Текст книги "Системный тактик 3 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Даже у самых болезненных Даллосов слабость не была столь разносторонней. Слабый резерв сочетался с хорошей проводимостью, тонкие каналы – с крепким телом и устойчивой волей. Медленное физическое развитие – со способностью переносить обычные упражнения. В папке находились переломы, лихорадки, врождённые особенности и ошибки лекарей, но не находилось пакостного сочетания, доставшегося Корбину.

Я разложил карты по времени, и серые листы заняли весь стол. Слева лежали копии столетней давности, справа – записи недавних выпускников. Между ними тянулась история людей, которых растили в одном Доме, кормили с одной кухни, учили сходными способами и водили к лучшим лекарям, доступным семье. Даже наиболее слабые к пятнадцати годам обладали крепким телом и развитой сетью каналов. Корбин слишком уж выбивался из семейного ряда. Его история выглядела дефектной картой, случайно подшитой к архиву Даллосов.

Само по себе отсутствие похожего случая ничего не доказывало. Неудачное сочетание признаков могло прийти от материнской ветви, проявиться впервые через несколько поколений или закрепиться после незамеченной детской болезни. Лицейские карты тоже не были полной летописью каждого человека: в них попадали осмотры, ограничения и происшествия во время учёбы, но домашние болезни, частные назначения и семейные тайны вряд ли вносили в архив лицея.

Однако рядом с остальными фактами такое совпадение начинало меня тревожить. Прежний Корбин заказал копии незадолго до срыва, следовательно, уже искал причину своей болезненности.

Варрен лечил его годами, назначал мягкие стимуляторы и соглашался с сокращением нагрузок, а после повреждения каналов запретил самостоятельные упражнения на проводимость.

Лицейская целительница исследовала ту же энергосеть с помощью серебряных дисков и заявила, что длительный полный покой помешает правильному восстановлению.

Испытательная сфера работала исправно, её воздействие считалось мягким и безопасным, но именно после проверки состояние Корбина разрушилось окончательно. Любой факт допускал мирное объяснение, но вместе они складывались в неприятненькую картину.

Первая версия слабости Корбина – ошибочный диагноз. Варрен мог принять следствие за причину: видеть узкие каналы, слабый резерв и плохую переносимость нагрузки, но не понимать, почему они возникли. Он лечил симптомы, снимал напряжение, прописывал восстановительные средства и защищал пациента от очередного срыва. Защита давала краткое облегчение, однако не позволяла каналам приспосабливаться к текущему энергетическому потоку. Хорн уже показывал тетради: пять лет назад отставание Корбина не выглядело катастрофическим, затем упражнения начали сокращать, а показатели принялись скакать.

Вторая версия – неверное лечение. Мягкие стимуляторы, успокаивающие настои и стабилизирующие составы считались законными и безопасными, но Хорн прямо говорил, что пользы они не принесли. Что, если отдельные смеси при длительном употреблении подавляли резерв, замедляли рост тонкой энергетики или мешали телу привыкать к изменению силы? Варрен мог вредить без злого умысла, опираясь на устаревшую методику, чрезмерную осторожность. В последние годы он выглядел потрёпанным, раздражённым и страдающим от похмелья. Даже хороший целитель способен ошибаться, а уж уставший и пьющий – тем более.

Третья версия уводила от Варрена. Причиной могла стать перенесённая в детстве болезнь, редкая реакция на один из дорогих составов, повреждение энергетической основы, слабое проклятие или иной фактор, который никто не искал, потому что объяснение «болезненный ребёнок» устраивало взрослых. Корбина осматривали многократно, но каждый новый лекарь наверняка начинал с прежних заключений. Если первая запись указывала на врождённую слабость, следующие специалисты могли искать подтверждение этому внутри готовой рамки.

