Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

За окнами Аничкова дворца шумел августовский ветер, и первые жёлтые листья уже кружились над Фонтанкой, предвещая скорую осень. Осень это время сбора урожая. И он надеялся, что урожай его трудов тоже когда-нибудь будет собран, пусть не сейчас, пусть через годы, но будет. А пока он работал.

Глава 20
Своими глазами

Выехали из Петербурга ранним сентябрьским утром, когда над Невой ещё стоял туман, а мостовые блестели от ночной измороси. Императорский поезд, тот самый, в тёмно-синей ливрее с золотыми вензелями, отошёл от перрона Николаевского вокзала без обычной помпы: без оркестра, без почётного караула, без толпы провожающих. Кирилл настоял на том, чтобы отъезд был обставлен как можно скромнее. Он не хотел, чтобы его поездка воспринималась как очередной парадный тур по губерниям. Это была инспекция: строгая, деловая, настолько приближенная к внезапной ревизии, насколько это вообще возможно для человека, чей выезд по определению не может остаться тайной.

Позади остались месяцы напряжённой работы в столице, месяцы, за которые он успел заложить основы академии, запустить подготовку к строительству трёх станкостроительных заводов, утвердить первые указы по крестьянской реформе, выслушать доклад Макарова и дать ход проекту танка. Теперь, когда все эти дела были сдвинуты с мёртвой точки, его снова тянуло в дорогу. Он слишком хорошо помнил, как осенью прошлого года, во время первой своей поездки, увидел страну не из министерских реляций, а такой, какой она была на самом деле: с разбитыми дорогами, с покосившимися избами, с заводами, работавшими на оборудовании полувековой давности. И он помнил, как тогда же, стоя у окна вагона, дал себе слово, что вернётся и проверит, что изменилось. Теперь настало время проверки.

Маршрут он составил сам, ни с кем не советуясь, от Петербурга на север, до Архангельска, где уже шло строительство большой лесоперерабатывающей фабрики. Именно туда он и хотел попасть в первую очередь. Лесная фабрика была не просто одним из его многочисленных проектов. Она была пробным камнем всей его экономической стратегии. Если она заработает, то значит, модель государственно-частного партнёрства, которую он изобрёл для России, жизнеспособна. Если она покажет прибыль, то значит, промышленники, которых он убедил вложиться в дело, будут готовы вкладываться и дальше, в станкостроение, в нефтепереработку, в кожевенные и льнообрабатывающие заводы. Если же она, то вся его репутация реформатора окажется под угрозой. Так что эта поездка была не просто инспекцией. Это была проверка его собственной способности доводить замыслы до результата.

Поезд шёл на север. За окнами проплывали пригороды Петербурга, затем леса Новгородской губернии, перемежающиеся полями и редкими деревушками, затем густые, непролазные чащи Олонецкого края. Кирилл работал, не отрываясь от бумаг, но время от времени поднимал голову и смотрел на меняющийся пейзаж. Он видел, что кое-что уже изменилось. На станциях, которые поезд проезжал без остановок, появились новые пакгаузы, видимо, строили под будущие грузы. Возле некоторых полустанков лежали штабеля шпал и рельсов: Транссиб требовал материалов, и северные леса уже начали отдавать свою древесину. На одном из разъездов он заметил целый состав, гружённый круглым лесом, и поморщился: кругляк, тот самый кругляк, с которым он обещал покончить. Но тут же одёрнул себя. Фабрика ещё не построена, переработка ещё не запущена, так что упрекать кого-либо в вывозе сырья пока рано. Сначала надо дать людям альтернативу, а потом уже спрашивать.

