Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 7
Тот, кто строит

Сергей Юльевич Витте прибыл в Ливадию на четвёртый день после кончины Александра III, и прибытие его было обставлено той особой, почти незаметной для постороннего глаза торжественностью, какую новый государь счёл необходимым придать этому событию. Витте был встречен не просто как министр, вызванный для доклада, а как человек, которого ждали, с экипажем, поданным к самому вокзалу в Севастополе, с сопровождением, с приготовленными покоями в одном из флигелей ливадийской усадьбы и с запиской от государя, в которой значилось, что аудиенция назначена на следующее утро, в девять часов, и что Его Величество просит Сергея Юльевича не утомляться с дороги, но и не откладывать разговор далее назначенного времени. Витте, который за свою долгую и бурную карьеру привык к самым разным формам августейшего внимания: от демонстративного одобрения до глухого, тянущегося месяцами равнодушия, оценил и тон, и содержание этой записки с проницательностью старого царедворца. Он понял, что его вызвали не для проформы и не для того, чтобы выслушать очередной доклад о состоянии финансов. Его вызвали для чего-то гораздо более серьёзного.

Он провёл ночь в приготовленных для него комнатах, и никто из придворных, за исключением камердинера, принёсшего ужин, его не беспокоил. Это тоже было частью обдуманного плана: Кирилл, памятуя о том, как сам он в первые часы своего пребывания здесь страдал от отсутствия информации и от назойливого внимания родственников, решил дать Витте время осмотреться, собраться с мыслями и, возможно, навести те неформальные справки о настроениях в Ливадии, которые любой умный министр неизбежно наводит, оказавшись в новом для себя окружении. К утру Витте, надо полагать, уже знал от прислуги или от кого-то из чинов сопровождения, что новый государь не чета прежнему в смысле манеры управлять, что он говорит мало, слушает внимательно, не советуется с великими князьями и, судя по всему, не намерен делить власть ни с кем. Эти сведения, несомненно, настроили министра на тот самый лад, который требовался Кириллу для предстоящего разговора.

Они встретились не в парадном кабинете, а в той самой комнате с окнами на море, где Кирилл проводил большую часть времени. Стол был завален бумагами, картами и чертежами, среди которых глаз Витте, привыкший к цифрам и документам, мгновенно выхватил несколько листов, исписанных убористым, ещё не вполне устоявшимся почерком нового императора. Подали чай: крепкий, чёрный, без сахара, тот самый, который Кирилл предпочитал всем прочим напиткам. Сели друг напротив друга, и в этой первой, ещё не заполненной словами паузе оба, вероятно, оценивали друг друга заново.

Витте выглядел так, как и полагалось выглядеть человеку, который уже в сорок с небольшим лет стал министром финансов крупнейшей империи мира. Высокий, грузный, но не рыхлый, с крупными чертами лица, с тяжёлым подбородком и умными, цепкими глазами, он производил впечатление человека, который привык работать много и жёстко, не прощая ни себе, ни другим ни лени, ни глупости. От него исходила та особая энергия, которую Кирилл за свою жизнь научился распознавать безошибочно, энергия управленца-практика, строителя, человека, которому доставляет удовольствие сам процесс превращения хаоса в порядок. Именно такой человек и был нужен ему сейчас, не придворный льстец, не идеолог, не догматик, а строитель, способный понять замысел в целом и разложить его на конкретные, исполнимые поручения.

– Сергей Юльевич, – начал Кирилл, когда чай был разлит, а двери плотно притворены (чтобы никто не подслушал), – я пригласил вас сюда не для того, чтобы выслушивать доклады о бюджетных росписях. Для этого у нас ещё будет время. Я пригласил вас, потому что мой отец, умирая, назвал ваше имя в числе тех, кто не умеет предавать и кто способен работать, не оглядываясь на интриги. Вы знали его. Вы служили ему. Теперь вы будете служить мне. Но я хочу, чтобы вы поняли с самого начала: я не Александр Александрович. Я намерен сделать то, чего он не сделал, и то, чего не сделал бы никто из моих предшественников. Я намерен превратить Россию в самую могущественную державу современности, и я хочу, чтобы вы стали моей правой рукой в этом деле. Не просто министром финансов. Не просто главой одного из ведомств. А человеком, которому я поручу общую координацию всего, что касается хозяйства, промышленности и государственного строительства. Если вы согласны на такую роль, мы будем работать вместе. Если нет, то скажите сейчас, и я найду вам другое применение, почётное и спокойное. Но предупреждаю: спокойной жизни тому, кто согласится, я не обещаю.

