Текст книги "Системный тактик 3 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Я слегка вздрогнул – слишком уж окно с повышением характеристики не подходило к ситуации. Неужели обычная беседа с девушкой действительно повысила характеристику?

– Что-то случилось? – спросила Марика.

– Нет… Мне показалось, птица снова сфальшивила.

Малая латунная птица невозмутимо переступала по насесту, будто соглашалась принять вину за моё замешательство.

Раньше Харизма представлялась мне страннейшей из характеристик. Сила укрепляла мышцы, Ловкость делала движения точнее и быстрее, Восприятие помогало замечать детали. Но что должна была менять единица Харизмы: черты лица, голос, способность подбирать слова лучше или готовность окружающих придавать им значение? Меняла ли она меня, или мой образ в глазах других?

Я посмотрел на собственное отражение в тёмном стекле галереи. Худое лицо, впалые после болезни щёки, бледная кожа, тёмные волосы, лежащие на лбу чуть менее аккуратно, нежели утром. Никаких перемен, которые объясняли бы прирост Харизмы. Черты не стали правильнее, улыбка не обрела ослепительную силу из банера с рекламой стоматологической клиники, а подбородок не потяжелел и не выдвинулся вперёд.

Тогда что именно изменила эта единица? Голос стал увереннее, слова начали приходить вовремя, окружающие охотнее придавали им значение? Или прежние движения, паузы и выражения лица теперь складывались удачнее, хотя каждое по отдельности оставалось тем же? Проверить это на Марике, задавая ей вопросы о собственной привлекательности, было глупой затеей. Следовало расспросить отца, Хорна либо найти описание характеристик в учебном архиве.

В галерею вошёл Томас. Он остановился у дверей, дождался, когда мы обратим на него внимание, и поклонился с обычной сдержанностью.

– Господин Корбин, госпожа Марика, карета Вейров прибыла.

– Уже? – спросила Марика, и в её голосе мелькнуло легкое сожаление.

– Да, госпожа.

Оставить гостью искать дорогу через незнакомое крыло было нельзя, даже если госпожа Бертон помнила путь без подсказок.

– Я провожу вас.

Мы покинули зимнюю галерею вместе. Элина шла впереди и успевала рассказывать Марике о каждой двери, хотя за большинством находились кладовые, комнаты слуг и помещения, куда сестру не пускали. Госпожа Бертон бдительным призраком держалась на несколько шагов позади.

По дороге беседа вернулась к безопасным пустякам: Марика спросила, часто ли механические птицы нападали на гостей, а Элина заявила, что лишь на подозрительных.

У главного входа нас ждала Мира. Мать попрощалась с Марикой сердечно и ровно, будто глава Вейров не уехала раньше дочери после переговоров, способных изменить союз двух Домов. Она справилась о впечатлениях от галереи, пообещала прислать Элину с ответным визитом и напомнила, что девушка всегда будет желанной гостьей в доме Даллосов. Марика ответила с той же выученной теплотой, однако при упоминании новой встречи её взгляд на миг переместился ко мне.

Карета Вейров стояла у нижней ступени, её тёмно-зелёный бок блестел под серым небом, с позолоченной ручки свисала крупная капля. Возница в широком черном плаще придерживал лошадей, лакей стоял у дверцы, а над чёрными спинами вороных коней поднимался пар.

Я проводил Марику вниз. У открытой дверцы она слегка замедлилась, и я предложил руку. Её пальцы легли на мою ладонь легко, вес прикосновения едва ощущался сквозь перчатку. Марика опёрлась лишь на одно мгновение, поднялась по ступеньке и обернулась прежде, чем сесть.

– Благодарю за встречу и интересную беседу.

– Я тоже благодарен. Записи о сменных пластинах отправлю, как только найду их в архиве.

Марика кивнула и села.

Госпожа Бертон забралась сама (руку я благоразумно не предложил – даже у вежливости есть весовые границы) и устроилась напротив воспитанницы. Лакей закрыл дверцу, возница тяжело поднялся на козлы, и мы обменялись обычным коротким наклоном головы, не пытаясь продолжить разговор через стекло.

