Текст книги "Последний император. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Максим Черный

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

С этими словами доктор, ещё раз поклонившись, вышел из комнаты, оставив Кирилла одного, если можно так выразиться. На самом деле в комнате, как он теперь начал замечать, постоянно присутствовал кто-то из прислуги, то ли камердинер, то ли лакей, бесшумно скользящий вдоль стен и появляющийся ровно в тот момент, когда могла потребоваться его помощь. Дворец, казалось, дышал жизнью сотен невидимых людей, каждый из которых знал своё место, свои обязанности и, что самое важное, обладал ушами и глазами, которые фиксировали всё происходящее и, вне всякого сомнения, докладывали кому следует. Кирилл, оглядевшись, заметил в углу комнаты фигуру в тёмной ливрее, немолодого уже человека с бакенбардами и выправкой отставного унтер-офицера. Это был, судя по всему, кто-то из личной прислуги цесаревича. Лицо его было бесстрастно, но в глазах, устремлённых на наследника, читалось то же выражение сдержанной тревоги, что и у Вельяминова. Кирилл на мгновение подумал, что этот человек, возможно, служит у Николая Александровича уже много лет, знает его привычки, жесты, интонации и именно от таких людей исходит главная опасность разоблачения. Но сейчас, пока эмоциональное потрясение наследника объясняло любые странности, можно было не бояться.

– Помоги мне одеться, сказал он, впервые обращаясь к слуге напрямую, и сам удивился тому, как естественно прозвучал его голос. Я иду к отцу.

Камердинер, имени которого Кирилл не знал, поклонился и без малейшей заминки направился к гардеробу, извлёк оттуда свежий китель, брюки, сапоги, всё то, что полагалось носить цесаревичу в неофициальной дневной обстановке. И вот тут начались настоящие муки. Кирилл никогда в жизни не застёгивал пуговиц на мундире XIX века. Он не знал, куда прикалываются орденские знаки, как заправляются панталоны в сапоги, какой узел следует завязать на шейном платке. Каждое его движение было движением человека, впервые в жизни облачающегося в военную форму, и он спиной чувствовал внимательный взгляд камердинера, который, впрочем, молчал и ничего не выдавал, то ли по привычке, то ли из такта, то ли потому, что наследник сегодня имел право на любые странности. В конце концов, Кирилл просто встал и позволил себя одеть, как позволял бы ребёнку или больному, и это, кажется, было воспринято слугой как проявление того самого душевного надлома, которого все ожидали от цесаревича в эти скорбные дни. Внутренне же он кипел от досады. Одно дело теоретически представлять себе эпоху, и совсем другое столкнуться с ней на уровне пуговиц, пряжек и завязок. Мелочи, бесконечные бытовые мелочи, которые не описываются ни в одном учебнике истории, могли провалить его миссию быстрее, чем любая политическая интрига.

Одевшись наконец, он подошёл к зеркалу и впервые за всё время осознанно, внимательно, изучающе посмотрел на своё новое лицо. Из глубины зазеркалья на него глядел молодой человек с аккуратной, чуть рыжеватой бородкой, бледной кожей и теми самыми знаменитыми голубыми глазами, которые впоследствии будут описаны в десятках мемуаров как «глаза мученика». Но сейчас, в этом октябре 1894 года, это были ещё не глаза мученика. Это были глаза смертельно испуганного, загнанного обстоятельствами юноши, который пытается выглядеть спокойным, но внутри, судя по выражению лица, балансирует на грани отчаяния. И тут Кирилл вдруг с ясностью, которая бывает только в минуты крайнего напряжения, понял, что он, со своим управленческим опытом, со своим системным мышлением, со своим знанием будущего, является сейчас тем самым единственным шансом для этого испуганного человека в зеркале, да, для него, Николая Александровича Романова, которого он, по сути, вытеснил из собственного тела. Он не знал, куда делось оригинальное сознание цесаревича, умерло ли оно от потрясения, растворилось ли в глубинах подсознания, или просто наблюдает откуда-то изнутри за происходящим, но он осознал с абсолютной непреложностью, что теперь отвечает не только за будущее империи, но и за жизнь, которую он, пусть и невольно, украл. И единственный способ оправдать это невольное воровство, сделать так, чтобы новый Николай Второй стал не тем, кого запомнит история под прозвищем «Кровавый», а тем, кого назовут Освободителем, Реформатором или, может быть, Инженером на троне.