Последняя версия была самой мрачной. Кто-то мог годами удерживать наследника Даллосов в таком состоянии, подмешивая подавляющее вещество в настои или меняя назначенные дозы. Семейному целителю доверяют без проверки, его рецепты исполняют слуги, а каждое ухудшение заранее объяснять болезненной природой Корбина. Малые дозы подходящего состава не обязаны вызывать лихорадку, рвоту или явные признаки отравления. Достаточно понемногу гасить резерв, мешать росту каналов и оставлять тело вялым после занятий.

Мог ли Варрен, который с годами всё чаще выглядел проигрывающим войну бутылке, делать это сознательно? Такая возможность существовала, но теория не давала ни мотива, ни доказательств, ни ответа на вопрос, зачем семейному целителю ослаблять будущего главу Дома. Самая страшная версия не выглядела самой правдоподобной.

Чтобы понять, что было на самом деле, нужно поднять домашние карты Корбина с раннего детства и проследить, когда впервые изменились сила, выносливость, резерв и проводимость. Затем сопоставить каждое назначение Варрена: состав, дозы и длительность приёма, показатели после них. К лекарским бумагам следовало приложить тетради Хорна, где по дням записаны упражнения, пропуски, нагрузка и реакция тела, а после отдать каналы независимому специалисту, который не видел прежнего диагноза и не станет подгонять осмотр под чужой вывод.

История родичей Миры тоже могла оказаться важной: если сходная слабость встречалась по материнской линии, можно будет сделать вывод, что Корбин проиграл в генетической лотерее и выдохнуть

И вот когда все документы окажутся на одном столе, я смогу применить Анализ и связать даты, лекарства, нагрузки, падения показателей и решения взрослых. Навык как раз умел вытаскивать закономерность из груды разрозненных сведений. Сейчас у меня оставалась одна единица Фокуса и не хватало материала для серьёзного вывода, но я могу собрать информацию за пару следующих дней и разобраться в вопросе.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл защипавшие глаза.

Горячая вода в ванне давно остыла. Домашняя одежда лежала на кровати, нетронутая, а я всё ещё сидел в мятом лицейском сюртуке. Следовало умыться, переодеться и показаться семье, пока Мира не забила тревогу. Но все-таки меня не отпускал вопрос: почему за сто шестьдесят лет именно Корбин Даллос оказался самым слабым наследником своего Дома?

Глава 14

Я намочил ткань полотенца и принялся шоркать шею, смывая не видное за воротником (и непонятно, как туда попавшее) засохшее кровавое пятнышко. С пятном удалось справиться за минуту, чтобы промыть ноздри от крови ушло минуты три, но глаза я замаскировать никак не мог. В зеркале белки по-прежнему скрывались под густой багровой сеткой, отдельные сосуды налились тёмным и расходились от радужки к векам. Кожа при свете ламп казалась серой.

Если бы я встретил такого человека в земном лифте, то непременно осведомился бы: «Есть чо?».

Шучу. Я бы выкатился бы на следующем же этаже.

Почему перегрузка Метки в первую очередь ударила по глазам? М-м… Возможно, давление Фокуса досталось слабейшим сосудам, а глаза лишь первыми показали внутреннюю перегрузку. Но если при каждом серьёзном применении Фокуса я буду выглядеть, как умертвие, тайный класс быстро станет явным, да.

С другой стороны, и использовать весь Фокус за несколько минут я буду только в случае крайней задницы.

Я снял лицейский сюртук, расстегнул рубаху с жёстким воротником, и, не умываясь (еще тренировка у Хорна вечером, так что ванну уже перед сном приму), переоделся в домашнее: в свободную тёмную рубаху, мягкие брюки и тонкий шерстяной жилет.

Правая рука временами чуть подергивалась короткими судорогами: безымянный палец и мизинец временами сводило к ладони, будто они всё ещё сжимали бронзовую рукоять командирского жезла. Целительница сняла опасное перенапряжение, однако мне бы еще хорошо выспаться и не перегружать себя еще пару дней.

В дверь вдруг тихо поскреблись.

За порогом стояла Элина в светлом домашнем платье. Волосы собрали без обычной аккуратности: одна прядь выбилась у виска, лента держалась на честном слове.

– Можно мне войти к тебе в комнату? – спросила она звонко и со своим обычным задором.