Карета тронулась, колёса зашуршали по мокрому камню и вскоре шорох растворился в городском шуме.

Элина оставалась на нижней ступени, пока Мира не положила ладонь ей на плечо и не развернула к дому, а я поднялся следом.

В холле я ещё сохранял прямую спину, на повороте коридора позволил плечам опуститься. Силы не закончились, голова не кружилась, однако весь день разом предъявил счёт: утреннее напряжение, осмотр Варрена, встреча с Вейрами, закрытые переговоры и разговор с Марикой. На лестнице пришлось замедлиться, все равно свидетелей торжественного восхождения наследника к спальне не осталось.

Я добрался до комнаты, закрыл дверь, пересёк ковёр и рухнул поверх покрывала, даже не сняв камзола. Несколько секунд лежал лицом вниз, уткнувшись лбом в сложенные руки и ощущая, как накатывает бессилие.

Вершитель судеб, борец за справедливость и человек, собиравшийся спорить с самой Короной, определять правила торговли между мирами и уничтожать рабство, лежал поперёк кровати, лицом в покрывало.

Чтоя вообще могу⁈

У меня нет ни силы, ни собственного отряда, ни права самостоятельно пройти через Арку. Четыреста золотых лежат на счёте под надзором отца. В моём распоряжении только чужое тело, неделю назад с трудом выдерживавшее прогулку по коридору, и класс, существование которого приходится скрывать.

Четыреста двадцать семь золотых выглядели состоянием для подростка и мелочью рядом с доходом любого серьёзного предприятия. Содержание одной исследовательской бригады, снаряжение, разрешения, перевозка и работа специалистов потребуют сумм куда больше, чем все мои сбережения.

Я повернулся на бок и подтянул колени. Хотелось накрыться одеялом с головой и просто лежать, пытаясь переварить ощущение собственной ничтожности. Самонадеянность последних дней предстала передо мной без украшений: я увидел единственную запись из двенадцатого мира, узнал Землю и решил, что обязан изменить отношения между целыми мирами.

Нет, позыв достойный, но на каком основании я присвоил себе эту обязанность? Потому что знал устройство холодильника, помнил историю колониальных захватов и решил, что смогу объяснить местным купцам, что постоянные поставки выгоднее разового грабежа?

На Земле существовали государства с огромными армиями, с разведкой, привыкшие манипулировать сознаниями миллиардов людей. Здесь им в противовес существуют свои королевства, великие Дома и люди с классами, способными в одиночку вырезать воинскую часть.

И между ними я – пятнадцатилетний болезненный наследник провинциального Дома… который уже мысленно назначил себя посредником, законодателем и освободителем, ага. ЧТО. Я. МОГУ?

Тоскливые размышления прервал осторожный стук в дверь.

– Господин Корбин? До обеда осталось около четверти часа. Приказать подать еду сюда?

– Я спущусь, Томас. Благодарю.

Шаги слуги удалились. Я полежал ещё немного, затем протёр лицо ладонями и попытался посмотреть на собственные планы не с высоты желаемого результата, а с расстояния ближайшего шага. Так все выглядело не слишком тоскливо: всего через день после того, как я узнал о Земле, удалось заинтересовать Вейров. Это не гарантировало, что они примут участие, но хотя бы показывало, что я не один, что можно найти союзников и не тащить на себе два мира. Делигировать, ставить задачи.

– Поступать согласно статусу, – невесело улыбнулся я.

Сначала следовало наладить контакты с земными странами и показать, что торговля с добросовестными соседями выгоднее набегов. Затем понадобятся маршруты, склады, переводчики, договоры и люди, способные удерживать систему без моего ежедневного участия. Если запретить охоту за людьми сразу не удастся, придётся сделать её дорогой, опасной и губительной для законной торговли, чтобы против набегов выступили сами купцы. Кушать слона по кусочкам.

