Текст книги "Системный тактик 3 (СИ)"

Автор книги: Макс Крынов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

В прихожей Селеста снова стала сердечной родственницей. Она поблагодарила Миру за приём, справилась у меня, не утомил ли меня долгий разговор. Эдвину достался выверенный поклон и обещание внимательно изучить бумаги. Если не знать, что происходило за закрытой дверью, визит выглядел образцом семейного согласия.

Я поклонился гостье и дождался, пока Марсден проводит её к выходу. Из холла донеслись шелест платья, щелчок дверной ручки, голоса слуг и дробный стук дождя по раскрытому зонту. Через несколько мгновений во дворе заскрипели рессоры, кучер негромко прикрикнул на лошадей, а колёса покатились по мокрому камню.

Эдвин остался у камина, держа зелёную папку в руке. На его лице уже не было улыбки, но и прежнего холода тоже. Отец заставил Селесту назвать союз союзом, добился исправления ущерба и тут же дал Вейрам причину исполнять обещанное не из страха, а ради будущей выгоды. Моя часть тоже сработала: леди Вейр уезжала, думая уже не о слабом женихе дочери и не о разоблачённой схеме, а о долях в будущей конторе.

В глубине дома раздался звонкий смех Элины, затем металлический щелчок и возмущённый возглас. Похоже, механическая птица снова кого-то ущипнула.

У меня оставался час до приезда кареты Вейров.

Я направился к двери. Хотелось немного пообщаться с Марикой.

Глава 3

Дверь гостиной закрылась за моей спиной, отсекая потрескивание дров в камине.

Пусть Селеста уже уехала, пусть переговоры уже завершились, первые десять шагов я возвращался к её вопросам о долях и собственности, проверял собственные ответы и находил места, где следовало выразиться точнее. Когда понял, что уже повторяюсь и в принципе, уже все для себя разложил, я выбросил эти мысли из головы.

Из глубины дома донёсся смех Элины, за ним последовали металлический звон и строгий женский голос:

– Госпожа Элина, я бы не советовала приближать к нему пальцы.

– Но он уже привык!

– Механизм не способен привыкать.

– Тогда почему он клюёт только вас?

Я свернул в длинный коридор, соединявший жилое крыло с зимней галереей.

Дождь ослаб до редких капель, и сквозь высокие окна проникал рассеянный серебристый свет. Он ложился на натёртый паркет широкими холодными полосами, вспыхивал на латунных ручках и вытягивал за рамами тонкие блестящие нити воды. В воздухе смешивались запах влажной земли из кадок, терпкая свежесть лимонных листьев, нагретый металл и густое масло, которым слуги смазывали галерейные механизмы.

Зимняя галерея занимала узкое застеклённое помещение вдоль южной стены дома. По обе стороны дорожки стояли пальмы, лимонные деревца и цветущие кусты в тяжёлых керамических кадках; между зелёными ветвями возвышались металлические насесты. На ближайшем из них сидела птица размером с крупного фазана. Её корпус покрывали тонкие тёмно-синие пластины, наложенные одна на другую вместо перьев, под раскрытыми краями мерцали медные тяги, а в глубине груди мерно тикали шестерни. Птица поворачивала голову короткими и удивительно живыми движениями и следила стеклянными глазами за госпожой Бертон, сопровождающей Марики.

Элина стояла рядом и безуспешно прятала улыбку. Марика находилась у дальнего окна, где серый дневной свет серебрил края её волос. На указательном пальце девушки сидела маленькая латунная птица с длинным хвостом. Тонкие лапки охватывали перчатку, крылья время от времени раскрывались с едва слышным шорохом, а из круглой груди птички вырывалась чистая трель, похожая на звуки стеклянной свирели.

Услышав мои шаги, Марика обернулась. Она сперва посмотрела мне в лицо, затем скользнула взглядом по осанке и рукам, проверяя, не утомил ли меня разговор с её матерью. Вопроса о том, как прошел разговор не последовало, но пальцы перестали поглаживать латунное крыло.

– Корбин! – Элина просияла. – Смотри, большая снова ущипнула госпожу…

Госпожа Бертон выразительно кашлянула.

– … случайно коснулась её перчатки, – закончила сестра тише.

– Уверен, птица сделала это абсолютно случайно.

Марика опустила ресницы, скрывая улыбку, а госпожа Бертон с достоинством кивнула.