– Конечно.

Элина переступила порог, ногой прикрыла дверь и посмотрела на меня уже внимательнее. Весёлое выражение поблекло и исчезло: девочка сделала пару медленных шагов и остановилась:

– Корбин, что случилось с твоими глазами? Они ведь утром были нормальными.

Похоже, перенапряжение сказалось еще и на когнитивных способностях, потому что я ответил раньше, чем успел выбрать подходящие слова:

– Да нормально все.

Я ещё не закончил говорить, а уже понял, что солгал по старой, еще земной привычке: отмахнуться, не объяснять, не давать собеседнику повода беспокоиться.

Элина распознала ложь без всякого Анализа. Подбородок девочки дрогнул, щёки вспыхнули, а потом каблук неожиданно ударил по ковру.

– Ничего нормального здесь нет! – звонкий голос сорвался на высокой ноте. – Они все красные! У тебя руки дрожат, и ты опять еле стоишь! А еще ты обещал мне не врать, и говорить, когда тебе станет плохо, а сам врёшь!

Я открыл рот, но объяснение запоздало. Элина уже не могла остановиться: на длинных ресницах собирались слёзы, плечи задрожали, а потом посыпались все обиды, которые прежний Корбин оставил младшей сестре:

– А я тебя защищала, когда ты разбил синюю вазу у зеркала! Я сказала Марсдену, что сама задела её рукой когда бегала по дому, и меня неделю не пускали в кладовую! Я НЕДЕЛЮ НЕ ЕЛА ВАРЕНЬЕ, КОРВИН! А еще ты обещал рассказать про испытание и рассказал только тогда, когда я напомнила! Я, Я! – снова удар ножкой, – приходила к тебе с печеньем, когда тебе было плохо, а ты говорил Томасу сказать что ты что спишь, хотя я слышала, как ты ходишь по комнате! А вот теперь ты сказал, что будешь говорить со мной честно, но опять говоришь «всё нормально», когда у тебя глаза КРАСНЫЕ!

Последние слова Элина прокричала. Потом сердито вытерла щёки ладонями, размазывая влагу до висков.

Я стоял напротив совершенно растерянный. Утром я разрушил репутацию старого Корбина, бой выиграл (что даже наставник считал маловероятным), договорился о работе на сто золотых. Но перед плачущей двенадцатилетней девочкой все достижения оказались бесполезны, а в голове тянулось лишь жалкое «э-э».

– Раз ты всегда врёшь, я с тобой разговаривать не буду, – объявила Элина сквозь слёзы. – Можешь сидеть здесь один, со своими страшными глазами!

Она развернулась к двери.

– Давай дойдём до сада, – наконец нашел я слова. – Там я расскажу, что произошло сегодня и почему вернулся таким. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Помоги мне не разругаться сейчас с сестрой, Эль.

Последняя часть была полуправдой, подобранной под конкретного слушателя. Мне действительно требовалось объясниться, но слово «помоги» я выбрал потому, что услышав его, Элина уже не смогла бы уйти.

Как и ожидалось, сработало: сестра остановилась, не оборачиваясь, затем покосилась через плечо. На лице боролись гнев, обида и желание оказаться нужной.

– Я всё ещё не хочу с тобой разговаривать! – предупредила она уже тише.

– Хорошо. Тогда говорить буду я. Только подожди минуту, будь добра.

Я достал из ученической сумки ссобойку, надел поверх жилета лёгкую домашнюю куртку.

Мы спустились по малой лестнице. Сестра шла на ступеньку ниже, молчала и временами шмыгала носом. Один раз она вытерла его рукавом, совершенно забыв, что юным леди полагаются платки, после чего заметила мой взгляд и вызывающе повторила движение.

Зимняя галерея встретила нас влажным теплом и терпким запахом лимонных листьев. За ведущей наружу дверью догорал пасмурный день. Я читал довольно долго: дождь успел закончиться, сад уже заполняли грязно-серые сумерки.

