Текст книги "Системный тактик 3 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Теперь понятно, почему я придираюсь к каждому твоему возврату клинка? – спросил Хорн, не опуская меч. – Бой – это движение. Чем раньше вернешь меч, тем быстрее нанесешь следующий удар. У тебя, уж прости, силы с гулькин нос, и сравниться с полноценным Полевым бойцом ты не сможешь никогда, несмотря на ритуалы и артефакты. Тебе придется брать ловкостью и скоростью. На один удар ты должен ответить двумя, а то еще и заклинание вдогонку швырнуть.

Он шагнул к столбу. Ясеневое лезвие врезалось в войлок с глухим хлопком, накладка просела, ремни натянулись. Отдача отбросила меч, и Хорн не стал гасить инерцию клинка: довернул кисти и направил полученное движение во второй удар, еще более мощный. Столб качнулся в креплениях, заскрипел, застонал.

Следующий прием изображал изображал встречу с уклонением. Хорн намеренно промахнулся мимо столба. Тело уже начало раскрываться, следуя за тяжёлым мечом, однако наставник шагнул в сторону, дергая на себя меч и закрыл голову прежде, чем воображаемый противник успел бы ткнуть его клинком.

– Попадание, встреча клинков и промах дают разные продолжения, – объяснил он. – Если цель приняла удар, хороший боец бьет снова или добивает. Если оружие встретило чужой клинок или щит, боец работает от контакта. Если провалился за мечом, меняет линию или уходит с места, потому что в него уже в восьми случаях из десяти летит чужое пыряло.

Хорн показывал, рассказывал и рассуждал. После попадания клинок взлетал и падал с другой стороны; после жёсткого столкновения скользил к воображаемым пальцам; после промаха уходил за плечо, пока шаг выводил тело наружу. Одно начальное движение раскрыло три будущих ветви, и ни одна не требовала верности заранее выбранной последовательности.

Уколы выглядели не так зрелищно, как рубящие удары. Хорн поставил на войлоке маленькую меловую точку, отошёл и направил остриё к ней. Задняя стопа толкнула тело, руки распрямились ровно до той меры, которая сохраняла контроль, и дерево сухо ткнулось в белую отметину. Наставник повторил движение из разных стоек, после диагонального шага, с коротким перехватом и во время отхода. Четыре раза острие попало в след размером с ноготь, и это он особо не напрягался.

– Остриё меча, по хорошему, должно смотреть на противника, пока у тебя нет веской причины убрать его. Безмозглая тварь сама насадится на клинок. Человек уже не побежит к тебе, размахивая клинком или кулаками. Опустишь оружие ради красивой позы – подаришь врагу свободный путь до своих ребер.

Хорн показал две средние стойки, различавшиеся углом на ширину пальца. Первая закрывала грудь и позволяла встретить удар. Вторая делала то же самое, но остриё одновременно целилось противнику в лицо. Мелкое изменение вынуждало врага отбить угрозу перед атакой и выигрывало бойцу время.

– Теперь добрались до основания, на котором держится остальная школа, – объявил наставник.

Он снял со стены узкую рейку и закрепил её возле столба под наклоном, изображая чужой меч. Сначала Хорн выполнил обычную защиту: принял воображаемый удар, отвёл его наружу, затем отдельным движением направил клинок к голове противника.

При втором подходе меч прошёл иначе. Тяжелая часть лезвия сместила рейку с центральной линии, а остриё в том же движении легло возле верхнего края столба. Защита и ответ не сменили друг друга – одна траектория решила обе задачи. Хорн повторил встречу слева, справа, на шаге назад и с переводом в укол. Он не отбрасывал чужое оружие широким взмахом, а занимал середину и шёл вдоль опасности к цели, сохраняя между собой и противником деревянную преграду.

– Если только закрываешься, отдаёшь следующий ход противнику, – произнёс Хорн. – Мы стараемся одновременно убрать угрозу и создать свою. Не всегда получается, не против каждого удара допустимо, но к этому ведется вся работа.