На третий день пути поезд достиг Архангельска. Город встретил их низким, затянутым облаками небом, с которого сыпал мелкий, по-северному нудный дождь, и запахом моря, тем особым, солёным, с примесью водорослей и рыбы, какой бывает только в портовых городах. Кирилл вышел из вагона, надел шинель, подбитую каракулем, и огляделся. Вокзал Архангельска был невелик, но чист и явно недавно подновлён. На перроне его встречали всего несколько человек: губернатор, начальник строительства фабрики и, Кирилл не сразу его узнал, сам Савва Морозов, который, оказывается, приехал сюда на две недели раньше и теперь стоял в простой тужурке, без галстука, с лицом, потемневшим от северного загара и ветра.

– Ваше Величество, – Морозов поклонился, но без подобострастия, как равный равному, – я взял на себя смелость самому встретить вас. Фабрика готова к осмотру. Мы запустили первую очередь и уже гоним пробные партии. Я не говорю, что всё идеально, но то, что есть, – работает.

Кирилл пожал ему руку – коротко, крепко, по-деловому – и, не задерживаясь в городе, велел подать экипажи. Он не хотел тратить время на губернаторские обеды и приветственные речи. Ему нужна была фабрика.

Через час езды по разбитой, но уже подсыпанной гравием дороге они прибыли на место. И то, что Кирилл увидел, заставило его на несколько секунд замереть, не выходя из экипажа. За это время, прошедшее с памятного совещания в Аничковом дворце, здесь вырос целый промышленный городок. Там, где ещё недавно был пустырь, поросший кустарником и редкими соснами, теперь стояли корпуса из красного кирпича: длинные, приземистые, с большими окнами, в которых отражалось серое небо. Трубы котельной выбрасывали в воздух столбы белого пара. От фабрики к реке вела узкоколейная железная дорога, и по ней, громыхая на стыках, двигался состав вагонеток, гружённый досками. У причальной стенки, которая тоже была построена за счёт казны, стояли два парохода под норвежским флагом, очевидно, за первой продукцией.

Морозов, заметив его взгляд, усмехнулся и указал на пароходы:

– Норвежцы, Ваше Величество. Пришли за пробной партией фанеры. Мы продали им пока немного, но они уже просят увеличить поставки. Говорят, качество не хуже шведского.

Кирилл вышел из экипажа и направился к фабричным воротам. Ворота эти, кованые, с чугунными столбами, были распахнуты настежь, и навстречу ему уже спешили мастеровые в чистых, но видавших виды фартуках, управляющий – высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной бородкой, – и несколько инженеров. Кирилл заметил среди них лицо, которое показалось ему смутно знакомым, и, приглядевшись, понял: это был тот самый швед, о котором говорил Кноп на совещании. Он работал на фабрике главным инженером и, судя по всему, отлично вписался в русскую среду.

Осмотр начали с котельной. Это было огромное помещение, где стояли три паровых котла, топившихся отходами производства: опилками, щепой, корой, что сразу отметило про себя хозяйственное чутьё Кирилла: фабрика работала на собственном топливе и не требовала привозного угля. Затем прошли в сушильные камеры, где штабеля досок проходили горячую обработку. Морозов с гордостью показал на контрольные приборы: термометры, гигрометры, и заметил, что ещё совсем недавно ничего этого в помине не было, а теперь сушка идёт круглый год, независимо от погоды. Кирилл потрогал доску, вынутую из камеры, она была сухая, тёплая на ощупь, с ровной, без коробления поверхностью. Хороший признак.

Дальше шли цеха. В первом, огромном, стояли лесопильные рамы, приводимые в движение паровой машиной, длинный ряд пил, опускавшихся и поднимавшихся с равномерностью, которая завораживала. Брёвна, подаваемые на транспортёре, с лёгкостью, казавшейся почти неестественной, распускались на доски, горбыль и брус. В соседнем цеху работали фанерные прессы: на них склеивались листы шпона, превращаясь в прочную, лёгкую фанеру, которую так ценят судостроители. В третьем цеху, ещё пахнущем свежим деревом и лаком, собирали оконные блоки и дверные рамы, точь-в-точь такие, какие заказывали немцы и голландцы.