Холодный воздух коснулся воспалённых глаз, и я несколько раз моргнул, стараясь вызвать слезу; пересохшие веки царапали белки при каждом движении.

Светлый гравий потемнел от воды и тихо похрустывал под подошвами. С розовых кустов срывались тяжёлые капли.

Скамья возле тиса, на которой состоялся наш первый разговор, не подходила для посиделок и долгого разговора. Подушку слуги убрали, тёмные доски покрывала вода, и садиться туда не хотелось, я только оделся в чистое.

Я прошел дальше, к беседке у фонтана. Элина держалась рядом и хранила сердитое молчание.

Крыша беседки удержала дождь. Внутри было сухо; лишь на перилах блестела влага, а под дальней скамьёй лежали несколько жёлтых листьев, прибитых ветром к доскам.

Я сел со стороны сада, положил ссобойку между нами. Элина устроилась на другом конце скамьи, долго смотрела на еду, затем взяла маленькое яблоко. Кусать не стала, а принялась греть его между ладонями.

Несколько минут мы слушали шорох капель. Они срывались с края крыши в траву, постукивали по листьям, временами попадали на перила и мелкими брызгами разлетались по беседке.

– Ты всё ещё обижаешься на меня, или готова выслушать объяснение? – спросил я, разломив хлеб пополам.

Элина откусила маленький кусочек от яблока, долго жевала и смотрела на фонтан, не удостаивая меня взглядом.

– Я не из-за глаз обиделась, – произнесла она наконец. Голос ещё дрожал. – То есть из-за них тоже, потому что они ужасные. Но я не люблю, что вы мне ничего не рассказываете! Ты, мама и Варрен всегда говорите: «Всё нормально, всё нормально, всё нормально!». А потом мама плачет ночью, ты падаешь, и взрослые запираются в кабинете, и никто не объясняет, что случилось. «Все нормально, леди Элина, идите в свою комнату и отдыхайте», – передразнила она кого-то из слуг. – Мама говорит, что ты поправляешься, но это неправда! Варрен сказал, что в лицее с тобой ничего плохого не случится, а ты вот вернулся с такими глазами! Я не маленькая девочка, которая ничего не замечает, не надо мне врать.

Вот и что тут сказать? Пожалуй, уже в том, что все нормально, сестру не убедишь. Придется напрягать мозги и объяснять маленькому человечку урезанную правду.

– Если бы я всё время сидел дома, то быстро набрал бы вес, хорошо ел, высыпался и выглядел бы куда здоровее. Мама реже тревожилась бы, Варрен приходил бы каждый день, осматривал бы меня и говорил, что я в полном порядке.

– Вот и хорошо, – немедленно отозвалась Элина.

– Но есть проблема. Тогда я не смогу стать сильнее, не смогу закалиться, не смогу расти над собой. Представь, что ты хочешь научиться ездить верхом, но тебе разрешают только сидеть дома и читать книги о лошадях, потому что «кататься верхом опасно, леди Элина». Да, ты не упадёшь, не натрёшь ладони поводьями и не ушибёшь колено, зато ездить тоже не научишься.

Элина недоверчиво нахмурилась и медленно повернула яблоко черенком вниз, разглядывая тёмную кожицу.

– Но ведь можно ездить медленно и не падать с лошади на каждом занятии.

– В этом ты совершенно права, не нужно в первый же день скакать через высокий забор. Сначала садишься на спокойную лошадь, рядом идёт наставник, затем учишься держаться без его руки и понемногу ускоряешься. Иногда после занятия болят ноги, иногда ладони натирают поводья, один раз можно неудачно спешиться. – Я указал пальцем на собственные глаза. – Сегодня я неверно рассчитал нагрузку и продолжил упражнение, когда следовало остановиться. С моей стороны это была ошибка, ты права. Но! Я сразу пошел к целительнице, она проверила пульс, каналы и зрение, сняла перенапряжение и сказала, что опасных повреждений нет. Когда я ответил тебе, то выбрал неверные слова. Мне следовало сказать: «Меня уже осмотрели, все нормально, угрозы нет».