Показ длился менее четверти часа. За это время на доске появились новые линии: от положений они расходились к шагам, от четырёх направлений – к восстановлению после попадания, защиты и промаха, от средней стойки – к уколу, встречному действию и контакту оружия.

Наставник поставил меч остриём на пол, взял кружку и сделал несколько глотков. Вода блеснула в седых усах. Он посмотрел на разросшуюся схему, затем на меня.

– Дальше есть два пути. Могу взять второй клинок и показать работу после сшибки: как давить, как уступать. Либо сперва проведу тебя по внешнему рисунку боя: основные удары, защиты, переходы, сближение и применение рукояти без подробного разбора рычагов.

Выбор был очевидным. Внутренняя механика однозначно потребует занятия с Рейном.

– Сначала покажите внешний рисунок боя.

Глава 16

Поддев тренировочный столб плечом, Хорн протащил тяжёлое основание к стене. Дерево заскребло по доскам, и середина зала освободилась. Теперь ничто не мешало видеть наставника целиком: от стоп, развёрнутых на удобной ширине, до острия, которое не замирало даже тогда, когда сам наставник казался неподвижным.

Первый проход Хорн выполнил медленно, разделяя внешний рисунок боя школы на крупные части. Знакомые положения готовности перестали быть четырьмя стойками, между которыми ученик послушно переставлял ноги по команде. Не задерживаясь ни в одном из них, наставник вывел меч на основные линии атаки: две нисходящие диагонали, восходящие удары справа и слева, два горизонтальных среза и прямой укол. Однако после каждого действия клинок не возвращался туда, откуда начал путь. Нисходящий удар заканчивался у бедра и уже готовил восходящий, горизонтальный выводил остриё к средней линии, а неудавшийся укол сразу уходил в защиту рук. Начало следующего решения рождалось в окончании предыдущего, бой сплетался бесконечной паутиной смерти, где деревянное лезвие рубило, пыряло, скользило по воздуху и атаковало. Привычная мне мысль «ударил – вернул меч» оказалась годной лишь для первых упражнений у столба: Хорн скользил по залу, и меч сновал рядом с ним как гибкое жало, нанося удар за ударом, переходя в ложный удар, веерный взмах.

За атаками последовали защиты. Хорн не рубился с пустым залом и не разыгрывал передо мной поединок с невидимым врагом, нет, опытный (реально опытный, я даже не возьмусь гадать, сколько за его плечами поединков и смертей) наставни показывал геометрию ударов, от которой зависело, останешься ли ты цел, погибнет ли враг: вот здесь сильная (рядом с кистью) часть клинка перекрывала путь к голове, в таком положении наклонённая плоскость уводила удар за плечо, ниже гарда принимала линию к кистям, а при встрече укола острие не отбрасывалось в сторону и продолжало угрожать противнику.

Один и тот же заслон наставник повторил с коротким отходом, с шагом наружу и со встречным движением.

Хорн не объяснял рычаги, положение пальцев и распределение силы. Вместо этого он называл перемены, заставлявшие его выбирать новое продолжение:

– Противник уступил? Делаю так. Усилил давление, неверно оценил расстояние, отступил, пошёл вперёд, оружие столкнулось, оружие разошлось…

Одинаковое начало всякий раз приводило к иному окончанию. Первые два движения ещё удавалось удержать как связку, но дальше она распадалась на развилки: шагнуть, остаться, сменить сторону, сократить оружие, войти в захват или вернуть остриё к середине. Хорн не выбирал продолжение заранее. Он сначала получал ответ от придуманного врага и лишь затем переходил к следующей ветви.

Весь внешний проход занял менее получаса. Когда Хорн опустил меч, на доске уже не осталось свободного участка возле прежних семи строк. Несколько положений соединялись десятками меловых дорог, одни расходились веером, другие вновь сходились в общей точке. Возле пересечений наставник успел оставить короткие пометки: «контакт», «пустота», «давление», «отход», «сближение», «смена линии». Издали схема напоминала карту города, который строили без общего замысла, однако после показа я видел за каждой чертой движение клинка и причину, по которой боец выбирал его.