Кирилл проходил по цехам медленно, останавливаясь у каждого станка, у каждого рабочего места. Его сопровождающие: Морозов, губернатор, инженеры, едва поспевали за ним. Он задавал вопросы: не общие, не праздные, а те самые, которые умеют задавать только люди, сами прошедшие заводскую школу: каков процент брака, сколько уходит масла на смазку, как часто ломаются пилы, откуда везут клей для фанеры, где учат рабочих, сколько они получают, есть ли столовая, есть ли баня, есть ли больница. И на каждый вопрос получал чёткие, без запинки, ответы. Это было лучшее, что он мог увидеть, – не парад, не показуха, а настоящая, работающая фабрика.

В одном из цехов он заметил пожилого рабочего, который стоял у станка и смотрел на императора с тем выражением лица, какое бывает у человека, никогда не видевшего царя вблизи и теперь пытающегося понять, не снится ли ему это. Кирилл, как делал уже не раз, подошёл к нему и спросил запросто:

– Здорово, отец. Скажи честно: как работается? Лучше, чем на старой пилораме?

Рабочий, высокий, жилистый, с руками, похожими на корни сосны, несколько секунд молчал, переводя взгляд с императора на губернатора и обратно. Потом, решившись, ответил:

– Ваше Императорское Величество, да ведь это ж не сравнить. Я на старой пилораме двадцать лет горб гнул. Спина болела спасу нет. А тут машина таскает, машина пилит, а я только слежу. И платят вдвое. И кормят горячим. И баня есть. Да я б такого век не чаял.

Кирилл кивнул и, повернувшись к Морозову, сказал негромко, но так, чтобы слышали все:

– Вот ради этого мы всё и затевали, Савва Тимофеевич. Ради того, чтобы у людей спина не болела. И ради того, чтобы доски наши знали во всей Европе.

Морозов, который редко слышал похвалу из уст императора, чуть заметно покраснел и кашлянул в кулак. Затем, справившись с собой, предложил пройти в административный корпус, где был приготовлен краткий доклад о производственных показателях. Кирилл согласился.

В небольшом, скромно обставленном зале, стены которого были увешаны картами поставок и чертежами новых цехов, Морозов разложил на столе бухгалтерские книги, ведомости и образцы продукции: дощечки фанеры разных сортов, обрезки досок, оконный штульп, паркетную клёпку. Цифры, которые он приводил, говорили сами за себя. За два месяца работы первая очередь фабрики выпустила столько обработанного леса, сколько все старые архангельские лесопилки вместе взятые не давали за полгода. Брак не превышал семи процентов и снижался от недели к неделе. Выручка уже позволила покрыть текущие расходы, а к концу года, по прогнозу, должна была начать приносить прибыль, не очень большую пока, но стабильную. Норвежцы, немцы и голландцы уже прислали заявки на следующие партии, а один из английских судостроительных заводов запросил цены на партию фанеры для корпусов шлюпок.

– Вот, Ваше Величество, – Морозов придвинул к нему последнюю ведомость, – это наш баланс. Как видите, мы идём с опережением графика. К лету будущего года рассчитываем запустить вторую очередь, цеха по производству мебельного щита и паркетной доски. Тогда рентабельность вырастет вдвое.

Кирилл долго и внимательно изучал цифры. Он знал, что Морозов не станет приукрашивать, уж слишком дорожил своей репутацией, да и бояться ему было нечего, дело шло успешно. Но он смотрел на эти цифры не просто как на отчёт. Он мысленно пересчитывал их в километры железных дорог, в станки для будущих заводов, в пушки и винтовки для армии. Каждый заработанный фабрикой рубль означал, что империя становится чуть сильнее, не в отдалённой перспективе, а прямо сейчас, в этом сентябре, под этим северным небом.

– Хорошо, – сказал он наконец, отодвигая ведомость. – Очень хорошо. Но я приехал не только для того, чтобы хвалить вас, Савва Тимофеевич. Я приехал понять, с какими трудностями вы сталкиваетесь и чем государство может помочь вам дальше.