Элина не перебивала и слушала молча.

– Если тебе понадобилось сходить к целительнице, значит, ты уже себе навредил, – сказала она хмуро. – Нельзя тратить здоровье на упражнениях.

– Нельзя. И сегодняшняя ошибка уж точно не сделала меня крепче и сильнее. Но иногда приходится потратить силы сегодня, чтобы получить какую-то выгоду завтра. Ты же знаешь, как устроены мышцы? После хорошей тренировки они болят, а через месяц хороших тренировок ты можешь поднять более тяжёлый груз. После долгого урока устаёт голова, зато потом знакомые задачи решаются легче. Сегодня я и правда перенапрягся, зато теперь знаю, где стоит остановиться в следующий раз.

Правда, не факт, что остановлюсь. Боюсь, сегодняшний день научил меня лишь тому, что трата Фокуса и работа на грани травмы грозит для меня всего лишь временной потерей зрения, которое целительница поправит каплями и мягко пожурит.

Но объяснение сработало. Элина опустила плечи, сделала ещё один «кусь» и перестала сжимать яблоко до белых костяшек.

– А зачем тебе обязательно становиться сильнее сейчас? Можно же учиться медленнее, как с той лошадью.

Я рассказал о показах, месте в демонстрационной группе и подготовке к походам через Арку.

– Чтобы меня взяли на показы, я должен доказать пользу для группы. Если хорошо выступлю, получу место среди людей, которых готовят к походам через Арку. Там я смогу изучать другие миры, находить важные сведения и помогать отряду возвращаться домой живым. За подготовку и такую работу будут хорошо платить, а деньги мне нужны.

Элина прищурилась, ещё раз посмотрела на меня поверх яблока и задала следующий вопрос:

– Значит, ты собираешь деньги на тот самый ритуал, который стоит… стоит сколько-то тысяч золотых?

– На ритуал укрепления основы, да. Если всё получится, он усилит слабые места тела и каналов. Мне станет легче работать с энергией, тренироваться и ходить за Арку. До него далеко, но каждая монета пойдет впрок.

Элина посмотрела на надкушенное яблоко, провела большим пальцем по гладкой кожице и тихо произнесла:

– Значит, ты сейчас подвергаешь себя опасности только из-за денег и будущего ритуала.

– Деньги – один из необходимых шагов, да.

Сестра долго молчала, следя за кругами в чаше фонтана. Затем подняла голову и решительно кивнула:

– У меня есть деньги в кошеле в комнате. Несколько серебряных монет и медь. Я могу отдать тебе всё, чтобы ты реже делал опасные вещи.

Предложение было сказано совершенно серьёзным тоном. Девочка предлагала содержимое собственной копилки в обмен на несколько спокойных вечеров для всей семьи.

– Спасибо, – ответил я после паузы и осторожно поправил выбившуюся прядь Элины. – Я ценю твоё предложение, но мужчина, объявивший семье, что сам накопит двенадцать тысяч, должен хотя бы попытаться справиться без помощи сестры. Но если перед самым ритуалом мне будет недоставать серебряных монет, я обращусь к тебе. Обещаю.

Отказ не обидел сестренку. Она взяла из коробки кусочек сыра. Я разделил хлеб, положил на свою половину ломоть мяса.

Некоторое время мы ели молча. По крыше беседки снова застучали редкие новые капли.

– А ты можешь умереть из-за сегодняшнего? – спросила сестра уже без слёз.

– Из-за сегодняшней перегрузки я точно не умру. Глаза выглядят страшновато, да, но сосуды заживут. Уже к утру краснота станет слабее.

Элина посмотрела мне прямо в глаза, не отводя взгляда от багровой сетки.

– Тогда больше не говори мне «всё нормально», если это неправда. Я серьезно, Корвин, не надо мне врать! Скажи, что ошибся, что перетрудился или что тебе было больно, но лекарь помог. Я хочу знать. Одинаковое «все нормально» вместо ответа мне не нужно.