Он вышел из комнаты и направился вслед за камердинером по длинному, залитому солнцем коридору, окна которого выходили на парк, спускающийся к морю. Ливадийский дворец, ещё не перестроенный в тот белый итальянский палаццо, который будет возведён позже, представлял собой довольно скромную, хотя и обширную постройку в мавританском стиле, с резными деревянными балкончиками, лёгкими аркадами и множеством переходов, соединяющих разные части здания. В воздухе стоял тот ни с чем не сравнимый запах старого, хорошо обжитого дома, в котором, однако, уже поселилась тень близкой смерти: пахло лекарствами, воском натираемых паркетов, нагретой солнцем древесиной и ещё чем-то тонким, почти неуловимым, напоминающим ладан. По пути им несколько раз попадались придворные, какие-то военные в блестящих эполетах, дамы в траурных платьях, чиновники с папками, и каждый из них, завидев наследника, замирал, отвешивал поклон и провожал его долгим, оценивающим взглядом. Кирилл физически ощущал эти взгляды, как ощущают спиной сквозняк. Он шёл молча, стараясь держать спину прямо и сохранять то выражение лица, которое, как ему казалось, должно быть у человека, идущего на последнее свидание к умирающему отцу. Но внутри него работал, ни на секунду не отключаясь, тот самый аналитический аппарат, который когда-то позволял ему выводить из пике обречённые заводы. Он считывал каждую деталь: количество охраны у дверей, расположение комнат, громкость голосов, доносящихся из-за приоткрытых дверей, и раскладывал всё это в соответствующую ячейку сознания, чтобы потом, когда наступит время действовать, ошибок было на порядок меньше.

У дверей в покои императора дежурили двое казаков в парадной форме: рослые, бородатые, с шашками наголо, замершие, словно статуи. При появлении наследника они синхронно отдали честь. Сопровождающий Кирилла камердинер тихо переговорил о чём-то с дежурным адъютантом, и тот, скользнув в комнату, почти сразу вернулся и доложил, что государь изволит бодрствовать и готов принять Его Высочество. Дверь отворилась. Изнутри пахнуло знакомым уже запахом: смесью камфары, спирта и того особого, душного аромата, который бывает только в комнате, где долго лежит тяжелобольной. Кирилл глубоко вдохнул и переступил порог.

Александр III лежал на высокой кровати, под балдахином, который, казалось, ещё больше подчёркивал колоссальные, неестественные размеры умирающего. Даже теперь, истощённый болезнью, с отекшим, пожелтевшим лицом и закрытыми набрякшими веками, он оставался тем самым человеком-глыбой, о котором ходили легенды. Его рука, лежавшая поверх одеяла, была огромна – широкая кость, крупные суставы, ногти, потемневшие от долгой болезни. Рядом с кроватью, на маленьком столике, горела лампада перед небольшим походным иконостасом, и мягкий, колеблющийся свет её падал на лицо императора, придавая ему сходство с измождённым ликом какого-то святого с древней фрески. В комнате, кроме больного, находились ещё двое: лейб-медик, которого Кирилл не знал, и молодая женщина в сестринской косынке, видимо, дежурная сиделка. Оба при появлении наследника бесшумно отошли в дальний угол, оставляя его наедине с отцом, но оставаясь в пределах досягаемости, чтобы в случае кризиса немедленно прийти на помощь. Кирилл приблизился к кровати.