При мысли о «кусочках» вспомнился Лакнер. Встречу с владельцем типографии отец собирался провести еще вчера, но старик перенёс её на сегодняшний вечер, так ему было удобнее. Бюллетень был готов, исходные сведения собраны, публичная часть выводов очищена от семейных тайн. Если проект примут, мне достанется пятнадцать процентов чистой прибыли – тонкий золотой ручеёк и первый настоящий шаг к двенадцати тысячам, необходимым для ритуала.

Сар-мейнское укрепление должно усилить тело, резерв, поднять проводимость энергоканалов и ускорить дальнейшее развитие.

Я сел на кровати, снял помятый камзол и подошёл к зеркалу, разглядывая себя куда внимательнее. Из отражения смотрел тощий пятнадцатилетний мальчишка, которому даже упитанного кота пришлось бы поднимать обеими руками. Прирост Харизмы на одну шестую внешне не проявился: нос, скулы, цвет глаз и линия рта остались прежними. Возможно, окружающие воспринимали те же черты иначе; возможно, менялась не внешность, а способность пользоваться голосом, позой и выражением лица. Я по-прежнему не понимал, как Система меняет человека и где заканчивается усиление характеристики, а начинается обычный опыт.

Я вдохнул, задержал дыхание и медленно выдохнул, успокаиваясь.

От моей тревоги положение не изменится. Земля все так же останется за двенадцатой Аркой. Корона не пересмотрит законы, а люди, зарабатывающие на набегах, не откажутся от прибыли из-за моего осуждения. Значит, не следует тратить силы на то, чего я пока не могу изменить. Нужно развивать класс, укреплять тело, накапливать деньги и влияние, учиться понимать людей и дела Дома.

Не всё одновременно. Сегодня мальчишке из зеркала всего-навсего требовалось убедить основного владельца типографии выпустить первый торговый бюллетень.

Интерлюдия

Марика стояла перед окном своей комнаты и следила, как дождевые капли скользят по стеклу. В доме Даллосов за окнами лежал сад: мокрые ветви, тёмные дорожки, каменная ограда, за которой город выдавал себя лишь далёким стуком колёс. Их особняк будто отступал от Лонбриджа на несколько шагов, оставляя между собой и остальным миром полосу земли, старых деревьев и тишины.

Из окон Вейров город скрываться не собирался. Дом стоял ближе к реке, на возвышении над торговыми кварталами. За стеклом теснились крыши складов, над ними поднимались корабельные мачты, крановые стрелы и сигнальные башни. Между зданиями блестели полосы мокрой мостовой, по набережной двигались крытые повозки, у ворот дальнего склада толпились грузчики, а на серой воде медленно разворачивалась широкая баржа. Дождь барабанил по навесам, стекал с черепичных крыш в медные желоба и рассыпался белой пылью под колёсами телег.

Марика приложила палец к холодному стеклу и проследила путь крупной капли. Та соединилась с двумя мелкими, ускорилась и исчезла за нижней рамой.

Теперь девушка верила, что последнее письмо действительно составил и написал Корбин, а не какой-нибудь сморщенный наставник. Его прежние послания были безукоризненны и пусты: пожелание здоровья, благодарность за книгу, замечание о погоде, вопрос, составленный так, чтобы ответ уместился в одну учтивую фразу. Марика долго считала, что жених не любит переписку. Теперь приходилось признать: он либо не умел, либо не желал говорить с ней.

Последнее письмо отличалось: Корбин обозначил собственные планы, признал пределы, задал прямой вопрос о её будущем и оставил возможность не отвечать. Сегодня он разговаривал схожим образом. Его ответы не были заранее выученными фразами о здоровье, долге и прекрасной погоде; замечая границу в разговоре он не отступал, а переходил на другие темы. С ним оказалось интересно.

Прежний Корбин так не умел, либо не хотел.

