Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

Он машинально, сам того не замечая, взял с прикроватного столика карандаш и листок бумаги и принялся чертить ту самую схему, которую привык чертить на совещаниях в своей прошлой жизни: кружки, обозначающие ключевых игроков, стрелки между ними, вопросительные знаки там, где информации не хватало. И только исписав половину листа, он вдруг осознал, что делает это на французском языке, очевидно, языке, на котором привык писать настоящий Николай Александрович. Это открытие было настолько неожиданным и настолько ярко подтверждало ту мысль, что тело помнит то, чего не помнит сознание, что Кирилл замер, уставившись на свои собственные руки, которые только что, без малейшего усилия, выводили галльские завитки, хотя он, Кирилл Воронов, в жизни не писал по-французски бегло. Это означало, что где-то в глубине этого молодого тела, в нейронных связях мозга, в моторной памяти пальцев, продолжала существовать информация, оставшаяся от прежнего владельца. И если это так, то, возможно, там же хранились и другие сведения: привычки, реакции, знание лиц, имена тех самых камердинеров и фрейлин, которых он не знал. Это был ресурс, о котором он прежде не думал, и теперь его следовало осторожно, очень осторожно, исследовать.

Глава 4
Точка опоры

Размышления его были прерваны осторожным стуком в дверь. Это был не камердинер, тот вошёл бы без стука. Это был кто-то, кто просил позволения войти, соблюдая формальности, что означало, что это либо лицо более высокого ранга, либо кто-то, кому по статусу не полагалось являться без предупреждения. Кирилл аккуратно сложил лист со схемой, сунул его под подушку и, поправив китель, сказал негромко:

– Войдите.

Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. Ей было около тридцати лет, одета она была в простое серое платье, без драгоценностей, без кружев, без малейшего намёка на ту роскошь, которая полагалась придворным дамам. Лицо её, обрамлённое гладко зачёсанными тёмными волосами, было бледно и носило следы сильного, но тщательно скрываемого волнения. Глаза большие, тёмные, чрезвычайно выразительные, смотрели на наследника с тем особым выражением, в котором смешивались тревога, решимость и что-то ещё, давнее, невысказанное, о чём Кирилл, разумеется, не мог ничего знать, но о чём он немедленно догадался. Так смотрят на людей, с которыми связаны общей тайной, общей опасностью или общим прошлым, не предназначенным для посторонних глаз. Она вошла и, плотно притворив за собой дверь, вдруг нарушила этикет, подошла не на три шага, а почти вплотную, и произнесла вполголоса, спеша, словно боясь, что у неё недостанет времени произнести то, зачем она пришла:

– Ваше Высочество, я знаю, что сейчас не время. Я знаю, что вы в горе. Но я должна вам сказать нечто важное, и я не могу ждать. Речь идёт о вашей безопасности. И о тех, кто сейчас собирается в доме графа Воронцова. Простите меня за дерзость, но я умоляю вас выслушать.

Кирилл, глядя на эту женщину, имя которой он не знал, но чьё лицо казалось ему смутно знакомым – очевидно, благодаря той самой нейронной памяти, оставленной настоящим Николаем, вдруг ощутил, как внутри у него всё сжалось в тугой, холодный узел. Потому что это было уже нечто новое. Это была не формальная игра в придворные поклоны. Это были конспирация, шёпот, предупреждение, словом, всё то, что предшествует настоящей буре. И то, как она смотрела на него, не на императорского наследника, а на конкретного человека, Ники, с которым у неё, судя по всему, были какие-то особые, неформальные отношения, означало, что он вступает в зону, где любой неверный шаг может стоить ему не короны, а головы.

– Говорите, – сказал он, отходя от окна и жестом указывая на стул. – Я слушаю.

Женщина, стоявшая перед Кириллом, не приняла предложения сесть. Она осталась стоять, и в этой её неподвижности, в том, как она машинально комкала в пальцах край серого платья, чувствовалось такое внутреннее напряжение, которое не снимешь никакими уговорами. Кирилл, ещё не зная её имени, уже понимал, что перед ним человек, доведённый до крайней степени тревоги, той самой тревоги, которая заставляет людей нарушать этикет, пренебрегать осторожностью и идти на риск, который в иное время показался бы им немыслимым. Он бросил быстрый взгляд на дверь, проверяя, плотно ли она притворена, и только после этого позволил себе заговорить.