Интерес, тлевший во мне во время первых минут занятия, разгорелся по-полной. Глаза резало, в ногах поселилась тяжесть, но мне уже хотелось придвинуть скамью к схеме, переписать каждую ветвь и расспросить Хорна о пропущенных переходах. Фехтование до сих пор оставалось для меня телесным умением: поставить стопы, провести клинок по нужной линии, сохранить равновесие и не открыть голову после удара. Теперь за движениями обнаружился порядок принятия решений.

Я понял, что каждое движение врага приносило опытному бойцу новые сведения: какой стиль предпочитает мечник, насколько он ловок, силен и быстр, насколько опытен. Соприкосновение клинков позволяло почувствовать направление и силу давления. Боец выбирал доступный переход, причём удачное решение не ограничивалось спасением от угрозы: оно

Манера движения могла рассказать и о самом бойце. Если я узнаю школу, его стойка перестанет быть положением рук и ног. Она покажет продолжения, доступные без лишнего движения, предпочитаемое расстояние и ответы, вбитые тысячами повторов. Ученик Хорна, встретив давление на клинок, скорее уступит его под нужным углом или сменит линию; представитель другой школы может ответить силой, разорвать контакт либо шагнуть вплотную. Предсказание не станет уверенностью – человек способен нарушить выученный порядок, – но число вероятных действий сократится, а Анализ получит не разрозненные жесты, а готовый язык для их толкования.

Даже мой единственный прилично освоенный диагональный удар теперь малость поменял смысл. Я считал его законченным умением: провести лезвием, попасть и вернуть оружие. На карте Хорна этот удар оказался перекрёстком. После попадания он открывал один путь, после встречи защиты – второй, после промаха – третий; сближение, отход и связавшиеся клинки добавляли новые направления. Пока я знал лишь начало, любое неожиданное сопротивление обрывало действие и заставляло придумывать решение с пустого места. Начерченная на доске карта боя показывала, какие продолжения следует учить следующими и где противник неизбежно поймает меня, если я решу пропустить трудный урок.

Тот же порядок подходил не одному мечу. Альден строил управление людьми подобно ученику, выучившему надёжную связку: отдавал распоряжение, рассчитывал на знакомый ответ группы и готовил следующее действие под ожидаемый результат. Когда моя платформа нарушила привычный ход боя, он сумел исправить положение личным участием, однако общая задумка на несколько мгновений оборвалась. Я хотел научиться строить приказы по образцу школы Хорна. При потере связи исполнитель должен перемещаться к заранее названной точке; при смене цели – переходить к следующей задаче; при неожиданной атаке не ждать голоса командира, а выбирать один путь из нескольких обговоренных. Тогда люди сумели бы действовать куда лучше и без указаний, если мне, как командиру, будет в тот момент не до них.

– Теперь я понял, почему меня зацепила ваша демонстрация, – произнёс я, не отрывая взгляда от доски. – Это ведь тактика! Сжатая до поединка двух людей тактика! Тут и положения, и угрозы, и ограничение чужого выбора, и ответы, подготовленные до того, как они понадобились.

Хорн провёл промасленной тряпицей вдоль стали, осмотрел кромку и убрал клинок в ножны.

– Хороший фехтовальщик не всегда превосходит противника силой и скоростью. Я встречал сухих стариков, которые уступали молодым силачам и все же укладывали их на землю прежде, чем те понимали, где ошиблись… Только не воображай, будто уже умеешь делать то, что сейчас описал. Тебе до такого мастерства еще жить и жить.

– Позднее я хочу разобрать всю школу Анализом. Думаю, это позволит освоить ее.

– Пусть так. Но после разбора я всё равно заставлю тебя выполнить каждое упражнение тысячу раз, – сообщил Хорн с мрачным удовлетворением. – Разумеется, если господин Корбин ещё не передумал учиться обычным способом.