Витте выслушал эту короткую речь в полном молчании. Его лицо, обычно довольно подвижное, на время застыло, и только глаза, те самые умные, всё схватывающие на лету глаза, продолжали двигаться, сканируя лицо государя в поисках чего-то, что подтвердило бы или опровергло серьёзность сказанного. Он ожидал многого. Он ожидал, что новый император, наслышанный о его способностях, предложит ему какое-то расширение полномочий – возможно, поручит навести порядок в министерстве путей сообщения, которое вечно лихорадило, или введёт в состав какого-нибудь совещательного комитета. Но то, что он услышал, превосходило все его ожидания. Фактически, ему предлагали должность, которой в российской табели о рангах не существовало вовсе, должность первого министра, координатора, главного исполнителя воли государя по всем хозяйственным вопросам. Это была та самая роль, о которой он, честолюбивый и талантливый, втайне мечтал, но которую никогда не надеялся получить в системе, где всё решали не таланты, а близость к трону и родословная.

– Ваше Величество, – произнёс он наконец, и голос его, обычно звучный и самоуверенный, прозвучал несколько глуше обычного, – я не знаю, чем заслужил такое доверие, но я благодарю вас за него. Если вы даёте мне поручение такой важности, я приму его. Я служил вашему отцу верой и правдой. Теперь буду служить вам. Но позвольте мне говорить прямо, как я привык. Вы упомянули, что не похожи на вашего покойного родителя. Я знал Александра Александровича близко. Он был человеком великой воли и великого консерватизма. Если вы намерены действовать иначе, это потребует не только моей работы. Это потребует перестройки всего государственного аппарата. Вы готовы к этому, Ваше Величество? Вы готовы к тому сопротивлению, которое неизбежно возникнет не только среди сановников, но и среди ближайших к вам лиц?

Кирилл оценил прямоту вопроса. Именно за эту прямоту он и ценил Витте и ту, будущую его версию из учебников истории, и ту, настоящую, которая сидела сейчас перед ним в лучах крымского солнца. Это был вопрос не льстеца, а работника, который прежде, чем браться за дело, хочет убедиться в том, что наниматель понимает масштаб задачи и не отступит при первых же трудностях.

– Я готов, Сергей Юльевич. Более того, я это сопротивление уже вижу. Вы, вероятно, слышали о некоторых разговорах, которые велись здесь до моего вступления в права. – Он помедлил, заметив, как дрогнула бровь Витте. – Не делайте вид, что не слышали. Вы достаточно умны, чтобы знать всё, что происходит при дворе. Так вот, я эти разговоры пресёк. Мягко, но пресёк. И впредь буду пресекать. Мне нужны не опекуны и не советники, которые занимаются только советами. Мне нужны люди, которые берут на себя ответственность и приносят результат. Именно таким человеком я считаю вас. Поэтому давайте оставим вопросы о том, готов ли я, и перейдём к тому, что я хочу сделать. У меня есть план. Вернее, у меня есть направление, в котором я хочу двигаться. А ваша задача превратить это направление в конкретные указы, сметы, графики и назначения. Вы готовы выслушать меня прямо сейчас?

Витте кивнул и, достав из внутреннего кармана сюртука небольшую записную книжку в потёртом кожаном переплёте, положил её перед собой на край стола. Жест этот, простой и деловой, был лучшим ответом, который он мог дать. Кирилл, увидев эту книжку, ощутил ту тёплую, почти физически приятную волну уверенности, которая всегда возникала у него в прошлой жизни, когда он встречал настоящего профессионала, способного понимать с полуслова.

– Тогда начнём по порядку, – сказал он. – И начнём с самого главного.