Морозов задумался. Видно было, что он не привык жаловаться, но и льстить не умел. После короткой паузы он заговорил, спокойно, без рисовки, перечисляя проблемы одну за другой.

– Трудностей, Ваше Величество, три. Первая это подвоз сырья. Лес пока берём в основном с ближних делянок, но хороший строевой лес уходит всё дальше, и без хорошей дороги сплавщикам трудно доставлять его к железной дороге. Нужна узкоколейка в лесные массивы, хотя бы на сорок вёрст. Мы готовы строить её на свои средства, но нужна концессия на землю и разрешение на прокладку. Вторая трудность это кадры. Мастеров, которые понимают станки, у нас наперечёт. Шведы работают хорошо, но нам нужны свои. Я прошу ускорить открытие технического училища в Архангельске, о котором мы говорили прошлой осенью. Не через два года, а сейчас. Третья это порт. Норвежцы и голландцы готовы брать больше, но причальная стенка одна, и углубление фарватера сделано только наполовину. Если государство поможет дноуглубительными работами, мы удвоим оборот за год.

Кирилл выслушал его, не перебивая, затем взял чистый лист бумаги и прямо там, на столе, под стук дождя за окном, написал три коротких поручения. Первое это министру земледелия и государственных имуществ Ермолову: рассмотреть вопрос о лесной концессии под частную узкоколейку и дать ответ в двухнедельный срок. Второе это министру народного просвещения: открыть в Архангельске техническое училище при лесной фабрике, начав занятия не позднее будущей осени, и подобрать преподавателей из числа инженеров, работающих на месте. Третье для Витте: изыскать средства на завершение дноуглубительных работ в Архангельском порту, увязав их с планом строительства новых причалов.

– Вот, – сказал он, протягивая лист Морозову. – Это не просто обещания. Это повеления, и они будут исполнены. Если кто-то из чиновников начнёт тянуть, дайте мне знать через Стрепетова. Я разберусь.

Морозов взял бумагу, пробежал её глазами и бережно сложил. По его лицу скользнуло выражение, которое Кирилл уже привык видеть у людей дела, впервые столкнувшихся с его методами: смесь удивления, уважения и того особого, чуть недоверчивого восторга, который возникает, когда обещания начальства вдруг начинают облекаться в конкретные поручения и сроки.

– Разрешите мне сказать прямо, Ваше Величество? – спросил он.

– Разрешаю.

– Если бы мы встретились три года назад и кто-то сказал мне, что российский император будет так разбираться в производстве, я бы не поверил. Но теперь я вижу это своими глазами. И поэтому я спрошу вас: что дальше? Фабрика это хорошо, но одна фабрика не сделает Россию промышленной державой. Вам ведь нужно больше. Гораздо больше.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко, без пафоса, но с той внутренней твёрдостью, которую Морозов уже научился узнавать:

– Вы правы, Савва Тимофеевич. Фабрика это только начало. Дальше будут ещё. Втрое, впятеро больше. И я очень рассчитываю, что вы, как один из лучших промышленников империи, не ограничитесь только лесом. У меня есть планы на станкостроение, на нефтепереработку, на химию. И когда придёт время, я снова позову вас. Но сейчас я хочу одного: чтобы эта фабрика стала образцом. Чтобы каждый, кто захочет строить завод в России, знал: вот так это делается. С государством в доле, с честной прибылью, с нормальными условиями для рабочих. Чтобы пример был перед глазами.

