Текст книги "Медоед 12 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– А теперь внимание, – Лазар тоном выделил что сейчас начнётся важное. – Самый важный момент: УНА не был стационарным. Его собирали в мастерских КГБ, разбирали на части и укладывали в обычный большой чемодан. Чемодан, который любой сотрудник мог пронести в жилой дом. Внутри – штатив, излучатель, катушки проводов и специальный переходник для подключения к телефонной сети.

Я хмыкнул и отпил пиво.

– Оператор приезжал заранее, – продолжал Лазар, пока на экране сменялись схемы, – и настраивал «пушку» так, чтобы её раструб был направлен именно на спальное место жертвы. И это всё через стену, иногда даже через потолок – из квартиры этажом выше или ниже. Затем подключали питание и к телефонной линии – тогда это были обычные двухпроводные сети. И ждали ночи. Жертва чекистов ложилась спать, и начиналось самое интересное.

На экране появилась схема: человеческая голова в разрезе, над ней схематично изображены волны, идущие от раструба, а рядом – осциллограмма.

– Погрузите человеческую голову в микроволновку если не верите в ультразвук! – вещал Лазар, – Хотите увидеть чем становились их подопытные после недели сна под таким излучателем?..

– Какую дичь только не выдумает, – усмехнулся я, и произнёс с акцентом первых переводчиков, – Кр-ровавые че-екисты!

Однако с интересом смотрел дальше.

Глава 15
13-й отдел КГБ

– Об этом я расскажу в конце! – вещал Пьер Лазар. – И чтобы вам не казалось, что это какой-то фильм в стиле арт-хаус, поговорим ещё немного про УНА.

Эта микроволновка, которая направлялась на людей, работала в пассивно-активном режиме. Сначала она просто определяла, где именно у жертвы голова – напоминаю, что настраивалась пушка через стену, прямо на голову, что требовало точного наведения прибора руками оператора. А далее слабым сигналом, словно от радара, пушка входила в резонанс с мозговыми волнами. И когда организм жертвы начинал воспринимать его за свои собственные импульсы, интенсивность токов повышалась, и через неделю таких ночей жертва начинала нервничать, беспокоиться, её сон становился тревожным. Появлялись кошмары, и на фоне недосыпа – галлюцинации.

С этого момента система сообщала оператору, что клиент созрел. И тогда оператор, сидящий в соседней комнате или даже в здании КГБ за много километров от жертвы, мог начать передавать жертве простые команды – на грани навязчивых мыслей. И даже получал обратную связь. В наушники он слышал не голос, нет. Он слышал ритм – точки и тире, как азбука Морзе, которые уже можно было сложить в слова и даже предложения.

– Простые команды, – Лазар театрально поднял палец. – Оператор начитывал их в микрофон, а УНА преобразовывал это в высокочастотные импульсы и «вшивал» прямо в подсознание жертвы: «Раскайся, враг», «Сдайся властям», «Напиши донос». Жертва слышала это как собственные мысли – навязчивые, чужие, но откуда-то изнутри. А через несколько недель или месяцев, когда воля облучаемого была совершенно подавлена, оператор переходил к сложным фразам. Человек начинал слышать голос чекиста, который в его голове звучал как голоса любимых погибших родственников, голос Бога, голос собственной совести, которая требовала чего угодно.

Я отставил пиво. Стало как-то не по себе. С одной стороны – чушь, а с другой – зачем так сложно? Почему цель просто не ликвидировать или не вломиться к нему с обыском? Всё, что вещала копия Пьера Лазара, было нерационально. Ну, допустим, создали мы такую пушку. А для чего мы её будем использовать? Если у неё расстояние действия – условно пара метров, да бетонные перекрытия, и то пока мозг под лучом или волной излучателя лежит.

Но, как говорится, ложь не ограничена в своей фантазии. Это правду нельзя рассказать как-нибудь иначе, а ложь многогранна – хоть про кровавый режим, хоть про страшный Гулаг. Мне почему-то вспомнился анекдот, когда американский дед рассказывает своему внуку историю про свою службу во Вьетнаме, где после плена на одной чаше весов – расстрел, а на другой – пассивный принудительный секс с целой ротой вьетконговцев. На этой болезненной ноте дед прерывается и пытается съехать с темы разговора, но внучок задаёт своему американскому деду резонный вопрос: «Дед, а как же ты выбрался из этой щекотливой ситуации?» И тот отвечает: «А меня, внучек, расстреляли».