Он поднялся из-за стола и подошёл к большой карте Российской империи, которая была приколота к стене, видимо, ещё при прежнем императоре, потому что на ней были видны следы булавок и чуть выцветшие от солнца поля. Витте тоже поднялся и подошёл ближе.

– Первое, что нам нужно сделать, Сергей Юльевич, – это понять, чем мы располагаем. Вы знаете, что такое аудит? Разумеется, знаете. Так вот, я хочу провести аудит империи. Не финансовый только, хотя и его тоже. Я хочу провести перепись населения. Настоящую, полную, такую, какой Россия ещё не видела. У нас есть примерная численность сто тридцать, сто сорок миллионов? Но я хочу знать точно. Сколько мужчин, сколько женщин, какой возрастной состав, сколько живёт в городах, сколько в деревнях, сколько грамотных, сколько нет, каковы сословные пропорции. В следующем, 1895 году. Я понимаю, что это огромная задача. Я понимаю, что для этого потребуются тысячи счётчиков, волостных писарей, земских статистиков. Мне всё равно. Мне нужна эта перепись. Потому что как можно управлять государством, если ты не знаешь даже, сколько у тебя подданных? Как можно строить школы, если ты не знаешь, где и сколько детей неграмотных? Как можно планировать армию, если ты не знаешь точного числа призывников?

Витте что-то быстро записывал, и по движению его руки, по тому, как он кивал, Кирилл видел, что этот пункт не вызывает у министра возражений, скорее, напротив, он сам не раз думал об этом, но не имел полномочий инициировать столь грандиозное мероприятие в одиночку.

– Второе – аудит армии. Я хочу знать точную численность всех частей во всех округах. Не по отчётности, которая годами не обновлялась, а по факту. Я хочу знать, сколько у нас винтовок, сколько патронов, сколько орудий, в каком состоянии артиллерийские запасы, какова готовность крепостей. Я хочу знать структуру командного состава: сколько офицеров, какого они возраста, какого образования, каков процент выслужившихся из нижних чинов, каков процент из юнкерских училищ, каков из академий. Я хочу знать, чему учат в военных училищах, по каким уставам они работают и кто эти уставы пишет. И флот, Сергей Юльевич, флот отдельно. Я знаю, что флот не ваша сфера. Но вы, я полагаю, сможете найти толкового человека, который проведёт аудит морского ведомства так же придирчиво, как я этого требую от сухопутного.

Он сделал паузу, давая Витте возможность дописать, и затем продолжил, на этот раз медленнее, потому что переходил к вопросам, которые требовали не просто аудита, а долгосрочного строительства.

– Теперь о том, что делать с результатами этих аудитов. Я хочу построить новую военную академию. Вернее, не академию в старом смысле слова, не плац для парадов и не место для заучивания уставов. Я хочу создать огромный учебный и исследовательский центр, где будут готовить командный состав нового типа. Там должны быть классы стратегии, классы логистики, классы инженерного дела. И, что не менее важно, там должны быть исследовательские лаборатории, такие как: артиллерийские, стрелковые, взрывчатых веществ, средств связи. Всё, что касается оружия и военной техники, должно проходить через этот центр. Я хочу, чтобы лучшие умы России, гражданские и военные, работали там вместе. И я хочу построить это заведение не в Петербурге и не в Москве. Я хочу построить его на Урале, подальше от границ. Почему – вы, вероятно, догадываетесь сами.

Витте оторвал взгляд от записей. В его глазах мелькнуло понимание, смешанное с удивлением.

– Вы опасаетесь войны, Ваше Величество? – спросил он, и это был не просто вопрос министра к государю, а вопрос одного стратега к другому.