– Не передумал.

– Это прекрасно. Думаю, на сегодня с тебя хватит открытий. Завтра закончим внешний рисунок: соприкосновение клинков, тесная дистанция и работа против доспеха. Затем вернёмся к упражнениям, если сумеешь удержать меч без дрожи в руках и госпожа Даллос не привяжет тебя к кровати.

Кстати, да. Нужно поговорить с родителями о старых медицинских записях Корбина, расхождении между запретом Варрена и советом лицейской целительницы, а заодно увообще встретиться с ними и убедить, что со мной все в порядке, а красные глаза это всего лишь красные глаза.

– Благодарю за занятие, наставник.

– Ага.

Я уже вышел в коридор, когда за спиной зашуршали страницы.

Хорн не стал стирать разросшуюся схему: вместо этого он придвинул к доске высокий табурет, сел на него, раскрыл потрёпанный блокнот и начал переносить в него записи.

Похоже, просьба показать школу целиком натолкнула его на какую-то мысль.

В жилое крыло я вернулся без остановок. Томас предупредительно оставил в комнате чистую одежду.

Я залез в ванну, включил воду. Под тугими струями, бьющими из бронзовой лейки, я чертыхнулся и зашипел. Тёплая вода попала в глаза, и раздражённая слизистая отозвалась резью, будто под веки насыпали мелкого песка. Я зажмурился, нащупал полотенце и несколько мгновений стоял, прижав ткань к лицу, пока боль не отступила.

Чистая домашняя рубашка свободно легла на плечи, а тёмный камзол без жёсткого воротника не давил на шею. После горячей воды кожа обрела более здоровый цвет, тени под глазами стали чуть незаметнее, зато багровая сетка на белках выступила ещё резче.

Из зеркала смотрел худой подросток, которому для завершённого образа одержимого тёмного мага недоставало чёрных жилок на веках и белых зрачков.

Семья уже собралась в малой столовой. За двумя высокими окнами темнел вечерний сад, а в стекле отражались свечи, белая скатерть и фарфоровые тарелки с тонкой серебряной каймой.

Эдвин сидел во главе стола и просматривал лист, вложенный в распечатанное письмо. Мира разрезала запечённую рыбу под золотистой коркой, одновременно расспрашивая Элину о занятиях. Сестра отвечала непривычно скупо. После разговора в беседке её веки оставались припухшими, однако девочка держала спину прямо и старательно размазывала по тарелке соус.

Мира первой повернулась к двери. Несколько мгновений мать смотрела на меня без понимания, затем заметила глаза. Нож ударился о край блюда, звякнул и застыл в её пальцах. Растерянность на её лице сменилась таким ужасом, будто вместо сына в столовую ввалился посыльный со стрелой в спине.

– Корбин.! – выдохнула она, уже поднимаясь из-за стола.

Эдвин сложил письмо по прежнему сгибу и положил возле тарелки. Внешне отец отреагировал сдержаннее: взгляд прошёлся по чистой одежде, ровно застёгнутому камзолу. Эдвин понял, что я в порядке, раз у меня нашлись силы и время привести себя в порядок.

– Что с тобой произошло?

Мира успела сделать два шага навстречу и резко повернулась к слуге у двери.

– Марсден, немедленно пошлите за Варреном!

Лакей уже наклонил голову, собираясь исполнить приказ, но Элина вмешалась раньше, чем Марсден двинулся к выходу.

– Не нужно, мам. Корбина осмотрела лицейская целительница и сказала, что опасного ничего нет, только мелкие сосуды полопались от напряжения.

Мира повернулась к дочери с такой резкостью, что тяжёлая юбка обвилась вокруг ног.

– Так ты знала об этом⁈

Под столом пальцы Элины стиснули салфетку, собирая тонкое полотно в плотный комок, однако сестра не отвела взгляд.

– Корбин успел мне всё рассказать.

– Почему об этом мне сообщает Элина? – спросила Мира, вновь глядя на меня.