Маленькая птица на руке Марики вытянула шею, пропела три ясные ноты и захрипела на четвёртой. Девушка едва заметно нахмурилась, сняла механизм с пальца и вернула на насест. Латунные лапки переступили по перекладине, хвост дрогнул, а в груди после неудачной трели сухо щёлкнуло.

– Полагаю, разговор взрослых закончился раньше, чем Элина успела показать мне все достопримечательности галереи, – заметила Марика.

– Госпожа Бертон коснулась ключа на стойке, – объяснила Элина. – Птица защищает заводной механизм.

Я подошёл к насесту. Синий фазан немедленно повернул голову, свёл стеклянные глаза на моей руке и чуть приоткрыл клюв.

Даже после трех десятков лет, проведенных на Земле, среди передовой техники, зрелище оставалось впечатляющим. В прежнем мире подобную игрушку можно было снабдить камерой, датчиками, электродвигателями и вычислительным устройством, после чего она различала бы лица, повторяла мелодии и передавала изображение на другой конец планеты. Земля ушла далеко вперёд в точности, доступности и сложности таких устройств. Здесь ни один мастер не умел выращивать кристаллы для вычислительных машин или укладывать миллионы переключателей на пластинку размером с ноготь.

Зато здешняя птица обходилась без проводов, батарей и привычной электроники. Под синим оперением скрывались сотни тончайших пластин, каждая была подогнана к соседним, напитана маной и покрыта рунами, различимыми лишь под увеличительным стеклом. Одни пластины реагировали на свет, падающий через стеклянные глаза, другие – на движение воздуха, прикосновение к насесту, звук голоса или присутствие живого тела. Цепочки знаков передавали отклик на управляющие кольца, а те выбирали одну из множества заранее заложенных последовательностей: повернуть голову, отступить, распустить хвост, пропеть, ударить клювом. Механизм мог менять поведение в пределах подготовленных правил, запоминать несколько последних раздражителей и выбирать ответ по их сочетанию, но разумом не обладал. Механический голем в облике птицы, созданный месяцами гравировки сотен деталей, где ошибка в одном завитке портила бы всю предыдущую работу.

Я мог понять общий замысел и даже описать его словами, однако повторить устройство не сумел бы, даже если бы получил память Корбина целиком. Мастер Прайтл, наш Гравер, вероятно, разобрался бы после нескольких недель изучения, изготовил часть пластин, но чтобы повторить птицу, потребовал бы двух-трех подмастерьев и пару лет работы. На Земле подобные вещи побеждали массовостью и вычислительной мощью, здесь – долговечностью, прямой связью с маной и безумным количеством ручного труда. Синяя птица могла десятилетиями сидеть на насесте, питаясь от накопителя в основании, чувствовать живое движение в полной темноте и безукоризненно исполнять заложенные в нее повадки. У каждого мира имелся собственный путь к чуду, и здешний проходил через резец, терпение и веру мастера в то, что он не допустил ни единой ошибки в десятках гравированных пластин.

– На Осеннем вечере Арочного попечительства обещали показать новую коллекцию механизмов, – произнёс я, отводя руку от охраняемого ключа. – В объявлении упоминалась серебряная птица, способная повторить любую услышанную мелодию.

– Объявления Попечительства составляют люди, способные назвать четыре бронзовые пластины коллекцией, – равнодушно отозвалась Марика. – В прошлом году среди диковинок выставили танцующую фигуру из Таль-Шаара и написали, что она воспроизводит тридцать два движения.

– А она не воспроизводила?

– Все тридцать два – нет. Внутри находились восемь кулачковых колёс, на каждом по четыре выступа, но выступы задавали отдельные движения рук и ног, а не самостоятельные танцы. Фигура исполняла один и тот же круг, меняя порядок жестов при перестановке колёс. Составители объявления посчитали возможные положения и решили, что этого достаточно.

Я посмотрел на неё. Пальцы Марики спокойно лежали друг на друге, однако взгляд на несколько мгновений ушёл к латунной птице, а затем вернулся ко мне. Она не пересказывала подпись возле выставочного ящика – она рассмотрела внутреннее устройство.

– Вы нашли ошибку в описании прямо на вечере? – уточнил я.

– Фигуру поставили в западной галерее. Там было мало людей, никто не заслонял витрину и не пытался обсуждать чужие платья у меня над плечом.

– Остальные гости предпочли танцы?