Марика помнила их встречи лучше, нежели, вероятно, помнил он сам. На семейных обедах Корбин выбирал место подальше от центра стола. На вечерах держался возле родителей либо находил человека, согласного долго рассказывать об учёбе, лошадях или предстоящих испытаниях. Собеседнику казалось, что юноша слушает с должным вниманием; в действительности он коротал время без необходимости говорить самому.

Вежливый, тихий, раздражавшийся при любом упоминании здоровья и лицея, но не грубый: для грубости требовалась решимость, которой ему недоставало. Селеста однажды сказала, что спокойного мужа будет легче направлять, а сдержанность со временем станет достоинством главы Дома. Марике такая оценка не понравилась. Удобного мужа себе девушка не хотела.

Сегодня вместо прежнего Корбина она встретила юношу, уверенно державшегося в центре беседы. Он не изображал решительность и уверенность с чрезмерным усердием мальчиков из её учебной группы и не пытался скрывать пробелы в знаниях. При разговоре о механизмах несколько раз спокойно признал, что не знает ответа, однако это не делало его ленивым недоучкой. Скорее Корбин сразу разделял то, что ему интересно от всего остального.

Он наблюдал за Марикой и выяснял, какие темы она поддержит, что заставляет её говорить свободнее, на каких словах она осторожничает. Проверял, понимает ли она устройство механизмов или пересказывает чужое объяснение, как относится к семейным обязанностям, что думает о балах. Подобное внимание следовало бы счесть настораживающим, однако Корбин не осматривал её как дорогую покупку и не пытался определить степень послушания. Он хотел составить собственное мнение, будто прежнего не существовало. Словно все прошлые встречи провёл во сне, а теперь проснулся.

Различие почему-то казалось девушке неожиданно важным и отзывалось под рёбрами осторожным теплом.

В коридоре послышались быстрые шаги. Кто-то из управляющих снова пробежал мимо двери, хотя служащие Вейров в жилой части дома обычно двигались бесшумно.

Суета началась вскоре после возвращения Селесты. Она не сменила платье и не отдохнула с дороги, а сразу прошла в кабинет супруга. Через несколько минут туда вызвали старшего управляющего диспетчерской конторы, затем казначея и секретаря, отвечавшего за переписку с торговой комиссией. Лорд Вейр отменил встречу с поставщиками из южного квартала и распорядился принести книги трёх совместных предприятий. Слуги старались сохранять обычные лица, однако бумаги носили слишком быстро, а двери закрывали слишком бережно.

Мать появилась в комнате Марики через полтора часа после её приезда, всё в том же платье цвета багрового вина. На воротнике по-прежнему поблёскивала серебряная цепочка рун, но одна прядь выбилась из причёски, а на пальце осталось пятно чернил. Селеста вошла без предупреждения, остановилась возле стола и несколько мгновений смотрела на дочь, подбирая вопрос.

– Хорошо провела время?

Марика закрыла книгу, которую всё равно не читала.

– Да. Мы поговорили с Элиной, затем Корбин пришёл в зимнюю галерею.

– Вот как…

Селеста прошла к туалетному столику и коснулась крышки шкатулки, хотя брать из неё ничего не собиралась.

– Твой жених, милая, оказался тёмной лошадкой. Я и подумать не могла… – женщина осеклась и закончила иначе. – Поддерживай с ним связь.

– Я так и собиралась.

Мать несколько раз кивнула.

– Хорошо, хорошо… Но прежде чем отправлять ему письмо с чем-нибудь серьезным, покажи, пожалуйста, его мне.

Просьба была сформулирована мягко и оставляла Селесте право самой определять, какие письма считать существенными. Марика могла возразить, спросить, относятся ли рисунки механизмов к семейной политике, или напомнить, что мать утром рассуждала о прямом общении будущих супругов. Ничего из этого не принесло бы пользы. Она лишь склонила голову, хотя мысленно определила для себя, что показывать переписку ни за что не будет.

Селеста поцеловала дочь в висок и ушла, оставив после себя лёгкий аромат духов.