Вопрос предназначался мне, но задел сестру: её подбородок дрогнул, а пальцы сжали салфетку ещё сильнее.

– Сядь, Корбин, – распорядился Эдвин и указал на моё место. – Затем расскажешь всё по порядку.

Я направился к столу, однако Мира всё ещё стояла между моим креслом и дверью, всматриваясь в глаза с расстояния вытянутой руки. Матери, похоже, хотелось одновременно проверить зрачки, ощупать лоб и немедленно отправить меня в постель.

– Утром ты обещал вернуться домой, если почувствуешь ухудшение, – произнесла она. – Вместо этого провёл в лицее весь день и явился к ужину в таком виде. В чем дело?

– Мира, дай ему хотя бы занять место.

Мать неохотно отступила от моего кресла.

Я сел. Слуга поставил передо мной тарелку, однако серебряный колпак с горячего блюда никто не поднял. В комнате пахло печёной рыбой, укропом и сливочным соусом; огонь свечей дрожал в графине с водой. Все в столовой, включая слуг, ждали моих объяснений.

Я чуть усмехнулся. Может, сказать им «да все нормально»?

– Мы все еще ждем, – напомнил Эдвин. – Будь добр, расскажи: что именно ты делал в лицее?

– И повтори слова целительницы дословно, – скомандовала Мира.

Глава 17

Оправдываться я не стал. Сперва отодвинул кресло, сел и расправил на коленях салфетку, затем придвинул к себе графин и налил воды, выпил несколько глотков, поставил бокал возле тарелки и лишь тогда поднял взгляд на родителей.

– Мама, отец. Понимаю, мой вид вас напугал. Но сейчас постарайтесь успокоиться и выслушать меня.

Мира осталась рядом с креслом, однако спорить не стала. Эдвин кивнул.

– Мы договаривались о границах. Вы имеете право знать, что произошло и насколько это опасно. Сейчас угрозы нет. Я вижу все отчётливо, повреждения внутренних каналов целительница не обнаружила. Краснота продержится несколько дней, потому что от напряжения полопались мелкие сосуды. Выглядит страшно, но зрению это не угрожает. Поэтому я не кинулся к вам сразу, как вылез из кареты.

Правда оставалась правдой, хотя я аккуратно повернул её удобной стороной. В моём пересказе «на несколько минут почти ослеп» стало «сейчас вижу отчётливо»; «опустил Фокус ниже разрешённого вами и целителем предела» – «перегрузил восприятие». Ни одного прямого обмана, просто правильно поданые факты.

Я отломил кусок хлеба, положил рядом ломтик рыбы и начал есть, не торопясь и не изображая голод. Аппетит был мелочью, но Мира заметила и его.

– Целительница сняла боль, проверила пульс, зрение и движение энергии по каналам, – добавил я. – К тому же после лицея меня видел Хорн. Если бы наставник заметил что-то тревожное, он бы доложил вам или сам вызвал целителя.

– Теперь насчет глаз. Я недооценил нагрузку от частого переноса управления между големами. Решение оказалось рискованным, и тем же способом действовать я уже не стану, свою ошибку я уже понимаю. Если придётся снова работать с несколькими големами, я буду куда осторожнее.

– Он и мне сказал, что перестарался, – вмешалась Элина, всё ещё сжимавшая салфетку под столом. – Но ничего плохого не случилось ведь?

Эдвин всё это время наблюдал за мной с выражением, в котором не удавалось различить ни одобрения, ни раздражения. Человек, десятилетиями сидевший за столами переговоров, наверняка видел, как я расставил факты и оставил часть подробностей за рамками рассказа.

И все равно он остался на моей стороне.

– Достаточно, Мира, – произнёс отец, когда она набрала воздух для нового вопроса. – Корбин уже посетил целительницу, и та не обнаружила опасных последствий.

– Но его глаза!..

– Иногда красные глаза остаются лишь красными глазами. Если появится что-то по-настоящему ужасное, мы вызовем лекаря. Пока ничего плохого я не вижу. Он самостоятельно дошел до столовой, говорит вполне связно.