– Я не опасаюсь, – ответил Кирилл, – я предвижу. Войны будут. Вопрос только в том, когда и с кем. Если то, что я вижу в расстановке сил в Европе и в Азии, верно, то в ближайшие десять-двадцать лет мы столкнёмся с серьёзными вызовами. Возможно, на Дальнем Востоке. Возможно, на западных рубежах. Я не пророк, но я умею считать. Если у нас будет хорошо оснащённая армия с подготовленным командным составом, если у нас будут работающие коммуникации и промышленность, способная снабжать эту армию, тогда мы сможем либо избежать войны, либо выиграть её. Если нет, то история нас не пощадит. И ещё одно. Я хочу, чтобы вы запомнили фразу, которую я намерен сделать одним из принципов моего царствования. Эту фразу когда-то сказал Пётр Великий: у России два друга это армия и флот. Больше друзей у нас нет. Все остальные наши отношения с державами это либо временные попутчики, либо скрытое соперничество. Исходите из этого.

Витте молча записал что-то на полях книжки, и по тому, как он это сделал, Кирилл понял, что этот принцип принят безоговорочно. Более того, судя по выражению лица министра, он был с ним согласен, возможно, даже более согласен, чем ожидал сам император.

Кирилл вернулся к столу, взял один из листов, исписанных его собственным почерком, и продолжил:

– Теперь Транссиб. Я знаю, что вы были одним из главных сторонников его строительства. Я знаю, что покойный государь поддерживал это начинание. Я его не отменяю. Но я хочу внести в него коррективы. Основная магистраль остаётся, но я хочу, чтобы вы рассмотрели возможность строительства дополнительной ветки, которая пройдёт севернее. Это удорожит проект и замедлит его, но зато сделает дорогу менее уязвимой в случае военного конфликта на Дальнем Востоке. Мы не можем позволить себе зависеть от одной нитки, которая идёт слишком близко к границе. Если эта нитка будет перерезана, весь Дальний Восток окажется отрезанным от центра. Этого допустить нельзя. Кроме того, я хочу, чтобы строительство этой дороги стало локомотивом для нашей индустриализации. Рельсы, паровозы, вагоны, всё это должно производиться в России, а не закупаться за границей за золото. Если для этого нужно построить новые заводы значит стройте. Если нужно привлечь иностранных инженеров на время, пока наши учатся, то привлекайте. Но цель ясна: Транссиб должен стать русской дорогой из русских материалов.

Витте, который сам когда-то продвигал идею Транссиба через бюрократические препоны, слушал этот монолог с выражением человека, обнаружившего, что его собственные мысли кто-то продумал дальше и глубже, чем он сам. Это было одновременно и радостно, и немного тревожно, но в целом, судя по тому, как кивал министр, он был скорее воодушевлён, чем испуган.

– Что касается рабочей силы, – продолжал Кирилл, и тут его голос стал чуть жёстче, выдавая то прагматичное, почти циничное отношение к вопросу, которое он выработал, управляя заводами и стройками, – я не хочу отрывать крестьян от земли на долгие годы. У нас есть другие ресурсы. У нас есть заключённые. Их много, и содержание их обходится казне в копеечку. Я хочу изменить подход. Те, кто совершил преступление, должны работать. Не сидеть в острогах на казённых харчах, а работать на самых тяжёлых участках строительства. Те, кто не опасен, кого можно использовать на внешних работах, пусть строят дорогу. Это сократит расходы, ускорит строительство и, кроме того, послужит уроком для тех, кто думает, что преступление остаётся безнаказанным. Принцип простой: нормальные люди не должны кормить тех, кто нарушил закон. Закон должен быть суров, но справедлив, и всякий, кто его преступил, должен возместить свой долг обществу трудом.

Витте записал и это, и Кирилл заметил, что на лице министра не отразилось ни тени сомнения. Этот человек, сам прошедший суровую школу управления железными дорогами, прекрасно понимал, что такое логистика больших строек и что такое ресурс дармовой рабочей силы. Моральных терзаний по этому поводу он явно не испытывал. И Кирилл мысленно поставил ему ещё один плюс.