Император, казалось, спал или был в забытьи. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, неровным, тот самый тип дыхания, который врачи называют предсмертным и который обычно предвещает скорый конец. Но когда наследник приблизился, веки государя дрогнули, и сквозь узкую щёлку на него взглянули светлые, выцветшие, но всё ещё пронзительные глаза, в которых, несмотря ни на что, теплился остаток прежней воли. Александр III узнал сына. Губы его шевельнулись. Кирилл, наклонившись ниже, почти к самому изголовью, расслышал, наконец, первые слова, которые говорил ему в этой жизни умирающий император.

– Ники, – прошептал государь, и голос его был слаб, как шелест бумаги, но в нём слышалась неожиданная, контрастирующая с физической немощью властность, ты уже здесь. Хорошо. Слушай меня внимательно, Ники. У меня мало времени, и я не хочу тратить его на то, что ты и так знаешь. Ты был хорошим сыном. Теперь ты должен быть хорошим императором. А это другое. Совсем другое.

Он замолчал, тяжело переводя дыхание, и Кирилл, всё ещё стоя в наклоне, ощутил странный укол совести. Перед ним умирал человек, который, при всех своих ошибках и предрассудках, был искренне убеждён, что оставляет сыну сильную страну и надёжные скрепы власти. И теперь этот человек, сам того не ведая, говорил не с родным сыном, а с совершенно чужим, пришедшим из невообразимой дали существом, которое намерено перекроить всё то, что Александр III считал единственно верным и незыблемым. Но жалость, шевельнувшаяся в душе Кирилла, была краткой. Он пришёл сюда не для того, чтобы испытывать эмоции. Он пришёл сюда, чтобы получить последние вводные от уходящей эпохи.

– Я слушаю, папа, сказал он так тихо и так близко к уху умирающего, что посторонние, сидящие в углу, не могли его слышать. Скажи мне, что самое важное. Что я должен помнить всегда.

Государь шевельнул рукой, словно пытался поднять её, но не сумел, и тогда Кирилл, преодолев секундное замешательство, сам накрыл его огромную, горячую ладонь своей: молодой, чужой, не знавшей до этого дня ни физического труда, ни рукопожатий монарха, и неожиданно для себя сжал её. Александр III, кажется, оценил этот жест. Его пальцы чуть дрогнули в ответ.

– Помни, что Россия это не мастерская и не казарма, произнёс он медленно, и в голосе его зазвучало что-то похожее на горькую, запоздалую мудрость. Я правил так, как умел, но я слишком многое оставил недоделанным. Я верил в простоту. Может быть, зря. Ты умнее меня, Ники, хоть и слабее духом. Будь осторожен с советами. Слушай всех, но не верь никому до конца. И никогда, слышишь, никогда не отдавай власть. Всю. Сам. Держи в руках. Даже если устанешь. Даже если покажется, что другие знают лучше. Ты – император. И точка. И пожалуйста, дострой железную дорогу до конца.

Он снова задышал тяжело, с присвистом, и Кирилл понял, что разговор, скорее всего, заканчивается. Но прежде чем отойти, он позволил себе ещё один вопрос: последний, самый важный, тот, ради которого он, возможно, и пришёл сюда.

– Я обещаю тебе, сказал он, что сберегу власть и не отдам её. Но скажи: кто из тех, кто сейчас рядом, может помочь мне? Кому ты веришь?

Александр III с усилием повернул голову, и впервые за весь разговор его взгляд стал не страдальчески-отстранённым, а сосредоточенным: взгляд умирающего, который понимает, что последние слова его будут определять поступки живых. Он даже попытался усмехнуться, но вышло подобие гримасы.

– Никому, прохрипел он. Я прожил жизнь и не верил никому. Но есть люди, которые не предадут потому, что не умеют. Витте… он лис, но лис умный. Держи при себе, но не давай воли. Воронцов-Дашков… этот честен. Без фантазии, но честен. Ещё молодой Столыпин… я слышал о нём. Если выживет, толк будет. А остальное сам. Ты император. Ты и решай. А теперь иди. Я устал.