Марика вернулась к размышлениям.

Перемена в Корбине могла иметь обычное объяснение. Тяжёлый откат после испытания, боль, слабость. После потрясений люди иногда становились серьёзнее, начинали ценить свое время, отказывались от прежних страхов или произносили то, что годами откладывали. Возможно, Корбин понял, что его жизнь вела в тупик, и решил изменить направление.

Но за несколько дней не учатся говорить так, как он говорил сегодня.

Оставались последствия магического срыва, или… Вот это «или» Марике не нравилось. Корбин мог попасть под чужое внушение. Возможно еще до отката, а он лишь позволил влиянию проявиться. Или же воздействие появилось во время лечения, когда сознание парня было ослаблено.

Существовали классы, способные менять восприятие, чувства и волю. Эмпаты усиливали привязанность или неприязнь. Иллюзионисты заставляли человека видеть несуществующее. Некоторые лекари работали с памятью, а специалисты по внушению могли вложить приказ так глубоко, что жертва принимала его за собственное решение. Марика знала об этом из общих уроков и страшных историй, которыми ученицы пугали друг друга после занятий. Ни уроки, ни слухи не позволяли судить, произошёл ли с Корбином подобный случай.

Подозрение не являлось доказательством. Однако и отбросить его без проверки она не могла, особенно если речь шла о человеке, с которым её собирались связать на всю жизнь.

Марика отошла от окна, взяла со стола ключ от семейного читального зала, накинула на плечи лёгкую шаль и вышла из комнаты.

Из делового крыла доносились приглушённые голоса, один раз резко звякнул колокольчик, затем мимо прошёл младший секретарь с папками, прижатыми к груди. Он поклонился, не замедляя шага.

Архив Вейров занимал нижние этажи квадратной башни над старым складским двором. Чем ближе Марика подходила, тем прохладнее становился воздух. Стены здесь были толще, окна уже, а вместо ковров на каменных плитах лежали узкие дорожки тёмного войлока. За обитой медью дверью начинался читальный зал с рядами шкафов, длинным столом и лестницами на колёсах.

Дежурный хранитель был занят, искал что-то между полок, но все-таки вышел ей навстречу. Господин Керран служил Вейрам дольше, чем Марика жила, помнил расположение каждой торговой книги и относился к читателям с превеликим терпением.

– Госпожа Марика. Какие материалы вам потребуются сегодня?

Если назвать то, что ее действительно интересует, к вечеру Селеста узнает не только разделы, но и порядок, в котором дочь открывала книги. Хранитель не был сплетником, но он был добросовестным служащим, а добросовестные служащие обычно докладывают о всяких странностях.

– Я хочу продолжить занятия по артефакторике и врачебному праву, – ответила Марика. – Мне понадобится общий указатель закрытой учебной части. Остальное найду сама.

– Я могу подготовить подборку.

– Благодарю, но я справлюсь сама. Не буду отвлекать вас от работы.

Хранитель кивнул и принёс тяжёлый указатель в кожаном переплёте, а потом удалился.

Марика осталась одна среди шкафов, запаха кожи и пыли.

Магические воздействия на разум находились сразу в трёх местах: врачебные последствия классовых навыков, преступления против воли и защита членов Дома. Рядом располагались труды о повреждениях памяти, нарушениях личности, ложных воспоминаниях и эмоциональных привязках. Марика отметила номера полок, затем перешла к книгам без магии – наставлениям о самовоспитании, изменении привычек, постановке речи, преодолении страха перед обществом и восстановлении характера после тяжёлой болезни. Ей требовались все разумные объяснения: чужое воздействие, последствия лечения, потеря части памяти, сознательная работа над поведением или обычная перемена человека, которому довелось увидеть близкую смерть.

Подборка выросла до девяти книг. Девушка перенесла всё к дальнему столу между шкафами, откуда ее не будет видно от входа. Подкрутила колесико в небольшой медной лампе, регулируя синее пламя. Поставила ее так, чтобы медный отражатель собирал свет на страницах. Девушка привыкла получать ответы на свои вопросы и новая загадка увлекала ее все сильнее.