Мира перевела взгляд с мужа на меня. Желание окружить сына лекарями никуда не исчезло, но она всё же вернулась к своему месту. Стул тихо скользнул по ковру, мать села и положила ладони возле остывающей тарелки.

Эдвин дождался, пока Марсден снимет серебряный колпак с блюда и разложит горячие овощи, после чего в его голосе появилось сухое любопытство:

– Теперь, когда мы установили, что ты не умираешь, хотелось бы услышать, ради чего ты довёл себя до такого вида.

Я рассказал, как проходило практическое занятие.

Элина перестала ковырять соус уже при первом появлении големов, а когда два щитовых голема подхватили грузового под металлические дуги и понесли его вместе с манекеном, она представила нелепую трёхголовую связку, прикрытую щитами с обеих сторон, и улыбнулась.

Эдвин одобрительно кивнул, когда я рассказал, как остановившиеся големы намертво закупорили дорогу, отрезав Вайса и Терн от ворот.

– И тогда щитовой, уже пересёкший западную черту, вернулся на один шаг и закрыл товарища деревянной рукой. Ренн поднял флажок и присудил победу мне.

Элина торжествующе ударила ладонью по столу. Ее вилка чуть подпрыгнула, звякнула о тарелке, и сестра тут же виновато спрятала обе руки на коленях. Однако вопрос всё равно задала:

– Значит, ты один победил пятерых лицеистов⁈

– Я не так хорош. В настоящей драке Делла могла за минуту вырубить меня, отнести в лазарет и вернуться помогать остальным. Но – да, я выиграл состязание с определёнными условиями.

– Всё равно победил! – упрямо ответила Элина.

О выдвинутой кандидатуре на место Командира и последующем разговоре с Альденом я рассказал куда короче.

– Завтра Альден принесёт соглашение, – завершил я. – Если Ренн официально утвердит меня заместителем, Морланды заплатят сто золотых за подготовку группы. Пятьдесят после подписания, вторую половину – после показов. Первое место принесёт ещё двадцать пять.

Несколько ударов сердца отец молчал. За окнами с ветвей падали запоздалые капли, а Марсден бесшумно менял возле Миры остывшее блюдо.

Мать отреагировала первой.

– Сто золотых, – повторила она. – За что? За несколько дней работы лицеиста?

– В первую очередь за отказ от возможности получить командование, – спокойно уточнил Эдвин.

– И Ренн пока ничего не одобрил, – напомнил я. – Если он не согласится, договор мы не заключим и денег я не получу.

Эдвин откинулся на спинку кресла:

– Значит, за один день ты добился права бороться за командование, обменял это право на гарантированное место в группе и увеличил личный капитал примерно на четверть.

И пожертвовал всего-лишь временно покрасневшими глазами. Кажется, даже в той жизни у меня не было более выгодных сделок.

Мира тоже посмотрела на меня иначе.

– В самом договоре нужно прописать и ограничения на физическую работу, – добавила она. – Не хочу, чтобы Альден Морланд решил, будто за сто золотых приобрёл право доводить тебя до нового срыва.

Эдвин кивнул:

– Это хорошее и необходимое условие. Добавь право отказаться от любой нагрузки, запрещённой целителем или Хорном. И не подписывай документ, если его формулировки позволят Морландам требовать твоей работы после завершения показов, даже под видом последующего разбора. Обязательства должны заканчиваться в указанную дату.

Совет отца оказался вполне разумным. Я мысленно добавил оба пункта к завтрашнему разговору

– А завтра можно посмотреть на тренировку? – спросила сестра.

– На завтрашнюю тренировку я тебя не отпущу, – ответила Мира прежде, чем я успел открыть рот.

– Но всего один раз! Я сяду далеко, не буду отвлекать Корбина и даже разговаривать не стану!

– Если все пройдет, как задумано, мы увидим Корбина на показах.