– Теперь – электрификация, – сказал он, переходя к следующему пункту. – Я понимаю, что это звучит, возможно, как фантазия. Но я говорю вам со всей ответственностью: будущее принадлежит электричеству. Оно даёт энергию для заводов, свет для городов, сокращает зависимость от угля и дров. Я хочу, чтобы мы начали строить электрические станции. Не ждать, пока это сделают немцы или американцы и продадут нам технологию втридорога, а строить сами. Привлекать инженеров, проектировать, экспериментировать. Это не быстрый проект, он займёт десятилетия. Но если мы начнём сейчас, через двадцать лет Россия будет электрифицирована так же, как любая передовая держава, а то и лучше. У нас есть уголь, у нас есть реки, у нас есть люди. Нужно начать.

Он сделал глоток остывшего чая и продолжил, не давая Витте передышки, потому что знал: если дать человеку передышку, он теряет темп, а темп в таком разговоре был важен.

– Денежная реформа. Я знаю, Сергей Юльевич, что вы давно вынашиваете план введения золотого рубля. Я этот план одобряю. Более того, я настаиваю на его скорейшем проведении. Нам нужен твёрдый, конвертируемый рубль, который принимали бы в Европе без опаски. Это не только вопрос экономического престижа. Это вопрос нашей способности привлекать инвестиции, торговать на равных, строить промышленность. Подготовьте мне детальную записку о том, что для этого нужно, и считайте, что моя поддержка у вас есть.

Витте, который годами бился за эту идею, натолкнулся на стену консервативного сопротивления и уже начал терять надежду, записывать ничего не стал, а просто поднял глаза на государя и коротко сказал: «Благодарю, Ваше Величество». Но в этой краткости было больше чувства, чем в иных пространных речах. Кирилл понял: этот пункт для Витте не просто служебное поручение. Это дело его жизни. И теперь это дело получило поддержку на самом верху.

– Индустриализация, – сказал Кирилл, загибая очередной палец, словно перечислял пункты не грандиозного государственного плана, а обычной производственной планёрки. – Масштабная. Мы должны перейти от ручного труда к машинному. От крестьянской косы к жатке. От домотканой рубахи к текстильной фабрике. От деревенской кузни к сталелитейному заводу. Это не значит, что мы должны разорить крестьянство. Крестьянин останется крестьянином, но он должен получить доступ к машинам, удобрениям, дешёвому кредиту и рынкам сбыта. Одновременно с этим мы должны строить заводы, которые займут тех, кто не хочет или не может оставаться на земле. Города будут расти, это неизбежно. Весь вопрос в том, вырастут ли они как центры промышленности и культуры или как клоаки нищеты. Я хочу первого. Для этого нам нужно строить не только заводы, но и школы при них, и больницы, и жильё для рабочих – нормальное, человеческое, а не бараки. Я хочу, чтобы одновременно с индустриализацией шло улучшение быта. Не только потому, что это справедливо, но и потому, что это выгодно. Сытый, грамотный, уверенный в завтрашнем дне рабочий производит втрое больше, чем голодный, забитый и запуганный. Это не благотворительность, Сергей Юльевич. Это расчёт.

Он остановился, давая Витте возможность осмыслить сказанное, и министр на этот раз не стал записывать сразу, а задумался на несколько секунд, взвешивая услышанное. Видно было, что идея сочетания индустриализации с социальным улучшением не была для него привычной. В его время и в его кругу никто не говорил о быте рабочих как о факторе производительности. Но он был достаточно умён, чтобы схватить суть мысли, не упираясь в частокол предрассудков.

– И последнее на сегодня, – сказал Кирилл, и его голос снова приобрёл ту самую деловую, немного жёсткую нотку, которая появлялась у него, когда речь заходила о вопросах порядка и власти. – Продажа алкоголя. Я хочу, чтобы государство взяло её в свои руки. Не монополию на производство это пока невозможно, но монополию на продажу. Все питейные заведения, все лавки, торгующие спиртным, должны быть государственными или, по крайней мере, жёстко контролируемыми государством. Это даст нам две вещи: во-первых, доход в казну, который сейчас оседает в карманах кабатчиков и, между прочим, часто идёт на финансирование крамолы. Во-вторых, возможность регулировать потребление. Я не сухой законник, я понимаю, что народ будет пить, как пил всегда. Но пусть пьёт меньше, пусть пьёт качественное, а не отраву, и пусть пьёт так, чтобы наутро мог работать. И пусть деньги, которые он оставляет в кабаке, идут на строительство школ, больниц и дорог, а не на содержание подпольных миллионеров.