Глава 5

Эдвин приближался к парадным дверям, возле которых я ждал его. На отце были тёмно-серый сюртук, дорожный плащ и чёрные перчатки; одежда подходила для деловой встречи, где следовало выглядеть состоятельным и собранным, но не напоминать гостям о фамильных церемониях. Я выбрал тёмно-синий камзол, серый жилет и лёгкое пальто, скрывавшее худые плечи.

– Готов?

Я кивнул.

Марсден распахнул двери, и мы вышли во двор. Низкие тучи закрывали небо сплошным серым слоем. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным.

Фамильная карета ждала у нижней ступени; на лакированном боку темнели капли, кучер сидел на козлах, а рядом с ним занял место караульный в синем сюртуке с серебряным кантом.

Отец жестом предложил мне садиться первым. Лакей подал руку, но опираться на неё я не стал:

– Спасибо, не нужно.

Я самостоятельно поднялся в салон, Эдвин устроился напротив. Дверца закрылась, колёса прошуршали по гравию и с глухим стуком выкатились за ворота.

Во время недавней поездки с Мирой всё внимание было сосредоточено на моём состоянии. Отец же не спрашивал, удобно ли мне сидеть, не проверял, не дует ли от окна. Он снял перчатки, расправил их на колене и несколько минут молча наблюдал за улицей.

Маршрут тоже оказался иным. Карета не повернула к театральной площади и кондитерскому дому Валье, а спустилась с западного холма в деловую часть Лонбриджа. Стены и заборы усадьб уступили место тесным каменным зданиям, конторам, мастерским и книжным лавкам. По мостовой двигались крытые повозки с углём и какими-то бочонками; на перекрёстке газетчик держал в руках свежие листы, громко оглашая последние городские события. Возле почтового двора посыльные разбирали вечерние связки писем.

Типография Лакнера находилась у старой Почтовой площади, куда свозили распоряжения комиссий, судебные объявления и городские новости, чтобы через несколько часов отправить их по лавкам и учреждениям уже в виде сотен одинаковых страниц.

Эдвин отпустил край занавески и повернулся ко мне.

– До типографии около двадцати минут, Корбин. Обсуждать сам бюллетень в дороге я не намерен: ты подготовил структуру, аудиторию и выводы, а Лакнер изучил присланный образец. Думаю, этого достаточно, повторение известных доводов пользы нам не принесет. Меня занимает другой вопрос, который я хотел бы тебе задать. Сегодня при Селесте ты заявил, что в двенадцатом мире живёт пять миллиардов человек. Ты назвал число весьма уверенно, причем использовал его при описании проекта, который теперь будут рассматривать два Дома.

Карета вошла в поворот. За окном прошли высокие стены банка, следом показался длинный фасад страховой конторы с каменными чашами весов над входом. Отец дождался, пока стук колёс на булыжниках сменится мягким шорохом по деревянному настилу.

– Я знаю, что на записи Хорна ты видел одну деревню, поля, дорогу и несколько местных механизмов. Коронные отчёты, доступные Даллосам, пока не содержат оценки населения, Хорн тоже тебе подобного числа не называл, я уточнил у него. Твои способности тоже не объясняют его происхождение: Анализ связывает имеющиеся сведения, но не создаёт знания из пустоты.

В голосе отца не было обвинения. Он разбирал мои слова с той же основательностью, с какой утром разбирал соглашение с Селестой Вейр.

– Я не требую раскрывать каждую догадку, возникшую благодаря твоему классу, однако сегодня я позволил тебе подкрепить репутацией Даллосов утверждение, источник которого мне неизвестен. Если число взято наугад, я должен узнать об этом сейчас. Если у тебя есть источник, о котором нельзя говорить открыто, мне требуется хотя бы понять, заслуживает ли он доверия. Скажи мне, откуда взялись пять миллиардов людей, Корбин?