– Я слушаю вас внимательно, – сказал он, понижая голос до того уровня, который исключал возможность подслушивания из коридора. – Но прежде чем вы начнёте, я прошу вас назвать себя. Я нахожусь в таком положении, когда доверять людям, которых я не знаю, было бы непозволительной роскошью. Вы понимаете это?

Женщина подняла на него глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль, смешанную с удивлением. Очевидно, она ожидала, что наследник узнает её, и то, что он не узнал, стало для неё первым, ещё не осмысленным до конца потрясением. Однако воспитание или, быть может, та особая внутренняя дисциплина, которая свойственна людям, привыкшим жить при дворе, не позволили ей выказать этого удивления иначе как короткой заминкой.

– Моё имя – Елизавета Фёдоровна, – произнесла она, и Кирилл, услышав это имя, мгновенно сопоставил его с теми крохами знаний, которые хранились в его сознании. – Я фрейлина Её Величества императрицы Марии Фёдоровны. Я служу при дворе уже восьмой год, и вы знаете меня с детства. Если вы сейчас не помните меня, это лишнее свидетельство того, в каком страшном напряжении вы находитесь, и я не смею обижаться, да и кто я вообще такая. Но я пришла сюда не для того, чтобы напоминать о себе. Я пришла, потому что то, что я узнала сегодня утром, не может ждать.

Кирилл молча кивнул, приглашая её продолжать, и одновременно лихорадочно перебирал в уме всё, что мог знать о фрейлине с таким именем. Елизавета Фёдоровна – имя, конечно, известное, но та ли это Елизавета Фёдоровна, о которой он думал? Если это та самая женщина, которая в известной ему истории станет одной из самых трагических фигур русской аристократии, то её присутствие здесь, в Ливадии, и её явная готовность рисковать ради наследника говорили о многом. Но проверять эту гипотезу сейчас было некогда.

– Говорите, Елизавета Фёдоровна, – сказал он, отходя чуть в глубь комнаты, туда, где оконная ниша создавала дополнительную звуковую тень. – Здесь нас никто не услышит, если мы будем говорить тихо.

Фрейлина перевела дыхание, словно собираясь с силами, и заговорила – быстро, сбивчиво, но с той внутренней логикой, которая выдавала человека, несколько раз прокрутившего в голове предстоящий разговор.

– Сегодня, ещё до рассвета, я по поручению Её Величества ходила в дом графа Воронцова. Там остановились некоторые из великих князей и их доверенные лица. Мне нужно было передать записку медицинского содержания – императрица посылает туда регулярные известия о состоянии государя, чтобы родственники не волновались напрасно. Но когда я пришла, меня попросили подождать в малой гостиной, и там, за неприкрытой до конца дверью, я услышала разговор. Я не подслушивала, клянусь вам. Но они говорили громко – видимо, думали, что в доме все спят. И то, что я услышала, заставило меня прийти к вам немедленно, как только выдалась минута.

Она замолчала на секунду, и Кирилл заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих край платья.

– Там были ваш дядя Владимир Александрович и ещё двое. Одного я не знаю, какой-то господин в штатском, весьма респектабельной наружности, но с лицом человека, который привык решать дела. Второго я узнала это генерал-адъютант Черевин. Они говорили о том, что после кончины государя в столице может возникнуть смута, и что молодой император – она запнулась, – простите, Ваше Высочество, я передаю их слова, – что молодой император может не справиться с управлением. Что нужна твёрдая рука. Что пока вы не коронованы, существует возможность учредить нечто вроде регентского совета из числа великих князей. И что этот совет мог бы взять на себя бремя управления до тех пор, пока вы, – тут она снова запнулась, – пока вы не войдёте в силу. Они называли имена. Говорили о том, что прецедент есть – ссылались на эпоху после кончины императора Петра, когда власть перешла к Екатерине через гвардию. И что гвардия – она снова бросила быстрый, испуганный взгляд на наследника, – что гвардия поддержит того, кто обеспечит ей твёрдое командование и сохранение привилегий.

Кирилл выслушал этот сбивчивый, полный недомолвок монолог с тем же холодным, почти бесстрастным вниманием, с каким он когда-то выслушивал доклады финансовых аналитиков о состоянии предприятий, которые ему предстояло спасать. Каждое слово фрейлины он раскладывал в своей голове, как детали сложного механизма, проверяя их на совместимость с той картиной, которую он уже начал составлять из поведения великого князя Владимира, намёков Вельяминова и того, что он знал из исторических источников о расстановке сил в октябре 1894 года. И картина эта получалась, надо сказать, довольно неприятной.