Но, не прерываясь на рекламу, Лазар вещал дальше, и я уже хотел узнать, зачем кровавому режиму такая вундервафля и уже спросить у Дяди Миши, почему нам не выдают карманные излучатели, как в «Людях в чёрном»

– После месяцев облучения люди теряли рассудок, превращаясь в послушных рабов КГБ. Так 13-й отдел свёл с ума сотни, если не тысячи, здравомыслящих людей. Те, кто не сдался и не написал донос, – сходили с ума от бессонницы и голосов. Те, кто поверил, что он «избранный», – становились добровольными осведомителями или кончали с собой в уверенности, что выполняют божественную волю. УНА делал человека сверхчувствительным, ломал его фильтры восприятия, и обратной дороги уже не было.

На экране появилось чёрно-белое фото: мужчина в больничной пижаме, сидящий в углу комнаты с белыми стенами и обхвативший голову руками. Что, конечно же, ничего не доказывало, потому что на человеке не написано, что его облучали.

Лазар выдержал паузу, потом посмотрел прямо в камеру, чуть склонив голову набок, и произнёс с ядовитой интонацией:

– И я вам обещал кадры, до чего доводили людей такие облучатели.

Я допил пиво, поставил пустую банку на стойку и произнёс:

– Очень их жду!

Камера приближалась к объекту – всё того же мужчину в больничной пижаме, сидящего в углу комнаты с голыми стенами. Он стал раскачиваться. Его руки были сцеплены на затылке, а глаза открыты слишком широко. На вид ему было лет сорок, но выглядел он на все шестьдесят – осунувшееся лицо, глубокая тень под глазами, впалые щёки.

– Это – профессор Щербаков, – голос Лазара стал сочувствующим. – Физик-ядерщик, лауреат Сталинской премии. Начал слышать голоса после трёх недель облучения. Утверждал, что с ним говорит сам Ленин и требует покаяться за «буржуазные заблуждения». Через месяц он уже не мог отличить реальность от галлюцинаций. Ещё через две недели он перестал есть и пить, потому что «голоса» убедили его, что пища отравлена. Внутривенное питание не помогло. Человек умер от истощения. Официальная причина – «психоз на почве переутомления».

А на экране снова сменилась картинка. Теперь это была женщина средних лет, сидящая на стуле в какой-то комнате, вся в испарине, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. На столе перед ней – лист бумаги и ручка.

– А это – сотрудница одной из типографий, – продолжал Лазар. – Ей внушили, что она – избранная, что на неё возложена миссия. Она написала донос на собственного мужа. Потом – на брата и на соседа. А потом – и на себя, выдав из-под своей руки тридцать страниц признаний в шпионаже на Вашингтон. Ей было пятьдесят два года.

– Ты мне факты давай, – выдохнул я.

– А это, – Лазар сделал очередную паузу.

На экране появился чёрно-белый снимок: человек в военной форме, стоящий на краю крыши высотного здания. Руки разведены в стороны, лицо поднято к небу. Снимок был сделан с земли, и даже через зерно плёнки было видно – он улыбается.

– Подполковник КГБ Крутов. Ему внушили, что он – божество. Что он может летать. И он поверил. Итого – семьдесят три зафиксированных случая. Тридцать семь смертей, остальные госпитализированы в психиатрические клиники с диагнозом «параноидная шизофрения». Никто из выживших не вернулся к нормальной жизни.

– Тиммейт, а он тут к сакральному смыслу переходит? – спросил я. – Просто мне кажется, что это очередная колыбельная нашего страха.

– Сейчас переключу на интересное, – услышал меня ИИ.

И картинка перемоталась далее, мельтеша ускоренным и дергающимся лицом Лазара. И вновь замедлилась до привычного темпа:

– … в рамках создания кровавым режимом уникальных солдат решено было облучать УНА лежащих на сохранении женщин в роддомах. Но на этот раз сводили с ума не рожениц, а детей. Эксперимент шёл по всей стране и, по моей информации, не закончился и по сей день. Никому не надо говорить, какие страшные ментальные болезни получали дети, облучённые так, но среди шизофреников попадались и полезные индивиды. Так, например, уже известный вам уничтоженный ранее международный террорист Медоед – человек считал себя каким-то суперсолдатом из прошлого, что, конечно же, стирало его рамки эмпатии, позволяя легко переступать через высочайшую ценность – через человеческую жизнь.