Он закрыл глаза, и дыхание его изменилось, стало глубже, но ещё более хриплым, прерывистым. Кирилл понял, что аудиенция окончена. Он осторожно высвободил руку, выпрямился и ещё несколько мгновений постоял молча, глядя в лицо человека, который только что дал ему ключи к управлению колоссальной империей. А затем развернулся и на негнущихся ногах вышел из комнаты.

В коридоре его уже ждали. Там, помимо знакомого камердинера, обнаружились ещё двое: невысокий плотный человек в генеральской форме, с седой эспаньолкой и орлиным носом, которого Кирилл мгновенно узнал по бесчисленным портретам, это был великий князь Владимир Александрович, дядя наследника, командующий гвардией и столичным военным округом, а рядом с ним стоял второй, выше ростом, суше лицом, с жёстким, неприятным выражением узких губ, одетый в штатское платье с министерским значком на лацкане. Этого второго Кирилл не опознал сразу, но неприятный холодок, пробежавший по спине, подсказал, что это кто-то из тех самых людей, о которых предупреждал Вельяминов, тех, кто вьётся возле умирающего льва, чтобы первыми припасть к руке нового.

– Ники, душа моя, заговорил Владимир Александрович, шагнув навстречу наследнику и заключая его в объятия с той чрезмерной, чуть показной теплотой, которая всегда вызывала у Кирилла раздражение на деловых переговорах. Мы так сочувствуем тебе. Мы все молимся. Крепись, дорогой. Ты не один. Мы рядом. Мы поможем. Сейчас, как никогда, семья должна быть едина.

Кирилл, стиснутый в медвежьих объятиях дяди, через его плечо увидел, как второй мужчина, тот, что в штатском, чуть отступил в тень, но не ушёл совсем, а замер в том самом положении, которое позволяло и наблюдать, и вмешаться в разговор в любую секунду. И в этот момент он впервые ясно и отчётливо осознал, что игра, о которой он думал как о далёкой перспективе, уже началась. Что эти люди здесь не случайно, они дежурят у дверей умирающего не столько из родственной любви, сколько для того, чтобы первыми узнать, кому достанутся ключи от империи. И он, новоиспечённый наследник, должен будет сыграть перед ними такую роль, которая удовлетворит их амбиции, не даст им повода для подозрений и одновременно позволит незаметно, день за днём, шаг за шагом, перетягивать рычаги власти на себя. Задача, которая по силам лишь очень хорошему кризис-менеджеру.

И, вжимаясь лицом в расшитый золотом генеральский эполет дяди, чувствуя запах дорогого табака и одеколона, он позволил себе одну-единственную, почти незаметную улыбку, ту самую, которая появлялась на его лице там, в новосибирской высотке, когда он находил решение, казавшееся абсолютно невозможным. Решения не было, но он его уже нашёл. И теперь оставалось только начать.

Глава 3
Те, кто ждут за дверью

Великий князь Владимир Александрович разжал объятия не сразу. Он продержал племянника в своих крепких, украшенных золотыми галунами руках ровно на полторы секунды дольше, чем требовали приличия, достаточный срок, чтобы сторонний наблюдатель счёл этот жест проявлением искренней родственной скорби, но не настолько длинный, чтобы сам наследник успел ощутить его как удушающий. Кирилл, оказавшись на свободе, сделал полшага назад и поднял глаза на дядю. Тот смотрел на него с выражением скорбного участия, но где-то в глубине его светлых, чуть навыкате глаз мерцало что-то иное, то самое, почти неуловимое, что бывает у людей, привыкших просчитывать последствия любой перемены власти. Владимир Александрович был не просто дядей. Он был командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, человеком, в чьих руках находилась реальная военная сила столицы. И сейчас, стоя в коридоре Ливадийского дворца, пропитанном запахом лекарств и близкой смерти, он смотрел на своего племянника не как на осиротевшего родственника, а как на будущего императора, которому ещё только предстояло утвердиться в роли самодержца. Это был взгляд оценщика: холодный, быстрый, скользящий по лицу, фигуре, выражению глаз. И Кирилл, который за свою жизнь провёл сотни переговоров с людьми, считавшими себя непревзойдёнными мастерами интриги, мгновенно этот взгляд считал.

