при равном качестве означали, что можно либо завоевать рынок, либо иметь сверхприбыль, либо и то и другое одновременно.

– Теперь о том, как мы это сделаем, – продолжил он. – Я не предлагаю вам строить за свой счёт и на свой страх и риск. Государство возьмёт на себя подведение железной дороги к месту будущей фабрики, постройку причальных стенок и дноуглубительные работы в порту. Это примерно треть от общей сметы. Остальное – ваше. Вы создаёте акционерное общество, вносите капиталы, избираете правление. Государство получит в этом предприятии долю, не контрольную, чтобы не давить на вас, но достаточную, чтобы казна получала свою часть прибыли. Витте уже подготовил проект указа, освобождающий такое предприятие от ряда налогов на первые пять лет. И, наконец, мы обеспечим заказами. Все казённые поставки деревянных изделий: для армии, для флота, для почты, для телеграфа, для железных дорог, для строительства – будут идти через эту фабрику. Вы получаете гарантированный рынок сбыта внутри страны, а на внешнем зарабатываете сами. Схема, мне кажется, выгодная.

Савва Морозов, который до этого момента слушал молча, вдруг подался вперёд и, перебивая протокол, заговорил быстро, страстно, почти нервно, но с той цепкостью ума, которая делала его одним из лучших промышленников эпохи.

– Ваше Величество, я скажу вам прямо: я в деле. Я готов внести два миллиона рублей личного капитала прямо сейчас, не дожидаясь подписей остальных. Но у меня есть условие. Фабрика должна быть не просто большая, это должен быть образец. Если уж мы строим, то строим лучшее, что есть в Европе. Вы сказали про качество, я хочу, чтобы на каждой доске, на каждой паркетине стояло клеймо, которое будет значить, что это русское изделие и оно не хуже, а лучше любого импортного. Мы должны создать марку. И пусть через десять лет в Европе знают, что русский паркет это не дешёвка с востока, а высокий класс. Я готов вложить в это деньги и душу.

Кирилл, глядя на Морозова, мысленно поставил себе галочку. Он знал, что Морозов человек увлекающийся, но увлекающийся в правильную сторону. Его участие в проекте означало не только деньги, но и ту энергию, без которой любое предприятие, даже самое перспективное, рискует угаснуть в бюрократической рутине. Если Морозов возьмётся за дело с той же страстью, с какой строил свои текстильные фабрики, то через несколько лет архангельская лесная фабрика действительно может стать образцом.

Вслед за Морозовым подал голос и Людвиг Кноп, осторожный, медлительный, но именно потому веский.

– Я, Ваше Величество, всю жизнь торговал лесом. Я знаю этот рынок. Знаю, как покупают немцы: они хотят стабильных поставок. Скандинавы могут дать стабильность, у них всё налажено. Мы, если построим фабрику, должны будем дать стабильность такую же или лучше, иначе нас просто не воспримут всерьёз. Я готов вступить в дело и внести миллион. Но я хочу, чтобы управлял фабрикой не чиновник, а инженер. И не русский только, а тот, кто уже строил такие заводы в Европе. Надо выписать немца или шведа и дать ему все полномочия. Иначе мы будем вариться в собственном соку.

Кирилл кивнул. Он и сам думал о том же: на первых порах, пока не воспитают своих специалистов, придётся приглашать иностранных инженеров. Так делали в своё время и немцы, и японцы. Ничего зазорного в этом не было.

Прения продолжались ещё около двух часов. Купцы спорили, задавали вопросы, сомневались в мелочах, но чем дальше, тем яснее становилось, что сомнения эти касаются уже не самого дела, а деталей: как делить акции, как учреждать правление, где брать рабочих и как доставлять продукцию зимой, когда Белое море замерзает. Это были правильные, здоровые споры, которые свидетельствовали о том, что проект принят и что собравшиеся мысленно уже начали в него вкладываться. И когда, наконец, Кирилл закрыл совещание, он знал, что дело сделано.

Витте, который всё это время сидел в углу и почти не вмешивался в разговор, после ухода промышленников подошёл к императору и сказал вполголоса:

– Ваше Величество, разрешите заметить, что если бы вы сами были промышленником, у вас бы уже сейчас было состояние, сравнимое с иным бюджетом средней европейской державы. Вы продали им идею так, как не всякий коммивояжёр сумеет.