– Так, на данный момент позитивненько – они купились, что я погиб, – прокомментировал я.

А Лазар продолжал:

– Сколько ещё детей, вышедших из-под излучателя, работают на кровавый режим? В наши руки попали файлы погибшего генерала Саломатина, и мы с уверенностью можем сказать: сотни, сотни солдат Кремля получились ценой тысяч и тысяч шизофреников по всей стране. Это даже не Сапковский с его ведьмачьими зельями, которые убивают двух из троих детей вставших на путь ведьмачества. Эти твари из 13-го отдела, а впоследствии из ОЗЛ, изувечили сотню тысяч человек.

– И да, сегодня мы говорим не про само ОЗЛ. Сегодня мы говорим про тех, кто создал тех, кто работает в ОЗЛ. Знакомьтесь – генерал-майор Берёзина Мария Петровна, преданный работник 13-го отдела КГБ, а теперь и начальник 13-го отдела ФСБ, основной курирующий ОЗЛ орган, замаскированный под аналитический отдел.

– Врёт, но интересно врёт, гадина, – произнёс я и откинулся на спинку стула, глядя, как на экране сменяется картинка. Вместо кадров страданий и больничных палат теперь появилась фотография – портрет в генеральском кителе, без головного убора, с орденскими планками на груди.

– Марию Петровну повысили в звании с полковника, а я её даже не поздравил, – дополнил я.

Мария Петровна Берёзина смотрела с экрана слегка надменно и величественно. Ей было лет шестьдесят на вид. Худощавое лицо с острыми скулами и тонкими, плотно сжатыми губами. Кудрявые и рыжие волосы, собранные в аккуратную причёску, явно покрашенные, потому как у корней уже пробивалась седина, которую она устала скрывать – или не скрывала специально. Высокий лоб и чуть прищуренные серо-зелёные глаза светлого оттенка. Прямой нос, чуть вытянутый подбородок.

«Княжна», – подумал я, и это слово вдруг перестало казаться шуткой.

– Вы думаете, генерал-майор Берёзина – женщина-генерал, чья же она должна быть любовница, чтобы занимать столь высокий пост? – спросил Лазар.

– Неужто Берии? – спросил я у экрана.

– И это снова история лжи, приготовьтесь, любители красных флагов и Сталина. И нет, это не любовница министра, которую большевики вытащили из рабочей среды. Помните, что советская власть, которая, как мы знаем, якобы «уничтожила сословия» и «не признавала дворян», так вот, на самом деле она всегда опиралась на тех, кто веками держал в руках нити управления. И семейное древо Марии Петровны – блестящее тому подтверждение.

На экране появилась старинная гравюра: герб с изображением серебряной берёзы на зелёном поле, стоящей на трёх холмах. Под гербом – вязь славянской вязью.

– Род Берёзиных – или, как они сами себя называли в старину, Берёзовых, – восходит к XIII веку. Их родовое гнездо находилось на севере, в землях, которые сейчас относятся к Архангельской и Вологодской областям. Первое письменное упоминание о князе Берёзе встречается в летописях, датированных 1237 годом, когда монгольские войска ещё только подходили к Рязани, а северные княжества оставались самостоятельными. В XV веке Берёзовские присягнули Ивану III, а в XVI-м – один из них, по имени Григорий Берёзовский, вошёл в опричнину Ивана Грозного. Он лично участвовал в карательных походах на Новгород и Псков, а позднее был казнён по приказу самого царя – за то, что «слишком рьяно служил». Но его сын, Степан, уцелел и получил поместья в центральной России. С тех пор Берёзины всегда были при власти. При Романовых они служили в гвардии, в Сенате, в дипломатических миссиях. И никогда – никогда! – не покидали тени престола.

Камера показала несколько портретов: мужчины в мундирах времён Петра, женщины в платьях с высокими воротниками, как две капли воды похожие на княжну Берёзу. Ну мне-то было понятно, что госпожа Мария Петровна уже давно служит Родине, и меняет паспорта и легенду каждые 50 лет, но Лазар или не знал, или не имел права показывать истину о вечных. Иначе с такой конспирологией от него бы отписались все его зрители. Штука ли дело – рассказать всем, что в мире есть вернувшиеся, да ещё и бессмертные.