– Благодарю вас, дядя, – произнёс он, опуская глаза и стараясь вложить в голос ту дозу дрожи, которая не выглядела бы чрезмерной, но и не позволяла заподозрить его в противоестественном спокойствии. – Мне сейчас трудно говорить. Простите меня. Я только что от него. Он ещё в сознании, но, кажется, ненадолго.

Владимир Александрович быстро, нервно перекрестился, жест, исполненный с той особой, почти театральной истовостью, которая свойственна людям, привыкшим, что за ними наблюдают. Человек в штатском, стоявший за его спиной, тоже перекрестился, но скупо, двумя короткими, сухими движениями, ни на секунду не отводя взгляда от лица наследника. Кирилл, наконец, рассмотрел его более детально. Это был человек лет пятидесяти, с длинным, узким лицом, бледной, почти серой кожей и аккуратно расчёсанными на прямой пробор волосами, уже тронутыми значительной сединой. Одет он был в сюртук отличного сукна, но без той щеголеватости, которая выдавала бы столичного франта. Во всём его облике чувствовалась какая-то подчёркнутая, нарочитая незаметность, та самая, которую культивируют люди, чья власть заключается в том, что окружающие не замечают их до тех пор, пока не становится слишком поздно. На лацкане его сюртука, помимо министерского значка, была розетка ордена Святого Владимира, а из кармана торчал уголок сложенной бумаги, видимо, какого-то доклада или записки. Кирилл напряг память, пытаясь сопоставить увиденное с теми портретами и описаниями, которые хранились в его сознании, и через секунду, с тем же холодным удовлетворением, с каким решал сложную управленческую задачу, понял: перед ним, по всей видимости, Победоносцев. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, наставник и духовник покойного Александра, серый кардинал российского самодержавия, человек, о котором даже враги говорили не иначе как с почтительным ужасом.

Это было серьёзное открытие, и оно требовало немедленного анализа. Победоносцев в Ливадии это не просто дань скорби. Это знак того, что старая гвардия, идеологический костяк александровского царствования, уже начала стягивать силы вокруг наследника. В известной Кириллу истории именно Победоносцев сыграл роковую роль в первые же дни после коронации, продиктовав молодому императору текст знаменитой речи о «бессмысленных мечтаниях», которая в одночасье поставила крест на любых попытках либерализации и загнала страну в тупик конфронтации общества и власти. Но сейчас, в этом коридоре, в этой точке времени, Победоносцев ещё не был победителем. Он был всего лишь одним из претендентов на влияние, и то, как поведёт себя наследник в ближайшие минуты, могло определить расстановку сил на годы вперёд. Кирилл это понимал с той абсолютной ясностью, которую даёт только опыт управления кризисами, когда каждое слово, каждый жест, каждый взгляд может стоить компании выживания или краха.

– Ваше Императорское Высочество, – заговорил Победоносцев, и голос его оказался именно таким, каким Кирилл его и представлял: тихим, глуховатым, лишённым интонационных украшений, но проникающим куда-то внутрь, как запах сырости проникает в старом доме. – Я не смею утруждать вас долгими разговорами в столь скорбный час. Но позвольте мне, вашему старому наставнику и человеку, который имел честь знать вашего августейшего родителя в течение трёх десятилетий, сказать вам одно: Россия не оставлена Богом. И вы не оставлены. В эти дни многие будут искать вашего уха. Многие будут давать советы. Послушайте и меня, старика: не спешите. Дайте времени пройти. Дайте душе вашей успокоиться и сердцу вашему принять решение. Я буду молиться о вас так же, как молился о нём все эти годы.