Элина нахохлилась, доела последнюю ложку сливочного крема с печёной грушей, тщательно собрала крошки кончиком ложечки и положила её поперёк тарелки с видом человека, успешно завершившего важную работу.

– Я пойду к себе, – объявила она. – Мне нужно узнать, можно ли между вышитыми лилиями поместить дракона.

Сестра соскользнула со стула, поцеловала Миру в щёку, пожелала отцу доброй ночи и кивнула мне. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком.

Эдвин едва заметно повернул два пальца. Марсден понял жест без пояснений: слуги собрали последние тарелки, убрали блюдо с десертом и оставили на скатерти лишь графин, три бокала и свечи. Один за другим они вышли в коридор, дверь закрылась, шаги стихли.

Обычно после такого знака отец и мать оставались, только если им нужно было поговорить о чем-то наедине, поэтому Мира удивлённо посмотрела на меня, когда я не вышел вслед за Элиной.

– Корбин, случилось что-то ещё?

– Не то что бы случилось… В общем, мне понадобятся сведения о твоих родственниках, мам. Медицинские записи за несколько поколений – обо всех, кто учился в лицее или проходил проверку каналов в детстве.

Я рассказал о серой папке, полученной в лазарете, и объяснил, зачем запросил медицинские карты Даллосов за полтора века. Рассказал, что в роду отца встречались люди со слабым резервом, тяжёлым восстановлением, худым телом и плохими классами, однако постоянная телесная слабость с раннего детства, низкая проводимость и каналы, которые годами не отвечали на лечение, соединились лишь во мне. «Играл в генетическую лотерею. Проиграл».

Эдвин сцепил пальцы, положив руки перед собой, и задал следующий вопрос:

– А если среди родичей твоей матери тоже не найдётся сходного случая?

– Такой исход возможен. Тогда причиной могло стать редкое сочетание наследственных признаков, перенесённая болезнь. Но остаётся и другая возможность: кто-то намеренно поддерживал мою слабость.

Мира переглянулась с мужем. Хотя нет, не просто переглянулась, между ними состоялся самый МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ обмен взглядами, который я когда-либо видел.

– Это слишком сложный вопрос…

– Я не думаю, что родичи Миры имеют к этому отношение… – одновременно произнёсли Мира и Эдвин.

Они осеклись, посмотрели друг на друга и жестами предложили собеседнику продолжить. Три долгие секунды в столовой потрескивали свечи. Затем родители снова заговорили вместе:

– Я думаю, что тебе следует сперва объяснить…

– Дом, в котором выросла твоя мать…

И снова замолчали. Неловкость росла. Ещё немного, и кто-нибудь из нас все-таки скажет какой-то секрет, либо решит сбежать через сад.

– Давайте поговорим начистоту, мама и папа, – предложил я. – Что на самом деле происходит? Почему мы ведём себя как… – чуть не сказал «герои драмы», – персонажи бульварной книжонки, которые знают семейную тайну и вместо того, чтобы поговорить о ней, лишь многозначительно вздыхают?

Эдвин повернулся к Мире, но мама молчала.

– Нет, я не смогу об этом сказать, – выдохнула она. Я отметил, что ее пальцы дрожат. – Должна, понимаю, что должна, но не хочу и… не могу. Эдвин, пожалуйста…

Она закрыла лицо ладонями.

Эдвин долго смотрел на склонённую голову жены, затем вздохнул и повернулся ко мне, привычно сдержанный и спокойный.

– Твоя мать прошла ритуал укрепления основы в тринадцать лет. Для взрослого человека этот ритуал опасен, ты уже знаешь, но до завершения роста риск выше: укрепляющие составы и внешний поток могут закрепить не только достоинства основы, но и её незрелые участки. Торвейны хотели подготовить Миру к испытаниям раньше положенного срока. Нашёлся мастер, согласившийся провести процедуру, и семья решила, что возможность получить сильного бойца стоит риска… Ритуал прошел не так, как положено. И Мира считает, что её ранний ритуал стал причиной твоей слабости и… и смерти нашего первого ребёнка.