То, о чём говорила Елизавета Фёдоровна, было не просто слухом или плодом воображения впечатлительной фрейлины. Это была классическая, тысячу раз отработанная в истории схема дворцового переворота, который ещё не называется переворотом, но по сути им является. Схема была простой, как арифметика: умирает сильный монарх, наследник молод и растерян, ближайшие родственники, опираясь на военную силу, учреждают над ним опеку, ограничивающую его власть. А дальше всё зависит от того, насколько далеко готовы зайти эти родственники. В одних случаях регентство заканчивается с достижением монархом совершеннолетия. В других, заканчивается, скажем так, более радикально. В истории России, которую Кирилл знал, ничего подобного в 1894 году не произошло, но там и Николай не демонстрировал того, что начал демонстрировать он. Там Николай был послушным, подавленным, предсказуемым. А здесь, в этом варианте реальности, наследник вдруг начал задавать неудобные вопросы, уклоняться от прямых обещаний, проявлять самостоятельность. И это, судя по всему, встревожило тех, кто рассчитывал на его слабость.

Кирилл подошёл к окну и несколько секунд смотрел на море, которое отсюда, с высоты ливадийского холма, казалось безмятежным и вечным, как сама природа. На самом деле его мозг в эти секунды работал с максимальной интенсивностью. Он просчитывал варианты. Вариант первый: ничего не предпринимать и ждать развития событий. Этот вариант вёл к тому, что группа Владимира Александровича продолжит консолидировать силы и к моменту смерти Александра III может оказаться достаточно сильной, чтобы навязать наследнику любые условия. Вариант второй: немедленно разоблачить заговор, вызвать дядю на объяснение, устроить скандал. Этот вариант был эффектен, но глуп: у него не было доказательств, кроме слов одной фрейлины, и любой прямой конфликт с великими князьями ослабил бы его позиции, а не укрепил. Вариант третий: действовать на опережение, но не прямо, а косвенно, создавая противовесы, которые сделают невозможным любой регентский сценарий. Этот вариант требовал ювелирной точности и нескольких дней форы, которых у него, возможно, не было.

– Елизавета Фёдоровна, – сказал он наконец, не оборачиваясь, – вы правильно сделали, что пришли ко мне. Я не забуду этой услуги. Но сейчас я попрошу вас ещё об одном. Вы должны немедленно вернуться к императрице и сделать вид, что ничего не произошло. Вы ничего не слышали, ничего не видели, ничего не знаете, вы просто выполняли ее поручение. И ещё: не говорите об этом никому. Даже ей. Даже матушке. Во-первых, потому что это может быть опасно для вас. Во-вторых, потому что я должен сам разобраться с этим. Понимаете? Надеюсь, что понимаете.

Он повернулся к ней. Фрейлина смотрела на него расширенными глазами, и в этих глазах читалась та особая смесь страха и решимости, которая бывает у людей, переступивших через свой страх и теперь готовых идти до конца, чтобы не случилось. Она медленно кивнула.

– Я понимаю, Ваше Высочество. Я сделаю, как вы сказали. Но позвольте мне одно слово. Там, в доме графа Воронцова, генерал Черевин упомянул, что завтра вечером они ждут какую-то важную депешу из Петербурга. От кого я не знаю. Но тон, которым это было сказано, не оставляет сомнений: они ждут подтверждения от кого-то, кто имеет вес в столице. Может быть, вам следует знать об этом.

Кирилл пересёк комнату, взял её за руку, жест, который в этой эпохе был невероятно интимным и который он сам едва ли осознавал, – и заглянул ей в глаза.

– Благодарю вас. А теперь идите. И помните: вы ничего не слышали. Ваша безопасность так же важна, как и моя. Мы ещё поговорим позже, когда минуют эти дни.

Она сделала реверанс, на этот раз не формальный, не придворный, а какой-то личный, порывистый, почти дочерний и бесшумно выскользнула за дверь. Кирилл остался один.