Слова эти были произнесены с той одуряющей смесью елейной почтительности и скрытой властности, которая составляла фирменный стиль Победоносцева. Он не говорил прямо. Он никогда не говорил прямо. Он обволакивал, окутывал, стелил мягко, но в каждой его фразе, в каждом слове, в каждой паузе между словами сквозила одна и та же, неизменная мысль: «Я знаю, как надо. Я скажу тебе. Ты послушаешь. Ты послушаешь, потому что иначе нельзя». Кирилл, проанализировав эту короткую речь с той же скоростью, с какой когда-то анализировал финансовые отчёты обанкротившихся заводов, понял, что перед ним его первый настоящий противник. Не дядя с его показной любовью и военными амбициями, а именно этот сухой, бесстрастный человек, который сейчас смотрит на него с выражением тихой, терпеливой убеждённости в собственной правоте. И, что самое опасное, этот человек был искренен. Он не был интриганом в пошлом смысле слова. Он был фанатиком, человеком, который верит, что, лишь придерживаясь старых, проверенных догм, можно уберечь Россию от гибельного шатания. С такими людьми труднее всего: их нельзя купить, нельзя запугать, нельзя переубедить в лоб. Их можно только обойти, медленно, кропотливо, не привлекая к себе внимания.

Кирилл поднял на Победоносцева глаза и ответил с той же тихой, почти шёпотной интонацией, но вложив в неё, сам того не замечая, стальной стерженёк, который заставил обер-прокурора на мгновение задержать взгляд на лице наследника дольше обычного.

– Я помню всё, чему вы меня учили, Константин Петрович, – сказал он. – И обещаю вам, что не буду спешить с решениями. Но и медлить, когда того требует долг, я тоже не стану. Молитесь за меня. Молитвы сейчас нужны и мне, и России.

Ответ был составлен с хирургической точностью. Он содержал ровно столько почтительности, сколько требовали нормы общения наследника с бывшим наставником, но в нём отсутствовало то, чего, вероятно, ожидал Победоносцев: просьба остаться, просьба наставить, просьба взять на себя часть бремени. Вместо этого молодой наследник дал понять, что он помнит уроки, но выводы из них будет делать сам. Это был тонкий, почти гомеопатический укол, но в мире, где политические сражения выигрывались и проигрывались на уровне интонаций, он был эквивалентен предупредительному выстрелу. Победоносцев чуть прищурился, опять же, едва заметно, на долю секунды, и склонил голову в молчаливом поклоне, признавая то ли право наследника на самостоятельность, то ли начало долгой, медленной борьбы.

Владимир Александрович, который во время этого короткого обмена репликами переводил взгляд с племянника на Победоносцева и обратно, словно пытался уловить смысл происходящего, кашлянул в кулак и шагнул ближе. Его лицо, обрамлённое седой эспаньолкой, выражало теперь смесь нетерпения и плохо скрываемого раздражения, того раздражения, которое военные люди испытывают к штатским, когда те занимают слишком много времени на разговоры, в то время как, по мнению военных, следовало бы заниматься делом. Кирилл, заметив это, мысленно сделал ещё одну пометку: дядя не любит Победоносцева. Или, по крайней мере, конкурирует с ним за влияние. Это было хорошо. Напряжённость между ключевыми фигурами двора создавала люфт, в который можно было вставить рычаг.

– Ники, – сказал великий князь, беря племянника под локоть и тем самым довольно бесцеремонно оттесняя Победоносцева в сторону, – я понимаю твои чувства, но есть дело, не терпящее отлагательств. Врачи говорят, что государь может уйти в любой час. Ты должен быть готов. Ты понимаешь, о чём я? Порядок объявления манифеста, присяга войск, церемониал, обо всём этом нужно позаботиться сейчас, а не тогда, когда будет уже поздно. И потом, – он понизил голос и приблизил губы почти к самому уху наследника, – есть слухи, что в столице неспокойно. Ничего серьёзного, обычные студенческие брожения, но если известие о кончине государя застанет город врасплох, мы рискуем получить неприятности. Я, как командующий округом, должен знать: ты предоставишь мне полную свободу действий в случае чего?