– А в 1917 году, когда случилась революция, – продолжал Лазар, и в голосе его проскользнула издевательская нотка, – большевики, вроде бы «враги дворян», вдруг сделали исключение. Прадед Марии Петровны, Алексей Николаевич Берёзин, в 1918 году вступил в ВЧК – добровольно. Он не только пережил Гражданскую войну, но и дослужился до высокого поста в органах госбезопасности. И именно он, по некоторым данным, инициировал создание того самого 13-го отдела, о котором мы сегодня говорим. Парадокс, да? Дворянин создаёт машину по уничтожению русских людей – ради «светлого будущего».

«А в чём парадокс-то? Известное дело – когда бывшие белые офицеры воевали за красных», – подумал я.

– А в засекреченных архивах дома Романовых, вывезенных на Запад, содержатся письма, в которых упоминается в числе предателей и род Берёзиных, которые ушли на службу к коммунистам. Таким образом мы видим род приспособленцев, которые стараются везде быть у правящей руки. Сама же Мария Петровна в том же ОЗЛ никогда не говорила о своём происхождении. Но, как мы знаем, все, кто работает с ней вплотную, называют её не иначе как «княжна». Но пусть вас не обманывает её внешний вид – это женщина, наш с вами русский Вольфрам Зиверс. Именно она инициировала все эти эксперименты с облучением мозгов, и именно она виновна во всех тех безумствах, которые случились на территории России. Ведь это так удобно – сначала лишать людей мозга, а потом вербовать их в ОЗЛ на должность ликвидаторов. И немудрено, что ликвидаторы сложно управляемые. Я бы посмотрел на вас, если бы вы рождались после месяцев пребывания в работающей микроволновке! Но Медоед и Волкодав, слава богу, мертвы, и теперь у княжны всё выходит из-под контроля.

Можно ли считать, что это начало конца ОЗЛ и всей репрессивной системы? Я надеюсь, что да. Подписывайтесь, чтобы ничего не пропустить! Пока!

– А да… Все, кто служат в ОЗЛ в качестве ликвидаторов, как у вас дела? Мамы ваши, облучаемые во время беременности, живы ещё? Онкологии никакой нет? А вы думаете, откуда у вас эти психические заболевания и почему коллеги фиксируют, но ничего с этим не делают? Думаете, что это из-за того, что вы ценный специалист? Всем всё равно, вы всё ещё подопытный, только теперь вам платят за убийства. Дядя Миша и княжна Берёза. А мозг давно проверяли – нет ли там опухолей?.. Но вы-то ладно. А ведь есть куча тех, кого облучали, но не взяли в ОЗЛ по разным причинам. Как вы там, люди с отклонениями и без денег?.. Теперь точно всё. Не прощаюсь!

Я сидел и смотрел на погасший экран, на котором вдруг появился Ирбис. Он был словно живой и смотрел на меня растерянным взглядом.

– Так вот почему я захотел прострелить Медоеду голову? Меня облучали в детстве!

Я аж головой помотал. И экран погас.

– Тиммейт, это они в сеть выложили да? Как они узнали про Ирбиса?

– Да не, Ирбиса я в качестве шутки тебе поставил. Его нет в видео, это моё ИИ. Ну теперь понятно, почему у тебя с ликвидаторами проблемки: то член на стол положат, то убить пытаются, – выдал Тиммейт.

– Скажи-ка мне, мой электронный друг… – начал я. – История с пушками ультраволновыми насколько правда?

– Это секретная информация, – произнёс ИИ.

– О, как, – выдохнул я. – А по моей информации уже нет. Твою секретную информацию на всю планету сейчас показали. Как думаешь, сколько из наших решит, что это правда?

– У меня нет данных для подробного анализа.

Вот всё у нас так, и всегда: враг пиздит по телику, а наши даже опровержение не могут выкатить, оставляя новость в одиночестве. А потом удивляемся тому, что люди верят и в синие трусы с отравляющим веществом, и в дворцы Путина с комнатами для грязи.

– Записать твою эмоцию? – оживился вдруг Тиммейт.