Я посмотрел на сестру и наконец увидел в ней не только гиперактивного ребёнка. Элина годами чудила, смеялась и шутила, чтобы в доме смеялись и улыбались остальные: тревожная мать, показательно безэмоциональный отец. Это было её собственным способом помогать семье, и только сейчас, когда она сидела хмурая и нахохлившаяся, как воробей под дождем, я понял, сколько сил двенадцатилетняя девочка вкладывала в кажущееся легким поведение.

– Обещаю постараться не врать тебе. И еще раз прости за разбитую вазу, из-за которой тебя не пускали к варенью. Я представляю, как много это значило для тебя.

Элина шмыгнула носом, с достоинством кивнула и придвинула ко мне последний кусок сыра.

Глава 15

Из сада мы разошлись в разные сторону. Элина свернула к комнатам, прижимая к груди свёрток с остатками еды, а я прошёл через зимнюю галерею в учебное крыло.

Наш разговор немного разгрузил голову и напомнил о том, что меня любят. Что я важен. Что все вокруг – настоящее чудо. И не потому, что это моя вторая жизнь. Да и не потому, что в мире есть магия, Арки и тайны. Здесь обо мне заботятся. Тут у меня есть семья.

До начала вечернего занятия оставалось несколько минут – как раз столько, чтобы успеть на занятие, но не успеть переодеться в тренировочную форму.

Открытые окна после дождя наполнили коридор сырой прохладой; по каменным плитам лежали длинные светлые полосы.

Из-за ближайшей двери раздался кашель Хорна. Я толкнул створку и вошёл в тренировочный зал.

Наставник уже поставил на край скамьи песочные часы, раскрыл тетрадь для записей и крепил на столбе свежую войлочную накладку. Рядом лежал облегчённый клинок, подготовленный для моего нынешнего состояния: узкое деревянное лезвие, обмотанная светлой кожей рукоять и противовес, уменьшенный так, чтобы ослабевшие кисти не дрожали после каждого возвратного движения. Услышав шаги, Хорн не обернулся и продолжил затягивать ремень на войлоке.

– Ты немного опоздал, малец. Ты либо шёл сюда со скоростью садовой улитки, либо нашёл занятие, которое счёл важнее моего.

На последних словах наставник обернулся. Взгляд быстро прошёл по лицу, задержавшись на багровых белках и бледной коже.

Хорн не охнул, не шагнул навстречу и не потребовал немедленно позвать Варрена. Он молча взял облегчённый клинок, отнёс его к стойке и вставил в свободные скобы. Дерево ударилось о дерево сухо и окончательно.

– Закрой дверь и садись. Я собирался сегодня показать тебе новые приемы, но судя по виду, дневную нагрузку ты уже выполнил.

Я задвинул защёлку и опустился на скамью. Хорн остался возле столба, скрестив на груди тяжёлые руки. Усталость и раздражение делали его лицо жёстче, но с вопросами наставник не торопился. Ожидал, что я сам объясню следы происшествия?

– В лицее я управлял пятью учебными големами через командирский жезл и неверно рассчитал расход Фокуса, – сообщил я спокойно. – Целительница сняла перегрузку и подтвердила, что каналы и зрение не получили особого вреда. До восстановления навыки применять не стану, но и полноценного занятия сегодня не выдержу.

Хорн едва заметно качнул головой:

– Ну, это я по глазам вижу, – не удержался он от иронии. – Однако, раз уж добрался сюда, то хотя бы теоретическую часть разберем.

– Я пришёл с другой просьбой. Покажите мне вашу школу длинного меча. От начала и до конца.

Наставник несколько мгновений рассматривал меня с тем выражением, с каким лекарь посмотрел бы на одноногого калеку, попросившего ради симметрии удалить и здоровую ногу.

– Ты хочешь увидеть всю школу за один вечер? – уточнил Хорн, не скрывая недоверия. – Может, мне заодно показать тебе годы упражнений, несколько десятков поединков и ту часть ремесла, которую ученик постигает лишь в поединках и настоящих боях?