Вопрос застал меня врасплох, но мне было не пятнадцать, чтобы отвечать растерянным мычанием. Ещё до того, как Эдвин задал вопрос, я задействовал Анализ.

Фокус: 12 → 11

Окружающий мир стал четким и ясным, как улица в сухой морозный день. Звуки разошлись по слоям: стук обода о камень, скрип кожаных ремней, дыхание лошадей, свист ветра возле оконной рамы, далёкий выкрик газетчика.

Память с готовностью раскрыла увиденную запись, разложила фрагмент за фрагментом. За пару секунд я прогнал всю запись в своих воспоминаниях: вновь прошёл по деревенской улице, осмотрел поля, дорогу, дома, инструменты и фабричные вещи. Искал карту на стене, лист с цифрами, название области, обрывок газеты, учебник – любое основание для оценки населения.

Ничего подходящего не нашлось. Но даже если бы нужная строка случайно попала в запись, возник бы более опасный вопрос: каким образом пятнадцатилетний Корбин Даллос прочёл письменность неизвестного мира?

Анализ перебирал версии, чтобы обосновать это число и отбрасывал их одну за другой. Развитая техника доказывала наличие промышленности, крупных производственных цепочек и системы перевозок, но не позволяла судить о населении ВСЕЙ планеты. Несколько машин могли принадлежать государству с десятками миллионов жителей или цивилизации, расселившейся по нескольким материкам.

Обработанные поля подтверждали высокую плотность населения в этой конкретной местности, но одна земледельческая область ничего не говорила об океанах, пустынях и других территориях, не попавших в запись.

Единообразие одежды, инструментов и бытовых предметов указывало на массовое производство, но связать его с пятью миллиардами тоже было невозможно. Даже порядок числа оставался гипотезой, а не выводом.

Можно было блефануть: сослаться на Анализ и заявить, что способность построила приблизительную модель. Но отец наверняка уже прочел все об Анализе, что нашлось в архивах, узнал пределы навыка и спросил бы, какие исходные сведения дали такой результат. Разумеется, повторить расчёт я не сумел бы.

Приписать число Хорну уже не удастся: отец сказал, что уже успел побеседовать с наставником.

Надёжного ответа не давал ни один путь. Поэтому, когда отец наконец задал вопрос, я отвел взгляд и слегка поморщился.

– Пять миллиардов, десять или один – какая разница, сколько людей там живет? Зато ты видел, как подействовала цифра на неё? Она решила, что у нас уже собраны сведения о мире, а проект опирается не на одну-единственную запись Хорна. Когда появится настоящее число тамошнего населения, сотрудничество успеет зайти достаточно далеко, чтобы из-за расхождения в цифрах никто не отказался от всей затеи.

Эдвин раздумывал пару секунд. Все еще работающий Анализ не обнаружил ни возмущения, ни нравственного осуждения. Хотя, честно говоря, читать мимику отца было сложновато даже моему навыку.

– Разница между одним и десятью миллиардами определит объём рынка, число необходимых маршрутов, цену разведки и внимание Короны, – наконец ответил Эдвин. – При одном значении мы готовим торговую экспедицию. При другом обсуждаем отношения с миром, население которого превосходит совокупное население всех доступных нам миров.

Он немного наклонился вперёд, и свет из окна лёг серой полосой на его сцепленные пальцы.

– Да, я видел реакцию Селесты, Корбин. И твой расчёт действительно сработал. Однако её потрясла не одна цифра: она увидела, что глава Дома Даллосов услышал её и не поправил собственного сына. С этого мгновения пять миллиардов стали не твоим личным предположением, а сведением, за которое отвечаю я. В том числе и крохотной долей репутации.

Отец говорил спокойно и размеренно, роняя слова, как тяжелые камни. Обычная отповедь позволила бы изобразить подростковое раздражение: слегка скривиться, внутренне огрызнуться, а потом неохотно буркнуть, что он придирается к удачному ходу. Но Эдвин не оставлял мне такого удобства: он терпеливо объяснял цену ошибки в той мере, которая для главы Дома имела значение, – в мере доверия.