Он поднялся, давая понять, что осмотр окончен и разговор тоже. У дверей его ждал экипаж, пора было возвращаться на станцию, к поезду, к следующему пункту маршрута. Но перед тем, как выйти, он задержался на минуту и, глядя на рабочих, которые уже начинали собираться у фабричных ворот, чтобы проводить государя, сказал Морозову тихо:

– Я приеду через год. И надеюсь увидеть вторую очередь, и училище, и полные склады. И ещё я хочу, чтобы на фабрике был не только швед, но и русский главный инженер, который выучился здесь же. Вы найдите человека, подготовьте. Я ему дам стипендию. Пусть учится у шведа всему, что тот знает, а потом сам его заменит. Иностранцы это костыли. Мы должны ходить на своих ногах.

Морозов кивнул. Он уже не удивлялся тому, что император говорит о таких вещах. Он просто записывал.

Обратно ехали молча. Дождь перестал, и сквозь разрывы облаков проглянуло бледное, северное солнце, залившее окрестности холодным, но ярким светом. Поезд, ожидавший на станции Архангельска, дал гудок, и вскоре стук колёс снова начал отсчитывать вёрсты. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел на проплывающие мимо леса, те самые, которые теперь, благодаря этой фабрике, перестанут уходить за границу кругляком и начнут возвращаться в Россию готовой продукцией, золотом и новыми рабочими местами. Он знал, что впереди ещё много дел, за следующие недели ему предстояло посетить строящийся завод в Перми, проверить, как идёт размежевание земель в поволжских губерниях, и поговорить с местными властями о том, что они сделали для выполнения его указов. Но сейчас, в этот вечер, он позволил себе короткую передышку.

Фабрика работала. Это означало, что его идеи, не только мечты, не только бумаги, не только указы. Они становились реальностью. И значит, всё остальное тоже получится. Так же, как получилась фабрика, получится и академия на Урале, и верфи на Мурмане, и танки, и станки, и новые фермерские дворы, и всё то огромное, необъятное, что он задумал в прошлом октябре, стоя у окна ливадийского дворца и глядя на чёрное, беззвёздное море. За окнами вагона темнело. Поезд шёл на Пермь.

Глава 21
Уральский сплав

От Архангельска до Перми поезд шёл долго, с пересадками и остановками на узловых станциях, где Кирилл, пользуясь случаем, выходил на перрон, говорил с начальниками депо, с путейскими обходчиками, с грузчиками, и каждый такой разговор добавлял к его мысленной карте империи новую чёрточку. Он видел, что движение на северной ветке оживилось: составы с лесом шли к Архангельску почти непрерывно, а встречные везли оборудование и рабочих. Это было его любимое зрелище, не застывшая в парадном молчании страна, а страна, которая движется, перевозит, строит, дышит.

Но чем дальше на восток уходил состав, тем заметнее менялся и пейзаж, и сам воздух. Кончались низкие, заболоченные леса севера, начинались всхолмья северного Урала, сперва пологие, заросшие ельником и пихтой, затем всё более крутые, с выходами серого камня на склонах. Воздух становился суше, резче, в нём появился тот особый металлический привкус, который Кирилл помнил ещё по своей первой поездке и который означал близость горных заводов. Урал дышал углём и рудой, и этот запах был для него теперь запахом будущей России.

На станцию Пермь II поезд прибыл ясным сентябрьским утром, когда солнце только поднялось над Камой и его лучи, преломляясь в холодном воздухе, окрашивали воду в густой, почти червонный цвет. Пермь встретила его не так, как Архангельск, – здесь, на Урале, губернатор всё же успел собрать небольшой почётный караул и выстроить на перроне местное начальство. Но Кирилл, едва сойдя с подножки вагона, махнул рукой, отпуская церемонии, и сразу направился к группе людей в рабочих тужурках, стоявших чуть поодаль. Среди них был Гуляев – Александр Павлович, теперь уже не просто горный инженер, а главный инженер строящегося Пермского станкостроительного завода. Он вышел вперёд, снял картуз и поклонился без подобострастия, но с тем особым, сдержанным уважением, которое Кирилл ценил больше всяких титулований.

– Ваше Величество, – сказал он, – завод ещё не готов. Но первая очередь: литейный цех и механическая мастерская уже даёт пробную продукцию. Если позволите, я проведу вас по стройке и покажу всё как есть, без прикрас.