– Запиши да. Запиши непонимание, почему нет опровержений, хотя бы для своих. Или они хотят, чтобы ликвидаторы по всей Руси начали до правды докапываться? Машины эти искать, облучатели которые… Наши, конечно, головастые, но чтобы такое придумать – другой уровень мозгов нужен.

– Нейроанализатор, говоришь? Ядерной и космической державе слабо сделать? – спросил у меня Тиммейт.

– Всё, – произнёс я, вставая. – Пора отпустить этот день. И идейку про опровержение для своих дяде Мише подкинь, потому что надо нашим такие вещи объяснять. Ну или Берёзе скажи, что холопы взбунтуются если лицом прощёлкают и тут.

– Передам дословно, от Славы из Томск-града сына Игроя, – согласился ИИ.

И я пошёл в свою комнату, ощущая тяжесть ножен на бедре. Чёртов меч снова был со мной. Надо будет у Осьминога что-нибудь другое перекрепить на эту особенность, или как это работает?

А пока я шёл, пока я ложился и засыпал, я вспомнил слова прежнего Осьминога, который сказал мне в замке Вевельсбург: «Ну всё, опухоли у тебя в мозгу нет, больше».

И правда опять была где-то рядом. Наши опять играли меня в тёмную, похоже, с самого детства этого тела. Но меня это не волновало особо. Как там Лазар сказал? Жалеет ли Ведьмак Сапковского о том, что именно он – один из трёх мальчиков, что выжил? Не знаю за ведьмака… Но что я имею в сухом остатке? У меня семья, все живы – здоровы. У меня супруга со странностями, но жива – и здорова. У меня достаточно денег, чтобы она никогда больше не работала. И я условно бессмертный человек с особенностями, которым позавидует любой супергерой. Единственное, что мне нужно, – это сон. И лучше прямо сейчас.

Сон забрал меня и телепортировал в чёрном неинтересном мешке прямиком в жестокое утро пятницы – 23 января 2026 года. Где уже орал сотовый, который спешил вырвать меня из объятий не очень удобной кушетки.

Кто-то мне звонит?

Скорей бы дослужиться до полковника, которому, как пел классик русского рока, никто не пишет и которого никто не ждёт. И я потянулся, чтобы смахнуть красную точку в сторону, потому как всё вменяемое берёт обычно Тиммейт. Это только спам, словно Гитлер, вторгается в 4 утра без объявления войны.

Глава 16
Океания, кофе и пепел

– Тиммейт, что это за вызов? – спросил я, сонно смотря на неопределённый номер.

– Я не очень понимаю: звонят откуда-то из Океании.

– Страна какая-то новая? – спросил я.

– А у тебя в школе тройка по географии была, да?

– География? – переспросил я, валяя дурака. Номер брать не хотелось, но Океания манила меня новым для меня названием.

– О Господи, в которого я не верю, – выдал Тиммейт. – Ты Австралию знаешь?

– Австралию знаю, – ответил я.

– Ну вот, с Австралии считай. Потому как что такое Тувалу – ты и подавно не слышал.

– Не слышал, – произнёс я, смахивая зелёную точку в сторону и произнося затяжное: – Халллоу⁈

– Не выёживайся, Микола, слухай песню про камбахан. Говори по-русски, я переведу и тебя, и его! – дал мне ценные указания Тиммейт.

– Привет, вы Вячеслав, сын Игоря, из Томск-града? – спросил улыбчивый, судя по интонации, голос.

– С кем имею честь? – выдал я.

– Это как я буду переводить? – возмутился Тиммейт.

– Переведи как «Да, кто это?» – произнёс я.

– Оу, я секретарь председателя вечных, Майкл Джеймс Хармсле из Лондона. Как поживаете?

– Ничего, поживаю, – ответил я и добавил мысленно: «Вот недавно у вас был с визитом удалённо».

– Смотрите, мы, вечные, вне политики, и если кто-то из нас служит державам, то мы к этому нормально относимся. О вашем появлении я получил информацию от Марии Петровны из Новохолмограда. Давайте я сразу к делу: у нас ежеквартально проводятся клубные встречи в последнюю субботу месяца, куда вы как молодой представитель нашего вида приглашены. У нас без предвзятости – день вечному или сотня лет, все ко всем с уважением.

– Что за встречи? – спросил я.