– Если ошибка обнаружится после обоюдного вложения средств, Вейры не разорвут соглашение, здесь ты, вероятно, прав. Они поступят разумнее: они сохранят обнаруженную ложь и используют её в следующем споре о долях, расходах или доступе к информации. По мере роста цены выхода из проекта будет дорожать и их рычаг. Если бы ты сказал «Имеющиеся сведения допускают население, исчисляемое миллиардами», Селеста тоже непомерно удивилась бы, а мы сохранили бы возможность уточнить эту оценку.

Отец поднял перчатки с колена, провёл пальцами по коже и продолжил:

– Блеф допустим, если ты заранее знаешь, как выйти из ситуации без потерь, когда этот блеф обнаружат. Но сегодня твоим союзником был я, и ты своими словами меня немножечко подставил.

За окном возникли первые корпуса Почтовой площади. До типографии оставалось несколько минут езды.

– В предварительных бумагах я заменю число указанием на возможный миллиардный масштаб и отмечу отсутствие надёжной оценки. Думаю, исправление не привлечёт внимания, если сделать его до появления расчётов. Но впредь, я надеюсь, мы будем действовать вместе и не станем скрывать друг от друга такие вот рискованные ходы.

На этом отец закончил разбор. Я же отпустил Анализ, и ясность восприятия ослабла.

– Я понял свою ошибку, – чуть склоняю голову. – Прошу прощения за то, что сказал это, не посоветовавшись с тобой. Это были одни из моих первых серьёзных переговоров. В следующий раз выберу иную формулировку.

Эдвин принял извинение коротким кивком.

– Ты верно определил, на что следует надавить, увидел реакцию Селесты и изменил её представление о масштабе проекта, тут я тобой доволен. Проблема возникла лишь в том, что свое впечатление ты подал как точное сведение.

Отец говорил спокойно, без назидательной суровости. Он не запрещал рисковать, не требовал стерильной честности в торговых переговорах с «союзниками» и не делал вид, будто сам никогда не подталкивал человека к выгодному Даллосам выводу. Эдвин объяснял, как лгать легче и безопаснее, причём главным условием выставил не собственное одобрение, а согласованность людей на одной стороне стола.

Сомнительная нравственность урока не мешала ему быть полезным. Спасибо, отец, я это запомню.

Карета миновала почтовый двор. За окном уже виднелся вытянутый кирпичный корпус типографии с высокими окнами, дымовой трубой и крытым подъездом для грузовых повозок. До нас уже доносился размеренный грохот печатных машин.

– На Лакнера давить не нужно, – произнёс отец. – Селесте требовалось показать новый масштаб выгоды, но Лакнер-старший десятилетиями управляет типографией и не любит идеи, нарушающие налаженный порядок. Он приведёт настоящие расходы на бумагу, набор, правку и распространение, после чего предложит отложить пробный выпуск до удобного времени. Просто убеди его в достойности своей идеи. Я, конечно, как совладелец типографии, могу потребовать выделить машины для твоего проекта, но обижать Лакнера я не хочу. Нам нужно его участие, а не подчинение, так что постарайся. Я в тебя верю.

Карета прошла под аркой и остановилась у крытого подъезда. Лакей открыл дверцу; первым вышел Эдвин, за ним спустился я.

Низкие тучи по-прежнему держались над городом, но дождя не было.

Я забрал с сидения папку с расчётами и образцами бюллетеня. Уверенность в успехе предприятия держалась не на одном удачном доводе: предполагаемые расходы были не единожды пересчитаны, возможные возражения Лакнера предусмотрены, направления разговора я так же продумал. Лакнер мог заговорить о цене бумаги, загрузке наборщиков, сбыте, подписке или риске для репутации – к каждому его вопросу у меня имелся ответ.