– Остальные гости предпочли, чтобы их считали предпочитающими танцы.

Я сдержал ухмылку. Марика не искала слова, не смягчала точное наблюдение ради приличия и при этом не скатывалась в злую насмешку. Я ожидал от воспитанной дочери торгового Дома осторожных ответов, а получил собеседницу с острым умом.

Элина подошла к синей птице сбоку и протянула ей сложенную ленту, сохраняя безопасное расстояние между пальцами и клювом.

– Марика умеет чинить механизмы. Она починила заводного жука!

– У него всего-лишь соскочила пружина, – сказала девушка.

– Мастер велел его выбросить.

– Мастер не хотел тратить время на старую игрушку.

– А ты потратила! И у тебя получилось!

– Где вы научились разбирать такие механизмы?

Марика сперва пожала плечами, затем заметила, что я действительно жду продолжения, и повернулась ко мне всем корпусом.

– У моего деда была коллекция дорожных игрушек из разных миров. После его смерти часть досталась матери. Несколько механизмов не работали, а приглашённый мастер оценил починку дороже самих вещей. Мне разрешили разобрать тех, которые всё равно собирались убрать на склад. Сначала я испортила заводную ящерицу, потом сумела собрать кузнечика и некоторые другие. С жуком вышло очень просто.

– Что случилось с ящерицей?

– Я поставила хвостовую пружину обратной стороной и это испортило игрушку. Она спрыгнула со стола, разбила чернильницу и трое суток бегала по дому, оставляя синие следы на коврах, пока служанка не нашла её под шкафом.

Я рассмеялся, и Марика ответила уже открытой улыбкой. Это был первый заметный сдвиг: прежде она позволяла себе лишь вежливое движение губ. Теперь плечи девушки расслабились, она с удовольствием поддерживала разговор.

– Ваша птица фальшивит, – сказала она и подошла к малому насесту. – Здесь может быть ослаблена пружина у мехов, хотя хрип появляется лишь на последней ноте. Если бы воздух уходил через трещину, искажались бы все звуки.

Она наклонилась, не касаясь механизма, и присмотрелась к тонким прорезям под клювом. Я встал сбоку, оставив ей свет из окна, и заметил под латунными пластинами три рунные дорожки. Одна заканчивалась возле крошечного зубчатого колеса, две уходили в грудь.

– Четвёртая нота может включаться отдельной пластиной, – предположил я. – Тогда дело не в мехах, а в передаче между управляющим кольцом и клапаном.

Марика подняла голову. В её глазах появился живой интерес, уже не связанный с моим выздоровлением, помолвкой или переменами прежнего Корбина.

– Откуда вы знаете?

Я потянул за воспоминания, пытаясь понять: в самом деле, откуда?

– Предположил. У большой птицы движения выбираются отдельными цепочками, и здесь создатель мог поступить схожим образом. Если каждая нота задаётся собственной дорожкой, повреждение одной не затронет остальные.

Марика задумалась и тихо сказала:

– Рунные цепочки редко разделяют без причины: это увеличивает число пластин…

Но что-то в моем ответе поколебало ее уверенность: девушка снова посмотрела на птицу, потом на тонкий паз у основания хвоста. Кончик указательного пальца поднялся, но остановился в нескольких волосках от металла: разбирать чужой механизм без разрешения Марика не собиралась.

– Внутри может находиться сменный круг, – произнесла она. – Тогда четвёртая дорожка действительно идёт отдельно. Вот бы попросить мастера открыть корпус…

Моё предположение могло оказаться неверным, но разговор уже изменился. Марика увлеклась: она задавала встречные вопросы, уточняла устройство и не оглядывалась на госпожу Бертон, которая находилась здесь в качестве лакмусовой бумажки, показывающей, прилично ли девушка ведет себя при женихе.

Я не пытался впечатлить её знаниями, которых у меня не было. Вместо этого следил, какая часть темы заставляла её оживляться, предлагал догадку и оставлял достаточно места для возражения. Разница казалась мелкой, однако прежний Корбин либо молчал бы, опасаясь ошибиться, либо постарался бы доказать, что знает устройство лучше. Я же получил редкую возможность увидеть девушку за занятием, которое ей дорого, и не собирался портить момент соревнованием.

– Значит, на следующем вечере Попечительства вас следует искать в западной галерее? – сменил я тему, думая, что надо бы действительно попросить мастера наладить птицу, а позже написать Марике о поломке.