– За один вечер вы успеете дать лишь часть, это понятно, – поспешил я объясниться. – Мне нужен не полный набор приёмов, а… как это сформулировать… в общем, системность. Какие разделы вообще есть в школе, как они соединяются и куда приводит каждое освоенное движение. Сегодня вы покажете начало, завтра продолжите, затем мы будем двигаться дальше. Я хочу целиком увидеть общий рисунок.

До сегодняшнего боя я воспринимал владение оружием как последовательность доступных телу действий: правильно поставить стопу, довернуть корпус, ткнуть клинком и вернуться в защитное положение. Каждое движение существовало отдельно или перетекало друг в друга. Но такой подход годился для обычной последовательной учёбы, в то время как мой класс предлагал иной инструмент: сперва собрать целое, а затем находить связи в том, что прежде выглядело набором разрозненных сведений.

– Думаю, имея класс, я подошёл к обучению с неверной стороны. Я заучивал движения, не понимая, какое место они занимают в школе и какие задачи решают. Исполнять их от общего знания всех приемов школы я лучше не стану, зато смогу осмысленно выбирать направление наших занятий. Кроме того, мне предстоит не только держать клинок. Если я собираюсь разбирать чужие действия в бою, мне нужно знать, на что способен обученный противник. Или союзник.

Наставник выпрямился и прошёлся вдоль стойки. Его пальцы скользнули по рукоятям, задержались на тяжёлом ясеневом мече с прямой крестовиной. Хорн вынул оружие, проверил деревянное лезвие и положил клинок на плечо.

– Даже если я буду двигаться час подряд, ты увидишь лишь малую долю. К концу нашего занятия мои удары сольются в кашу. Вдобавок три приема, которые будут одинаковыми для тебя, наблюдающего со скамьи, в жизни будут совершенно разными. Без партнёра ты не поймёшь давления после встречи клинков, переноса рычага и того мгновения, когда чужая защита уже сломана, когда у противника буквально не осталось сил биться, хотя человек вроде как ещё стоит на обеих ногах и держит меч в руке.

– Тогда покажите мне, сколько сможете. Остальное разберём с Рейном.

Разговаривая с Хорном, я поднял из памяти Корбина сведения о школе, которую преподавал Хорн.

Наставник учил не придворному фехтованию и не дуэльным хитростям, подходящим для ровной площадки. «Длинный меч» создавался для бойцов, уходивших за Арку, и подходил для противостояния и людям, и тварям. Основной хват требовал обеих рук, однако оружие позволялось удерживать одной, если в другой оказывались факел, щит, край носилок или ремень раненого товарища.

На расстоянии вытянутого клинка школа не заканчивалась. Крестовина толкала и била, навершие могло дробить кость, рукоять становилась рычагом для захвата.

Из земного ближе всего к этой школе стояли европейские школы длинного меча. Когда-то я прочитал статью о немецкой традиции Лихтенауэра, где защита соединялась с нападением, а после скрещения клинков бой продолжался через давление, повороты оружия и захват линии. Итальянская школа Фиоре добавляла к школе Хорна знакомый рисунок борьбы, ударов крестовиной, переходов между дальней и ближней дистанцией, действий против вооружённого и закованного в доспех противника. Тринадцать единиц Интеллекта с неожиданной щедростью вытащили из старой памяти имена и факты, которые я случайно прочел на Википедии и не вспоминал о них много лет. Жаль, что копаться в памяти Корбина тот же Интеллект позволял куда хуже.

В общем, здешнюю школу нельзя было назвать копией ни одной земной традиции. Несколько поколений проходчиков проверяли её приёмы существами с панцирем, лишними суставами, двумя парами рук и привычкой выживать после раны, смертельной для человека. Всё, что требовало идеального поля боя, известного противника или определенной дистанции; все, что ограничивало бойца, постепенно исчезало. Оставались решения и приемы, способные удержать бойца живым в коридоре каких-нибудь развалин, в лесу и в прочих неудобных местах.