То, что он только что узнал, требовало немедленной корректировки плана. До этого момента он полагал, что у него есть время, пусть немного, но есть. Две недели до формального восшествия на престол, за которые можно осторожно, никого не пугая, начать выстраивать свою систему противовесов. Но теперь становилось ясно, что времени у него нет вовсе. Если завтра вечером заговорщики получат какую-то важную депешу из Петербурга, это может означать, что их план вступает в заключительную фазу. И тогда ждать больше нельзя. Нужно было действовать, не завтра, не через неделю, а прямо сейчас. Сегодня. В эту же минуту.

Он снова подошёл к кровати, вынул из-под подушки листок со своей схемой и быстро, уже совершенно осознанно, дописал несколько новых стрелок. «В. А.» – Владимир Александрович. «Ч.» – Черевин. «Неизвестное лицо в штатском – возможно, связной из министерства двора или кто-то из окружения Воронцова-Дашкова». «Депеша из Петербурга – завтра вечером». «Гвардия – обещание привилегий». Затем он провёл жирную линию вниз и написал одно слово: «УПРЕЖДЕНИЕ». Он знал, что это означало. Ему нужно было найти способ лишить заговор его главного козыря – неопределённости статуса наследника. Пока он не император, он уязвим. Как только он станет императором, любой регентский совет будет выглядеть как мятеж. Значит, ключом к решению проблемы была не борьба с заговорщиками, а ускорение процедуры перехода власти. Но как ускорить то, что зависит не от него, а от Бога и от состояния здоровья умирающего государя?

Ответ пришёл неожиданно, не как готовая мысль, а скорее как смутный образ, как ощущение правильного решения, которое ещё нужно было облечь в конкретную форму. Он вспомнил слова, сказанные отцом там, в душной, пропахшей лекарствами спальне: «Никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют». И одним из тех, кого назвал умирающий император, был министр двора граф Воронцов-Дашков – человек, по словам Александра, честный, хотя и без фантазии. Именно Воронцов-Дашков, как министр двора, ведал всеми формальными процедурами, связанными с объявлением манифеста о восшествии на престол. Именно он должен был готовить текст этого манифеста. Именно он имел доступ к типографии и курьерской службе, которая связывала Ливадию с Петербургом. И если с ним поговорить прямо сейчас, до того, как заговорщики успеют перетянуть его на свою сторону или обойти его, то появлялся шанс подготовить всё так, чтобы в момент смерти государя никаких зазоров для регентства просто не возникло.

Кирилл решительно направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда в коридоре послышались быстрые шаги, и дверь без стука, что было вопиющим нарушением этикета – распахнулась. На пороге стоял камердинер, лицо которого, ещё полчаса назад бесстрастное, теперь выражало неподдельную тревогу.

– Ваше Императорское Высочество, – выдохнул он, – Его Величеству совсем худо. Доктор Вельяминов просит вас немедленно прибыть. Говорят, что это может быть конец.

Кирилл похолодел. Это было то, чего он, при всей своей стратегической подготовке, не мог ни предсказать, ни отложить. Смерть приблизилась быстрее всех расчётов. И теперь всё – всё, что он планировал, всё, что он задумывал, должно было решиться в ближайшие часы, а возможно, и минуты. Но вместе с холодом в груди возникло и другое чувство, то самое, которое он испытывал в самые критические моменты своих кризисных командировок, когда всё идёт не по плану, но именно в этом хаосе открываются возможности, невидимые при спокойном течении дел. Кризис это не только опасность. Кризис это ещё и момент, когда сопротивляемость системы падает и можно провести решения, на которые в обычное время ушли бы месяцы.

Он выпрямился.

– Иду немедленно. Пошли за графом Воронцовым-Дашковым. Он должен быть там. И пошли за великим князем Владимиром Александровичем. Скажи, что я прошу его прибыть к покоям государя по неотложному делу государственной важности.

Камердинер кивнул и исчез. Кирилл, на мгновение задержавшись в комнате, бросил взгляд в зеркало. Оттуда на него смотрел тот же молодой человек с рыжеватой бородкой и светлыми глазами, что и несколько часов назад. Но что-то в этом лице изменилось. Глаза больше не были глазами испуганного юноши. В них появился тот самый стальной оттенок, который когда-то заставлял кредиторов, инвесторов и зарвавшихся директоров умолкать на полуслове, едва взглянув на сидящего напротив кризис-менеджера из Новосибирска.