– За этим я и приехал, Александр Павлович, – ответил Кирилл, пожимая ему руку. – Ведите.

Они сели в открытый экипаж и поехали по дороге, которая вела от города к месту, выбранному для завода, на высоком берегу Камы, в нескольких верстах ниже по течению. Дорога была ещё не мощёная, но уже накатанная, и по сторонам от неё Кирилл заметил целые вереницы подвод, гружённых кирпичом, брёвнами, чугуном и каким-то непонятным пока оборудованием, укрытым рогожей. Встречались и рабочие, большей частью пешие, но попадались и верховые. Воздух здесь был пропитан дымом, но не тем едким, чёрным, какой бывает над столичными заводами, а более лёгким, почти прозрачным, с примесью запаха глины и свежеструганного дерева. Это был запах стройки, и Кирилл втягивал его с тем же удовольствием, с каким в прошлой жизни вдыхал воздух цехов, которые поднимал из руин.

Завод открылся перед ними внезапно, когда экипаж миновал невысокий холм. Это было ещё не то величественное зрелище, которое Кирилл рисовал в своём воображении, но уже и не тот пустырь, который он помнил по картам год назад. На расчищенной от леса площадке в несколько десятков десятин стояли кирпичные корпуса, частью уже подведённые под крышу, частью ещё в лесах. Из труб литейного цеха валил густой, маслянистый дым, а рядом с ним, в отдельном здании с большими окнами, угадывались контуры будущей механической мастерской. Чуть поодаль рыли котлован под сборочный цех, и несколько десятков землекопов, работавших в глубокой яме, были похожи сверху на муравьёв. К реке от завода уже тянулась ветка узкоколейки, и на ней стояли вагонетки, гружённые формовочной землёй.

Кирилл стоял на краю котлована и смотрел, как внизу, в глубокой яме, десятки людей долбили мёрзлую землю. Уральская осень уже вступила в свои права: по утрам лужи схватывало тонким ледком, а к полудню земля оттаивала лишь на вершок. Рабочие, кто в тулупах, кто в старых солдатских шинелях, кто и вовсе в домотканых армяках, трудились молча, сосредоточенно, и в этом молчании было что-то более убедительное, чем любые доклады. Эти люди, вчерашние крестьяне и отслужившие солдаты, никогда не видели станков, которые им предстояло собирать. Многие из них никогда не уходили дальше своей волости. Но сейчас они стояли здесь, на уральском ветру, и своими руками вырывали котлован для цеха, который через год станет частью великой стройки. Он смотрел на их согнутые спины, на их обветренные лица, на их руки, привыкшие к сохе и топору, и думал о том, что именно из таких людей вырастет всё то, что он задумал. Не из столичных инженеров, не из иностранных специалистов, а именно из них. Из тех, кто сейчас месит глину и таскает кирпичи. Они не знали его имени, не знали его лица, не знали, зачем им всё это. Но они работали. И это было главное. Через несколько лет, когда завод заработает, они или их дети встанут к станкам, и тогда начнётся настоящая история. А пока они просто рыли землю. И в этом простом, грубом труде уже угадывались контуры будущего.

Гуляев провёл его сначала в литейный цех. Здесь было жарко, несмотря на сентябрьскую прохладу, и в воздухе стоял тот особый, ни с чем не сравнимый запах расплавленного металла и горелой формовочной смеси. В глубине цеха, на высоком постаменте, уже работала вагранка, пока одна, но достаточно мощная, чтобы обеспечивать чугунным литьём не только собственные нужды завода, но и соседние предприятия. Рабочие, в брезентовых фартуках и войлочных шляпах, суетились вокруг опок, заливая формы. Гуляев, перекрикивая шум, пояснил, что здесь льют станины для будущих токарных станков, те самые станины, которые ещё недавно везли из Германии по цене, втрое превышавшей себестоимость.