Это был тот самый момент, к которому Кирилл готовился там, ещё в прошлой жизни, разбирая кейс за кейсом, анализируя чужие ошибки. Классическая ситуация: военный, обладающий реальной силой, пытается получить у неопытного наследника карт-бланш до того, как этот наследник успеет разобраться в ситуации и создать противовес. Стоит сейчас сказать «да» и через неделю Владимир Александрович станет фактическим диктатором столицы, с которым придётся считаться больше, чем с кем-либо. Стоит сказать «нет» и дядя обидится, замкнётся, а в час присяги обиженный командующий гвардией это последнее, что нужно новому императору. Кирилл сделал паузу. Пауза – величайшее оружие переговорщика. Пока ты молчишь, собеседник нервничает и заполняет тишину дополнительными аргументами, которые часто ослабляют его позицию.

– Я понимаю твою озабоченность, дядя, – произнёс он наконец. – И я чрезвычайно ценю твою готовность взять на себя ответственность. Но давай пока не будем опережать события. Ни одного решения о чрезвычайных полномочиях я не приму до тех пор, пока не поговорю с министром двора и пока не узнаю точную картину из Петербурга. Ты ведь сам понимаешь: если я сейчас, до присяги, начну раздавать особые полномочия, это породит слухи и домыслы. Мы должны быть едины и действовать в строгом соответствии с законом. Никто не должен говорить, что новая власть началась с произвола.

Владимир Александрович выпустил локоть племянника. На его лице отразилась сложная гамма чувств: разочарование от неполученной свободы действий, смешанное с невольным уважением к тому, что мальчишка, ещё вчера казавшийся тряпкой, вдруг заговорил как заправский министр. Он открыл было рот, чтобы возразить, но Кирилл, не давая ему опомниться, перевёл разговор в другое русло.

– Более того, дядя, я хочу просить тебя о личном одолжении. Когда, если это случится, – ты будешь принимать присягу столичного гарнизона, я хочу, чтобы ты в тот же день отправил мне полный рапорт о настроениях в войсках. Не официальную бумагу, а твоё личное, частное письмо, как родственнику, а не как императору. Я должен знать правду, такую, какую ты сам видишь. Ты понимаешь?

Это был ход, продуманный заранее. Во-первых, он давал Владимиру Александровичу понять, что его мнение всё ещё ценно и что его не отодвигают, а напротив, призывают к сотрудничеству. Во-вторых, он создавал канал параллельной, неофициальной информации, которая позволила бы перепроверять то, что докладывают по официальной линии. В-третьих, он ставил великого князя в положение подчинённого, вынужденного отчитываться перед племянником, что, при всей деликатности формулировки, было именно тем, что требовалось: перевод дяди из ранга потенциального опекуна в ранг высокопоставленного, но всё же подотчётного лица. Владимир Александрович, кажется, уловил эту двойственность. Он нахмурился, подёргал себя за эспаньолку, и, после короткого колебания, кивнул.

– Хорошо, Ники. Ты ставишь вопрос разумно. Я напишу тебе. Но и ты не забывай, что я твой ближайший родственник и верный слуга. Если кто-то будет пытаться настроить тебя против меня, дай мне знать. Я сам объяснюсь. Тебе сейчас нужны союзники, а не советчики со стороны.

Он бросил короткий взгляд на Победоносцева, который всё это время стоял в стороне, сложив руки на животе, и наблюдал за разговором с тем же отстранённым, почти музейным интересом, с каким энтомолог наблюдает за движениями недавно пойманного жука. Победоносцев не вмешивался, ему не было нужды вмешиваться, потому что он понимал, что прямое столкновение с великим князем сейчас только ослабило бы его позиции. Он ждал. Он умел ждать, как умеют ждать только люди, убеждённые в том, что история в конечном счёте движется по предначертанному ими пути.