Император умирал. Империя стояла на пороге. Игра вступала в решающую фазу.

Глава 5
Порог

Коридоры Ливадийского дворца, ещё утром полные той особой, приглушённой жизни, какая бывает в резиденциях, где смерть стоит у порога, но ещё не переступила его, теперь наполнились движением совершенно иного рода. Это было уже не ожидание, не та тягучая, пропитанная ладаном и камфарой тишина, в которой придворные обмениваются понимающими взглядами и говорят вполголоса. Это был тот внезапный, почти электрический ток, который пробегает по всем этажам и переходам, едва разносится весть о том, что государю стало хуже и что развязка, которой все боялись и которую все ждали, наступает прямо сейчас, в эти минуты. Шаги учащались. Голоса становились отрывистее. Хлопали двери, звякали шпоры, где-то в глубине дома послышался торопливый перезвон дворцового телеграфа. И сквозь всё это, рассекая встревоженную, шарахающуюся в стороны толпу царедворцев, Кирилл шёл к покоям умирающего императора той быстрой, но не суетливой походкой, которая одна выдавала в нём человека, принявшего решение и больше не тратящего сил на колебания.

Он не думал сейчас о том, как выглядит со стороны. Он не думал о том, что его лицо, ещё вчера казавшееся окружающим лицом растерянного, раздавленного горем юноши, теперь приобрело то самое выражение, которое старые служаки впоследствии назовут «взглядом государя». Он думал только о последовательности шагов, которые ему предстояло совершить в ближайшие минуты, и о том, что каждый из этих шагов может стать либо спасением, либо катастрофой и никакого права на ошибку у него не осталось. Вся его предыдущая жизнь, все те годы, которые он провёл, разбирая чужие банкротства и чужие стратегические просчёты, были, по сути, подготовкой к этому коридору, к этому часу, к этой минуте.

У дверей в императорские покои его уже ждали. Первым, кого он увидел, приближаясь, был доктор Вельяминов: бледный, с залёгшими под глазами тенями, говорившими о многих бессонных ночах, но сохраняющий ту профессиональную собранность, которая не покидает настоящего врача даже перед лицом неизбежного. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков, министр Императорского двора и уделов, – человек, которого Кирилл до этого момента знал только по портретам и по скупым упоминаниям в мемуарах современников. Это был сухопарый, подтянутый мужчина лет пятидесяти пяти, с аккуратной военной выправкой, с седыми, коротко стриженными волосами и с тем особым выражением лица, которое бывает у людей, проведших десятилетия вблизи трона и научившихся скрывать любые эмоции за маской официальной почтительности. Но сейчас даже на этом тренированном лице проступало нечто похожее на глубокую, с трудом сдерживаемую тревогу.

Чуть дальше, в тени арочного проёма, ведущего в смежную гостиную, Кирилл заметил Владимира Александровича, явившийся по вызову племянника. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его позе, в том, как он переминался с ноги на ногу, чувствовалось напряжение человека, которого оторвали от каких-то важных приготовлений. Рядом с ним – Кирилл заметил это краем глаза – маячил тот самый генерал-адъютант Черевин, упомянутый фрейлиной. Всё сходилось. Все действующие лица этой драмы, ещё не зная, что их роли уже распределены, собирались у порога умирающего императора, как собираются наследники у постели богатого родственника, ещё не зная, кому что достанется по завещанию.

Кирилл остановился перед Вельяминовым. Он не стал тратить время на приветствия – сейчас это было бы неуместно и даже оскорбительно для ситуации, в которой все находились.

– Докладывайте, – сказал он коротко, и в его голосе прозвучала та самая властная нота, которая заставила всех стоящих в коридоре замереть и прислушаться.

Вельяминов выпрямился, словно отдавая рапорт старшему по званию. Видимо, он, как и многие другие, уже начинал инстинктивно воспринимать наследника не как того растерянного юношу, которым он был вчера, а как нового носителя верховной власти.

– Ваше Императорское Высочество, состояние Его Величества критическое. Сердечная деятельность угасает. Сознание уходит и возвращается волнами. Последний раз государь приходил в себя около получаса назад и изволил спрашивать о вас. Боюсь, что следующий приступ может стать последним. Мы сделали всё, что возможно, но медицина здесь бессильна. Счёт пошёл на часы, если не на минуты.