– Вот, Ваше Величество, – он указал на готовую станину, которая остывала на специальной площадке, – это наша первая продукция. Пока мы льём только простые детали, но к весне рассчитываем освоить литьё для фрезерных и строгальных станков. Качество, как показали пробы, не уступает немецкому. А цена уже сейчас вдвое ниже.

Кирилл подошёл к станине, присел на корточки, провёл пальцем по ещё шероховатой, не обработанной поверхности. Он видел такие детали сотни раз в своей прошлой жизни, но здесь, в этом цехе, построенном по его слову, эта чугунная болванка казалась ему важнее иного парадного портрета. Он выпрямился и сказал Гуляеву коротко:

– Хорошо. Теперь показывайте механическую.

Механическая мастерская располагалась в соседнем корпусе, ещё не до конца остеклённом, но уже оборудованном первыми станками. Их было немного, пятнадцать или двадцать, и все они были привезены из-за границы, как и предсказывал Гуляев. Но рядом с ними уже стояли три токарных станка, собранных здесь же, из деталей собственного литья и покупных валов. Они работали, и работали, судя по тому, как ровно вращались шпиндели, неплохо.

– Это наши первые «пермяки», Ваше Величество, – с гордостью произнёс Гуляев. – Пока ученические, но к концу года мы доведём их до ума и начнём серийный выпуск. Мощности позволят делать до ста станков в год, когда запустим сборочный цех. А через три года, если будет спрос, выйдем на три сотни.

Кирилл положил ладонь на станину ближайшего «пермяка». Металл был ещё холодный, но ощущался не мёртвым, а живым, готовым к работе. Он провёл пальцами по направляющим и мысленно представил, как через год-два такие же станки, но уже более совершенные, встанут в цеха Красноярска, Москвы, Архангельска. Как на них будут вытачивать детали для двигателей, орудий, паровозов. Как Россия перестанет зависеть от поставок из Германии. Этот холодный чугун под его пальцами был первым кирпичом в фундаменте. Фундаменте настоящей индустриальной державы.

Кирилл обошёл каждый станок, потрогал направляющие, заглянул в маслёнки, спросил, откуда берут подшипники и закаливают ли валы. Гуляев отвечал обстоятельно, не скрывая трудностей: да, подшипники пока шведские, да, с закалкой своих сталей ещё мучаются, но уже выписали из Петербурга специалиста по термической обработке, и к весне рассчитывают получить отечественный вал не хуже импортного. Кирилл слушал и видел то, что и ожидал увидеть: не парадную картину, а живую, дышащую трудностями и успехами стройку. Это было именно то, что ему нужно.

Они вышли из цеха и направились к берегу Камы, где на небольшой, наскоро сколоченной пристани уже разгружали баржу с лесом и чугуном, прибывшим из верховьев реки. Гуляев, пользуясь случаем, развернул перед императором карту и показал, где именно пройдёт будущая железнодорожная ветка, которая свяжет завод с Пермью и с магистралью Транссиба. Кирилл вгляделся в карту, что-то прикинул в уме и, повернувшись к сопровождавшему его чиновнику министерства путей сообщения, велел ускорить изыскательские работы по этой ветке на два месяца.

– Завод не может ждать, пока дорогу построят в обычном порядке, – сказал он. – Если нужно, берите людей с других участков, но рельсы здесь должны лечь к лету будущего года. Иначе продукция будет лежать на пристани, а не работать в цехах.

Чиновник, побледнев, что-то застрочил в блокноте. Гуляев же, услышав это распоряжение, позволил себе короткую, едва заметную улыбку: он уже знал, что если император сказал «к лету», значит, так и будет, и никакие министерские отговорки не помогут.

После осмотра завода Кирилл вернулся в Пермь, но не для отдыха. Во второй половине дня в здании губернского правления он собрал совещание, на которое, помимо Гуляева и губернатора, были приглашены представители уральских горных заводов, купцы, инженеры, а также прибывший накануне из Екатеринбурга председатель уральского отдела Императорского технического общества. Разговор пошёл не только о Пермском заводе, но и о всём уральском промышленном районе в целом.