По губам девушки снова скользнула улыбка.

– Лишь в перерывах между танцами. Нужно поддерживать доброе имя дочери Вейров.

– Разумеется. Сначала следует показаться в главном зале, обменяться приветствиями с людьми, которых видели позавчера, и выслушать разговоры о погоде. После этого можно заняться полезными вещами.

– Вы забыли похвалить украшения хозяйки и выразить удивление тому, как быстро растут чужие дети.

– Пожалуй, оставлю это своим родителям.

Марика тихо рассмеялась. Госпожа Бертон посмотрела в нашу сторону, убедилась, что приличиям ничто не угрожает, и снова сосредоточилась на синей птице, державшей её в поле ничего не выражающего стеклянного глаза.

– А я буду на балконе с музыкантами! – объявила Элина.

– Тебя не пустят к музыкантам после прошлого раза, – напомнил я.

Сестра возмущённо вскинула голову.

– Я всего-то хотела постучать в барабан!

– Во время исполнения гимна, – добавила Марика.

Значит, они уже встречались на подобных мероприятиях, и девушка хорошо запомнила выходки Элины. Сестра, в свою очередь, тоже не воспринимала Марику как далёкую взрослую гостью: спорила, раскрывала её тайны и слушалась без обычного торга. Для невесты, появляющейся в нашем доме лишь изредка, Марика успела занять удивительно устойчивое место.

– На этот раз музыкантов разместят в нижнем зале, – продолжила она. – А наверху откроют выставку экспедиционных находок и проведут благотворительные торги.

– Вы собираетесь участвовать?

Вопрос мог относиться и к танцам, и к торгам. Марика выбрала второе:

– Моя мать обычно приобретает вещь, достаточно дорогую, чтобы покупку заметили, и достаточно полезную, чтобы отец не начал возражать.

– Трудное равновесие.

Девушка кивнула:

– Потому она заранее получает перечень лотов и отмечает границу цены. На самих торгах остаётся лишь выбрать подходящий повод поднять табличку.

Марика говорила о семейных правилах без раздражения. Она не была бунтаркой, мечтавшей разбить окно и сбежать из дома при первой возможности. Девушка принимала обязанности дочери Вейров, понимала, зачем мать покупает заметные вещи и почему танцы иногда важны для репутации. При этом покорность не лишала её собственного мнения. Марика замечала границы дозволенного, маневрировала внутри них и, если западная галерея интересовала её сильнее главного зала, находила способ побывать в обоих местах.

И мне всё ещё оставалось непонятно, почему она разговаривала со мной столь охотно. Из-за помолвки, которая обязывала поддерживать беседу? Из-за того, что прежний Корбин не спрашивал о её увлечениях? Или перемена во мне действительно заинтересовала девушку?

Марика провела кончиком пальца по металлическому хвосту маленькой птицы.

– В прошлом году вы недолго оставались на вечере Попечительства.

Вот и её ход. Фраза выглядела случайным воспоминанием, но девушка могла проверить, как я объясню прежнее поведение. Или – хотела показать, что мой ранний отъезд не прошёл для неё незамеченным.

Память Корбина откликнулась смутными обрывками: переполненный зал, тяжёлый запах духов и свечного воска, чужие взгляды, от которых хотелось отойти к стене. Несколько юношей обсуждали победы на тренировках, мерились числом выигранных схваток и рассказывали о синяках с гордостью коллекционеров. Прежний Корбин стоял рядом, скучал и делал вид, что ему интересно, а потом уехал раньше под предлогом усталости.

– Я помню тот вечер. В кругу моих знакомых обсуждали происходящее на занятиях и то, кто, кого и сколько раз уложил на грязный пол тренировочного зала. Мне нечего было добавить, а слушать четвёртый рассказ о правильно поставленных подножках оказалось выше моих сил. Возможно, в этот раз всё пройдёт иначе. Достаточно выбрать компанию, интересы которой не ограничиваются желанием извалять друг друга в пыли.

– Например, в западной галерее? – спросила Марика.

– Именно.

Несколько мгновений она смотрела на меня.

Я не заполнил паузу следующей шуткой. При прежней неловкости Корбин поспешил бы заговорить, испугавшись, что беседа оборвалась. Теперь я видел: Марика не скучает. Её взгляд оставался на мне, подбородок был чуть приподнят, а пальцы замерли на хвосте птицы.