Кирилл выслушал этот доклад, не перебивая, и за те несколько секунд, что он молчал, его мозг произвёл ту самую молниеносную калькуляцию, которая когда-то позволяла ему в ходе переговоров принимать решения, казавшиеся невозможными. Сейчас, в эту самую секунду, в этой духоте крымского октября, он стоял на развилке, которая определяла всё. Если он сейчас войдёт к умирающему императору и останется с ним до конца, он рискует упустить тот самый момент, в который заговорщики могут начать действовать – момент, когда смерть государя ещё не объявлена официально, а новый император ещё не провозглашён. Это тот самый люфт, та самая щель, в которую пролезают дворцовые перевороты. Но если он не войдёт, если он останется в коридоре решать политические вопросы, пока его отец умирает за дверью, это будет воспринято окружением как чёрствость, как дурной знак, и те же самые заговорщики немедленно используют это против него.

Решение пришло мгновенно – как всегда, не из рассуждений, а из того глубинного источника, который питает опыт и интуицию. Он сделает и то, и другое. Он войдёт к умирающему, но не для того, чтобы просто стоять у постели и ждать развязки. Он войдёт туда с теми людьми, которые должны засвидетельствовать переход власти.

Кирилл повернулся к Воронцову-Дашкову и заговорил с той спокойной, почти будничной интонацией, которая в кризисных ситуациях действует на людей сильнее любого крика.

– Граф, прошу вас немедленно пройти со мной к государю. Вы министр двора, и ваше присутствие необходимо для соблюдения всех формальностей, когда наступит момент. Затем он перевёл взгляд на дядю, и в этом взгляде мелькнуло что-то такое, что заставило Владимира Александровича насторожиться. – Дядя, прошу и вас. Как старший в роду после отца, вы должны быть рядом. – И, наконец, он повернулся к Вельяминову: – Доктор, оставайтесь здесь. Никого, кроме нас троих, не впускать. Никого. Вы отвечаете за это головой. Вы поняли меня?

Последние слова были произнесены с такой ледяной, не допускающей возражений твёрдостью, что Вельяминов, который за свою жизнь привык к придворным интонациям и умел различать истинную власть и показную, без малейшего колебания щёлкнул каблуками и склонил голову. Воронцов-Дашков, ни слова не говоря, шагнул к двери. Владимир Александрович, чуть помедлив, последовал за ним и в этой его заминке, в этом почти неуловимом колебании Кирилл прочитал всю ту растерянность, которую испытывает интриган, когда его планы начинают рушиться в самый неподходящий момент. Дядя явно не ожидал, что племянник не просто позовёт его разделить скорбь, а включит в состав свидетелей, чьё присутствие при последних минутах государя будет иметь юридическое значение. Это выбивало почву из-под ног заговора. Как можно учредить регентский совет после смерти императора, если ты сам, своими руками, только что засвидетельствовал переход власти к законному наследнику?

Покои государя встретили их той самой душной, пропитанной страданием тишиной, которая бывает только в комнатах, где смерть уже расположилась по-хозяйски. Александр III лежал на огромной кровати, и вид его был ещё более страшен, чем несколько часов назад. Лицо, некогда бывшее воплощением физической мощи, теперь осунулось и приобрело тот восковой оттенок, который опытный глаз распознаёт безошибочно. Дыхание было хриплым, неровным, с долгими, пугающими паузами между вдохом и выдохом. У изголовья, опустившись на колени, стоял священник в лиловой епитрахили, видимо, духовник государя, и едва слышно, одними губами, читал отходную молитву. В углу, затенённом портьерой, бесшумно передвигалась сиделка. И больше никого не было в этой огромной, залитой мягким светом закатного солнца комнате.

Кирилл подошёл к кровати и опустился на колени рядом со священником. Он не был религиозен, вернее, не был религиозен в том смысле, который вкладывали в это слово люди XIX века, привыкшие к обрядовому благочестию, но в эту минуту он чувствовал, что должен сделать этот жест, просто потому что этого ждали, и потому что самому ему нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы окончательно собраться с мыслями перед тем, что сейчас произойдёт. Воронцов-Дашков и Владимир Александрович замерли у двери, не решаясь приблизиться к смертному одру без прямого приглашения.

Прошла минута, может быть, две. Священник продолжал читать молитву, голос его то взлетал до шёпота, то падал почти до неслышного бормотания. А потом произошло то, что Кирилл, при всей своей подготовленности, не мог предсказать.