Хорн тем временем снял с полки кусок мела и провёл на доске длинную вертикальную черту. Справа от неё одна за другой появились семь строк, написанных крупными угловатыми буквами:

'Основание стойки и правильный шаг.

Дистанция, центральная линия и угол атаки.

Удар, укол, отход.

Защита и контратака.

Работа после соприкосновения двух клинков.

Ближний бой, захваты и борьба без оружия.

Доспехи и бой с тварью'.

– Вот самый грубый вид программы, – сказал наставник, постучав мелом возле верхней строки. – Полный курс занимает годы даже у способного человека. И ты считаешь, что сможешь…

Он осекся, не закончив. Возможно, решил не губить мою мотивацию, или же припомнил успех с Меткой.

– Кхм… Ладно. Сначала уточним задачу. Тебе нужен обзор школы длинного меча или всех способов боя, которым я способен тебя обучить? Во втором случае придётся добавить щит, копьё, короткий клинок и самостоятельную борьбу. Эти вещи пересекаются, но требуют иных привычек.

– Пока меня интересует длинный клинок.

Хорн кивнул.

– Раз уж ты просишь систему, запоминай.

Он снял короткий камзол, повесил его на спинку стула, закатал рукава рубахи до локтей и выбрал тяжёлый учебный меч, покрытый неглубокими тёмными вмятинами от множества ударов. Затем Хорн дошел до столба и опустил меч к бедру. Поза не выглядела боевой: колени не были согнуты чрезмерно, плечи оставались свободными, стопы стояли на удобной ширине. Однако клинок мог подняться к любой стороне без предварительного замаха, а вес распределялся так, чтобы сделать шаг в каждом направлении.

– Большинство новичков считает началом боя удар, – произнёс наставник. – Но начало находится в стойке. В положении, из которого ты способен атаковать, закрыться или убраться с линии атаки.

Он показал верхнюю, среднюю, нижнюю и боковую готовность (так назывались стойки с приготовленным мечом). Названия были нарочито скучными, зато положения не требовали памятки. В верхней клинок ожидал над плечом и угрожал нисходящим ударом; в средней остриё держало прямой путь к противнику; нижняя приглашала приблизиться, сохраняя возможность резко поднять оружие; боковая прятала начало движения возле бедра.

Затем Хорн мягко двинулся вперед, комментируя каждый свой шаг. Короткий подшаг сохранял ведущую сторону и осторожно сокращал расстояние. Диагональное смещение убирало тело с направления атаки и одновременно открывало угол для ответа: уклонился – сразу ударил. При отходе остриё продолжало смотреть туда, откуда могла прийти угроза (впрочем, острие в исполнении Хорна всегда смотрело в сторону манекена).

Со скамьи движение напоминало спокойный танец. Подошвы не шаркали, корпус не раскачивался, меч не уходил в сторону ради равновесия. Самым важным оказалось то, что в любое мгновение Хорн мог изменить направление, остановиться или нанести удар с короткого движения. Клинок держался перед ним подобно стрелке компаса, которая знала лишь один север – воображаемого врага.

– Удар начинается не с меча. Если машешь руками, клинок остаётся тяжёлой железной палкой. Оттолкнись от пола, проведи движение через ногу и корпус, бедрами работай, тогда руки лишь направят уже созданную силу и меч ударит куда сильнее.

Он провёл первую линию сверху вниз по диагонали. Я узнавал удар, который вчера повторял десятки раз, однако продолжение изменило его смысл. Лезвие прошло возле «бедра» деревянного манекена, поднялось с другой стороны по обратной линии, пересекло воображаемое тело горизонтально и завершило круг восходящим движением. Четыре направления образовали не набор приёмов, а каркас, к которому можно было крепить десятки решений.

Хорн повторил последовательность медленнее, разделяя приемы. Затем снова – быстро, да так, что границы между ударами исчезли: каждая законченная линия выводила оружие к началу следующей, корпус передавал движение от одной ноги к другой, а тяжёлое лезвие ни разу не требовалось разгонять заново. Наставник запускал его первым толчком и дальше менял путь, сохраняя власть над весом и инерцией.