Элина тем временем сумела накрыть синей птице голову широкой лентой. Механизм возмущённо затрещал, распустил хвост и защёлкал клювом в пустоте. Под пластинами заметались тяги, стеклянные глаза безуспешно пытались поймать свет сквозь ткань.

– Элина, прошу тебя, – произнесла Марика.

Всего одна спокойная фраза заставила сестру снять ленту. Ни приказа, ни жалобы взрослым, ни обещания наказания. Марика обозначила границу, и Элина её услышала.

– Я проверяла, сможет ли она видеть, – пробормотала сестра. – Без ленты видит лучше, но почему она вообще видит, если глаза у неё – два обычных стеклянных шарика⁈

Вопрос интересовал и меня. Светочувствительные руны могли различать яркость и движение, однако создание связного изображения требовало бы иной сложности. Наверняка птица не видела мир в человеческом смысле: два глаза делили пространство на участки, отмечали перемену света и передавали управляющим пластинам направление раздражителя. Достаточно, чтобы повернуть голову к движению, отследить протянутую руку и ударить клювом, не понимая ни формы ладони, ни выражения лица.

Марика поправила манжету и посмотрела на малую птицу. На вопрос сестры она не ответила, следующие слова предназначались мне:

– На вечере Попечительства в западной галерее первые полчаса обычно пусто. Позднее гости расходятся из главного зала, и возле витрин становится тесно.

Это ещё не было приглашением. Марика сообщила, где и когда её можно найти вдали от основной толпы, не нарушив ни одного правила приличия. Рядом останутся сопровождающие, двери будут открыты, а сотни гостей расположатся несколькими залами ниже. Ни Селеста, ни Мира не смогли бы придраться к такой встрече, хотя случайной она уже не являлась.

– Обязательно запомню.

Марика кивнула, и её пальцы снова двинулись по латунному хвосту. Напряжение в плечах исчезло. Ответ оказался принят не как светская любезность, а как договорённость, которую оба предпочли не называть вслух.

Разговор свернул на книги и учебные материалы. Я спросил, что именно она изучает, и вместо общего ответа о достойном образовании дочери Дома получил перечень, за которым угадывалось расписание длиной во всю неделю: торговое право, два языка, управление хозяйством, счёт, история соглашений между Домами и основы артефакторики. Последний предмет занимал Марику сильнее остальных, хотя старенький наставник не пылал желанием обучать знатную девушку и ограничивался устройством накопителей, свойствами распространённых сплавов и правилами безопасного обращения с рунами.

– Практики не дают?

– Несколько раз разрешали наносить учебные линии на воск. Мать считает, что работа резцом портит руки, а отец не возражает, пока занятия не мешают праву и языкам. Наставник согласен показывать готовые пластины, но к инструментам подпускает лишь учеников мастерской.

Наша гравировальная мастерская наоборот простаивала, но я не мог сходу прикинуть, как предложить ей посещать ее так, чтобы это выглядело прилично. Если ее родители против, то вряд ли ей разрешат приезжать сюда за тем же самым, что она недополучает дома.

– У Даллосов должны храниться записи по экспедиционным механизмам. После обеда попрошу каталог учебного архива. Если найду материалы без закрытых сведений, отправлю вам.

Марика посмотрела на меня уже без попытки скрыть заинтересованность.

– В вашем архиве есть разборы находок?

– Четыре исследовательские бригады годами приносили вещи из разных миров. Даже если половину разобрали люди, похожие на мастера, который хотел выбросить вашего жука, что-нибудь полезное да уцелело.

– Мне особенно интересны устройства, где движение задаётся не сплошным рунным рисунком, а набором сменных пластин.

– Тогда начну с них.

На этот раз не удержал легкую улыбку уже я. Мы договорились обмениваться книгами и материалами: короткие записи вкладывать в письма, тяжёлые папки передавать через слуг, а редкие книги не выносить из домов и изучать во время визитов.

Разговор шёл легко не потому, что я нашёл особенную фразу или сумел ослепить девушку познаниями. Я слушал ответы, замечал, где вежливость сменялась живым интересом, не тянул беседу к себе и предлагал ровно столько откровенности, сколько получал. Марика отвечала тем же: задавала вопросы, осторожно приоткрывала планы и оставляла мне возможность сделать следующий шаг без риска для её достоинства.

Перед глазами возникли строки:

Харизма повышена.

Харизма: 6 → 7