Император открыл глаза.

Это не было тем мутным, бессознательным взглядом, который бывает у умирающих в последние минуты. Это был взгляд человека, который из последних сил, собрав всю волю, какая ещё теплилась в разрушающемся теле, вернулся из темноты, чтобы сказать что-то важное. Глаза его, те самые знаменитые светлые глаза Александра III, медленно обвели комнату, на мгновение задержались на фигуре коленопреклонённого наследника, затем на стоящих у двери Воронцове-Дашкове и великом князе, словно оценивая состав присутствующих, и, наконец, остановились снова на сыне. Губы его зашевелились.

Кирилл подался вперёд, почти касаясь ухом сухих, потрескавшихся губ умирающего. За спиной он услышал, как Воронцов-Дашков сделал несколько шагов ближе, движимый, вероятно, тем же инстинктом, что заставляет свидетелей приближаться, когда звучат последние слова. Владимир Александрович тоже шагнул вперёд и в этом движении Кирилл уловил смесь тревоги и жадного любопытства.

– Ники, – прошептал государь, и на этот раз голос его, хотя и слабый, как дуновение сквозняка, был на удивление отчётлив. – Ты здесь. И другие здесь. Хорошо. – Он сделал паузу, переводя дыхание, которое теперь давалось ему с видимым, мучительным усилием. – Я умираю. Это Божья воля. Я передаю тебе, сын мой, державу Российскую в том виде, в каком получил её от отца моего и деда. Люби Россию. Люби веру православную. Помни, что не для себя ты живёшь, а для неё. И пусть все, кто здесь находится, слышат мои последние слова. Я передаю власть тебе. Всю власть. Без изъятий. Без условий. Слышите? Без условий.

Последние два слова он произнёс с тем самым нажимом, с той неожиданной, вспыхнувшей в умирающем теле силой, которая заставила вздрогнуть даже невозмутимого Воронцова-Дашкова. А Кирилл, услышав эти слова, в долю секунды понял, что только что произошло. Умирающий император, то ли движимый предсмертной прозорливостью, то ли каким-то последним отцовским инстинктом, только что перечеркнул все планы заговорщиков одной фразой. «Без изъятий. Без условий». Эти слова, произнесённые в присутствии министра двора и ближайшего родственника, старшего великого князя, были не просто напутствием. Это был юридический акт. Это была устная, но при свидетелях подтверждённая передача абсолютной, неограниченной власти законному наследнику. И оспорить эту передачу теперь мог бы только тот, кто решился бы на прямое вооружённое восстание против воли покойного государя, а не на тихий, элегантный дворцовый переворот.

Владимир Александрович побледнел. Это было заметно даже в неверном, колеблющемся свете лампады. Его пальцы, сжимавшие край эполета, побелели. Он открыл было рот, словно собираясь что-то сказать, но осёкся, вероятно, осознав, что любое слово, произнесённое им сейчас, может быть истолковано как попытка оспорить волю умирающего. Воронцов-Дашков, напротив, выпрямился, и лицо его приобрело то самое выражение торжественной готовности, которое бывает у людей, понимающих, что они присутствуют при историческом событии.

Александр III, произнеся эти последние слова, закрыл глаза, и дыхание его стало ещё более редким, ещё более прерывистым. Священник, ни на секунду не прерывавший чтения молитвы, повысил голос, он читал теперь те самые слова, которые читаются в самый последний момент, когда душа уже готова отделиться от тела. Кирилл продолжал стоять на коленях, и где-то глубоко внутри, в том слое сознания, который ещё не до конца сросся с телом Николая Александровича, он ощутил странное, почти невыносимое чувство. Это не было горе. Это было что-то другое – смесь благодарности к этому умирающему человеку, который в последнюю минуту своей жизни нашёл в себе силы помочь наследнику, и острого, пронзительного осознания того, что теперь всё, абсолютно всё зависит только от него. От его решений. От его воли. От его способности сделать то, что он обещал самому себе там, в новосибирской высотке, когда стоял у окна с бокалом виски и размышлял о несбывшихся возможностях русской истории. Теперь эти возможности больше не были несбывшимися. Теперь они лежали перед ним, как только что отлитая, ещё горячая стальная болванка, ожидающая, чтобы из неё выковали либо оружие, либо плуг.