Кирилл, распутав на время узел с дядей, обратил внимание на то, что в коридоре, помимо камердинера, Победоносцева и Владимира Александровича, начали появляться и другие лица. Придворные, словно движимые каким-то магнетическим чутьём на перемену власти, постепенно стягивались к покоям умирающего императора. Из боковой двери выскользнула худая, одетая во всё чёрное дама, судя по возрасту и осанке, фрейлина императрицы, и, заметив наследника, замерла в глубоком реверансе, не решаясь приблизиться. Из другого конца коридора двое офицеров в свитских мундирах обсуждали что-то вполголоса, но, увидев цесаревича, умолкли и вытянулись по стойке. Кирилл понял, что ещё несколько минут и коридор заполнится народом, который будет искать его внимания, выражать соболезнования, делать намёки, просить о приёме. Ему нужно было уходить. Необходимо было вернуться в свою комнату, закрыться там и, наконец, составить первый план действий, тот самый, который он не мог составить раньше, потому что не владел даже элементарной информацией. А теперь у него появилась информация и её нужно было немедленно обработать.

– Простите, я должен отдохнуть, – сказал он, обращаясь одновременно и к дяде, и к Победоносцеву. Этот разговор с отцом… он забрал то немногое, что у меня оставалось. Мы продолжим позже. Константин Петрович, я надеюсь увидеть вас завтра на утреннем докладе. Дядя, я рассчитываю на твоё благоразумие и на твой рапорт. А теперь, прошу меня простить.

Он коротко поклонился, давая понять, что разговор окончен, и, не оглядываясь, двинулся по коридору обратно в свою половину. Камердинер, словно тень, последовал за ним, отстав ровно на два шага, достаточная дистанция, чтобы не вторгаться в личное пространство, но и не терять наследника из виду. За спиной Кирилла, в коридоре, ещё несколько секунд стояла тишина, та особая тишина, которая бывает, когда люди провожают глазами человека, только что изменившего их представление о нём. Потом тишина сменилась сдержанным гулом голосов, но слов было уже не разобрать.

Вернувшись в свою спальню, Кирилл отпустил камердинера коротким кивком, жест, который он успел подсмотреть у дяди и который, как ему показалось, вполне вписывался в местный этикет, и, дождавшись, пока дверь закроется, остался наедине с самим собой. Он подошёл к окну, распахнутому в сад, и несколько минут стоял, глядя на море, на кипарисы, на ослепительную голубизну октябрьского неба, которая здесь, в Крыму, казалась насмешливо неуместной, почти кощунственной в своей красоте. В его голове происходил тот самый процесс, который он называл «сборкой модели»: из разрозненных фактов, наблюдений, реплик, недомолвок, выражений лиц складывалась рабочая схема текущей политической ситуации. Кто есть кто. Кто с кем. Кто чего хочет. Какие линии напряжённости можно использовать, какие постараться нейтрализовать, какие временно игнорировать.

Итак, в Ливадии сейчас находятся по меньшей мере три центра силы, если не считать самого наследника. Первый это великий князь Владимир Александрович. Военный, амбициозный, привыкший к власти, но не слишком умный, чтобы представлять серьёзную стратегическую угрозу. Опасен скорее своей импульсивностью и связями в гвардии. Его надо держать при себе, но не давать ему реальных рычагов. Второй это Победоносцев. Идеолог, стратег, серый кардинал, за которым стоят десятилетия выстраивания системы охранительного консерватизма. Его главное оружие это не армия, а кадры, сеть личных контактов в Синоде, в министерствах, в учебных заведениях. С ним нельзя воевать напрямую, потому что прямая война с идеологом только поднимает его статус. Его нужно медленно и методично лишать монополии на истину, представляя альтернативные точки зрения, а потом, когда станет возможно, заменить на кого-то более гибкого. Третий это доктор Вельяминов. Медик, профессионал, человек, по-видимому, лишённый собственных политических амбиций, но обладающий доступом к умирающему императору и, что важнее, к его последним словам. Это потенциальный ценный свидетель, чья лояльность может пригодиться в любой момент. Его надо беречь и ни в коем случае не подставлять.