Кирилл изложил собравшимся своё видение: Урал должен стать не просто поставщиком металла и пушек, а главным машиностроительным центром империи. Для этого нужно одновременно развивать добычу руды и угля, строить новые домны и мартены, прокладывать дороги, готовить кадры. Он напомнил о том, что в Перми строится станкостроительный завод, и добавил, что это только первый шаг. Вторым шагом станет строительство здесь же, на Урале, военной академии, о которой уже говорят в столице и которая потребует от местных заводов и рудников ещё большего напряжения сил.

– Господа, – сказал он, обводя взглядом сидящих за столом людей, – я понимаю, что вы привыкли работать каждый на себя и каждый по-своему. Это хорошо, это поощряет предприимчивость. Но времена меняются. Если мы хотим выдержать конкуренцию с Европой, если мы хотим иметь армию, способную защитить нас от любого врага, мы должны научиться работать вместе. Государство даёт вам заказы, даёт кредиты, даёт концессии, строит дороги и порты. Но от вас я жду встречного движения. Вы должны модернизировать свои заводы, учить своих инженеров, поднимать качество продукции. Те, кто сделает это первыми, получат от казны новые заказы. Те, кто будет держаться за старые методы, – те останутся на обочине. Я не угрожаю, я объясняю вам правила игры. Играйте по ним и мы вместе построим новый Урал. Играйте против пеняйте на себя.

В зале некоторое время стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом перьев и тихим гулом голосов. Потом поднялся один из старых горнозаводчиков, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, и заговорил медленно, но веско:

– Ваше Императорское Величество, мы люди простые, к речам не приучены. Но то, что мы здесь услышали, – это дело. Мы за зиму подготовим проекты перестройки домен. К весне представим. Если казна поможет с кредитом, нам грех жаловаться.

Кирилл кивнул и коротко ответил, что кредиты будут, и условия по ним самые льготные из возможных. Затем добавил, что через месяц ждёт от них не только проектов, но и конкретных предложений по поставкам металла для строительства военной академии. Тот, кто даст лучшую цену и лучшее качество, получит подряд. И пусть готовятся к честной конкуренции, без взяток, без кумовства, без закулисных договорённостей.

Совещание затянулось до вечера. Когда последние участники разошлись, а в окнах губернского правления зажглись первые огни, Кирилл остался вдвоём с Гуляевым и губернатором. Он выглядел усталым, сказывались недели почти непрерывного движения и работы, но в глазах его горел тот самый огонёк, который не могли погасить никакие усталости. Он попросил Гуляева показать ему на карте место, выбранное для военной академии, и они ещё около часа просидели над крупномасштабной картой Урала, обсуждая рельеф, грунты, водоснабжение и расстояние до ближайшей железной дороги.

Гуляев докладывал, что изыскательская партия, посланная летом, вернулась с обнадёживающими результатами. Место найдено: обширное плато в предгорьях, защищённое от ветров, с хорошей водой и возможностью подвести железнодорожную ветку от будущей станции Транссиба. Строительство можно начинать весной, как только сойдёт снег. Проект зданий и полигонов почти готов, и если император утвердит его до конца года, то к 1897-му первая очередь будет сдана.

Кирилл выслушал, что-то поправил в чертежах, в основном касательно расположения лабораторий относительно опытного завода, и, отложив карандаш, сказал:

– Хорошо, Александр Павлович. Я утвержу проект, как только вернусь в Петербург. А вы начинайте готовить строительную бригаду. Но помните: академия это не просто здание. Это будущее нашей армии. И строить её нужно так, чтобы через пятьдесят лет она всё ещё была лучшей в Европе. Не экономьте на материалах. Не экономьте на людях. И не экономьте на времени.