– Я тоже хотела, – глухо сказала Мира из-за ладоней. – Не сваливай всё на отца. Я сама просила их провести ритуал! Я хотела быть сильной, хотела пройти отбор раньше двоюродных братьев и доказать, что наш Дом не ослаб. Семейный целитель просил подождать хотя бы два года, а я злилась и считала их трусами…

Эдвин продолжил: рассказал, что после ритуала Мира одиннадцать дней лежала в лихорадке. Вместо бойца с хорошей базой, который в будущем мог бы стать первоклассным исследователем, Дом получил болезненного подростка.

Спустя годы, когда первый ребёнок Даллосов родился слабым и умер, не дожив до следующего утра, один из целителей осторожно упомянул давнее повреждение основы матери. Доказать связь он не мог, но когда Корбин с первых лет начал болеть, а его тело и каналы оставались хилыми, осторожное предположение превратилось для Миры в подтвержденный факт.

– Я виновата, – вырвалось у неё. – Я так виновата перед вами обоими… Наш первенец умер из-за меня, ты родился больным из-за меня… Я хотела защитить тебя от того, что сама совершила. Я думала, если буду рядом, если найду лучших лекарей, если не позволю тебе страдать, то смогу исправить хотя бы часть…

Мира заплакала так горько и так отчаянно, будто на ее глазах тонули лебеди.

Эдвин не выдержал и отвёл взгляд. Сквозь маску главы Дома на лице проступили сожаление, сострадание и вина.

В ответ я медленно покачал головой. Мира не увидела, поэтому пришлось тронуть мать за плечо и дождаться, пока она уберёт руки от лица. Глаза у матери покраснели уже не от Фокуса, слёзы оставили на щеках влажные дорожки, губы дрожали.

– Даже если бы это оказалось правдой, я всё равно принял бы случившееся и не был бы на тебя обижен, мам. Ты прошла ритуал в тринадцать лет, когда решения за ребёнка принимают взрослые, а желание доказать им свою силу не делает человека виновным в смерти будущих детей. Но сейчас мы обсуждаем другое. Я думаю, что вся твоя уверенность в собственной вине – чушь.

Бровь Эдвина едва заметно поднялась:

– Объясни, что именно ты имеешь в виду.

– Ритуал Миры мог повлиять на меня, и мы можем проверить это по медицинским картам Торвейнов. Но он не объясняет всего, что происходило со мной после рождения.

Я начал с указаний целителей. Лицейская целительница, осмотрев каналы после срыва, считала необходимым после нескольких дней покоя возобновить движение слабого ежедневного потока: без движения энергии энергоканалы восстанавливаются неправильно, тонкие ветви остаются вялыми и хуже привыкают к давлению. Варрен же годами выбирал продолжительный полный покой после каждого ухудшения, а упражнения на проводимость отменял до следующего осмотра. Обе рекомендации могли иметь разумные основания, однако одновременно верными они быть не могли.

Если Варрен ошибался, его осторожность сама поддерживала слабость. Если не ошибался, нужно понять, почему лицейская целительница увидела ту же картину и пришла к обратному выводу.

Я рассказал о тетрадях Хорна, которые тот показывал в первые дни моего попадания. В них показатели не опускались плавно, как ожидалось бы при врождённом отставании: Корбин неделями понемногу прибавлял: дольше держал стойку, выполнял ещё два или три выпада, проходил лишний круг по залу. Зато потом результат за несколько дней мог рухнуть вдвое. Принимал ли он в это время составы Варрена? Я не знаю, но допускаю это.

В одной записи десятилетний Корбин удерживал учебный меч семь минут, а через четыре дня не вытягивал и три (причем здесь на полях стояла другая помета: «По указанию Варрена назначен новый укрепляющий настой». Такие провалы повторялись несколько раз, и каждый из них можно было объяснить болезнью.

– Врождённая слабость даёт низкую исходную точку, – сказал я. – Она может замедлять рост показателей или усиливать последствия болезней. Но это не относится к моему случаю.