Витте закончил записывать и захлопнул книжку. Несколько минут они сидели молча. За окном кричали чайки, солнце поднялось уже довольно высоко, и его лучи, проникая сквозь окна, рисовали на полу длинные, косые прямоугольники света. Кирилл допил чай и смотрел на министра, ожидая его реакции. И реакция последовала.

– Ваше Величество, – сказал Витте, и голос его впервые за весь разговор прозвучал не как голос министра, отчитывающегося перед монархом, а как голос человека, ошеломлённого масштабом задачи и одновременно охваченного тем азартом, который бывает только у настоящих строителей, увидевших перед собой чертёж огромного, ещё не возведённого здания. – Если вы всё это всерьёз, то я должен вам сказать: никто и никогда в Российской империи не ставил задач такого размаха. Даже Пётр Алексеевич. Вы хотите одновременно перестроить армию, финансы, промышленность, транспорт, образование, судебную систему, вы ведь и о ней ещё не упомянули, но я догадываюсь, что и она здесь где-то подразумевается, – и всё это в сроки, которые нормальному министру показались бы фантастическими. Я не знаю, удастся ли нам сделать всё. Но я знаю одно: если мы не начнём, то не удастся точно. Я принимаю ваше поручение. Я начну сегодня же. Мне понадобятся люди, много людей, и я надеюсь, что вы дадите мне возможность самому подбирать их, не оглядываясь на чины и протекции.

Кирилл кивнул.

– Подбирайте. Кого сочтёте нужным, тех и ставьте. Но помните: вы отвечаете за них головой. Если человек, которого вы назначили, украдёт или провалит дело, отвечать будете вы. Мне нужны не просто исполнители. Мне нужна команда. И вы теперь её капитан.

Он поднялся, давая понять, что официальная часть аудиенции окончена. Витте тоже поднялся – грузный, но полный той самой нерастраченной энергии, которая, казалось, светилась сквозь его кожу. Он был похож на человека, который пришёл узнать о возможности и ушёл с ключами от сокровищницы. И Кирилл, глядя ему вслед, внезапно ощутил то самое, что чувствовал когда-то, подписывая договор с блестящим антикризисным консультантом, найденным с огромным трудом: спокойную, трезвую уверенность в том, что дело теперь пойдёт. Оставалось ещё много: бесчисленное количество дел, о которых он не сказал сегодня, потому что нельзя вывалить всё сразу даже на такого гиганта, как Витте. Оставались планы, связанные с дальневосточной политикой, с Японией, с Китаем, с тихоокеанским флотом. Оставались планы по укреплению собственной власти, той самой неограниченной самодержавной власти, которую он намерен был использовать не для подавления, а для созидания, но которую всё равно придётся защищать от покушений и внешних, и внутренних. Оставались планы по реформе образования потому что без грамотных инженеров, врачей, агрономов, офицеров все эти заводы и железные дороги останутся грудой мёртвого железа. Всё это было впереди. Но сегодня он заложил первый камень в фундамент, не символический, а настоящий, административный. И камень этот лёг ровно.

Когда Витте ушёл, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя на море, на парк, на белые стены флигеля, в котором разместился его первый министр без портфеля. Он чувствовал усталость, ту самую, которая бывает не от физического труда, а от того, что в короткий промежуток времени был пережит огромный массив мыслей и решений. Но усталость эта была приятной, как бывает приятной боль в мышцах после хорошо сделанной работы. У него был план. У него был человек, способный этот план реализовать. И у него была власть, та самая, которую он получил из рук умирающего отца и которую теперь намерен был применить так, как не применял ни один его предшественник.

Он открыл ящик стола, достал лист, исписанный ещё тем, первым, неровным почерком, и поверх всех строчек, размашисто, припечатывая бумагу, вывел одно слово: «НАЧАЛО». Затем аккуратно сложил лист и спрятал обратно. Это был не конец. Это был только пролог. Но пролог, который обещал книгу, какой ещё не читала русская история.