– Ну вот представьте: остров, океан, звёзды кино и шоу-бизнеса, главы правящих семей всего мира и мы. Иногда даже кураторы посещают нас. Встреча приурочена к мероприятию, которое вернее можно было бы назвать балом.

– А цель мероприятия какая?

– Расслабиться, познакомиться с новыми людьми…

Если честно, мне всё это напоминало пришедшее однажды письмо, что мой дедушка, якобы африканский принц, якобы оставил мне огромное наследство.

– Ну так вас ждать? – спросили у меня.

– Когда? Последняя суббота месяца? Высылайте точный адрес, я буду, – произнёс я.

Это понятно, что надо такие вещи согласовывать. Это понятно, что опять меня на такую поездку нагрузят дополнительными указаниями. И конечно же до марта надо было ещё дожить.

– Отлично, я тогда вышлю вам приглашение на почту. Всего доброго. – закончил разговор Майкл.

– Всего доброго, – кивнул я погасшему телефону и лёг спать дальше.

Все, кто служит, меня поймут: телефон выключить вообще нельзя, потому что даже если ты командуешь захудалым отделением никому не нужного взвода, состоящего из одних пенсионеров, тебе будут звонить, словно именно ты должен спасти мир силами и средствами своего отделения и лично остановить всё зло. Может, потому во всех фильмах зло прорывается именно в Нью-Йорке, ведь все наши парни справляются на отлично.

И, проспав до десяти, я потопал наверх пробуждать себя кофеём, как пела Марина Хлебникова. Там же я встретил и Епифана, который одиноко сидел за пластиковым столом и пил этот напиток. На нём была мягкая, тёмно-синяя кашемировая водолазка без горла, из-под ворота которой выглядывал край белой сорочки с аккуратным воротничком. Поверх был надет домашний, но явно недешёвый пиджак серого цвета, чуть небрежно расстёгнутый, словно он только что снял его с плечиков и накинул за завтраком. Он сидел, в брюках, но мягких тапочках откинувшись на спинку стула, и держал чашку с кофе двумя пальцами, как держат дорогой фарфор.

– Доброго утра, любезный Медоед Игоревич, – произнёс он.

– Здравия желаю, Епифан Аркадьевич, – ответил я, набодяживая себе растворимый напиток в видавшую виды кружку с надписью «БОСС». Положил одну ложку сахара, вспомнил, что я теперь условно бессмертен, и закинул ещё две ложки. И, размешав, подсел к старому чекисту, застывшему в возрасте сорока – пятидесяти лет.

– Наверное, не терпится перейти к фехтованию? – спросил он у меня.

– Отнюдь, – ответил я ему на манер его эпохи.

– Пошто так? – удивился он.

– У меня сегодня ещё похороны боевого товарища. И нужно некоторые моменты уточнить. Слушайте, а мне сегодня из Лондона звонил хрен по имени Майкл Джеймс, фамилию я не запомнил, на бал приглашал. У них в Лондоне Золушки закончились или чё?

– Хармсле его фамилия, – произнёс Епифан. – А балы они такие регулярно делают, им Эпштейн организует.

– Это не тот, который учёный, а тот, который другой… – уточнил я.

– Шутите? – улыбнулся он.

– Он же повесился в камере? – спросил я.

– Ну да, повесился. А перед этим принял долгий яд, чтобы не оживать случайно и чтобы все, кто хотел видеть его мёртвым, на него посмотрели. А теперь снова делает вечеринки, куда всех зовут. Не всех, если честно. – Епифан хитро посмотрел на меня. – Но особенно зовут молодых бессмертных. Тех, что без капитала, без связей, тех, за кого никто не придёт мстить. Там эти бессмертные знакомятся с влиятельными мужчинами и женщинами, среди которых уже разыграно новое бессмертие. И в какой-то момент секатором для кустов им отрубают голову. А мир приветствует нового вечного. Меня, например, не зовут. Не зовут и Берёзу, потому как боятся, что снова рубка начнётся среди вечных и мы все в лету канем.

– Погоди, Епифан Андреевич, он мне сказал, что Берёза им мои координаты сама дала.

– У неё выбора нет. Она работает на старшего по нашему региону, на неё Эдикт давит – другой, не как у тебя. Его люди зачитывают, когда до +100 лет доживают.

– А кто такие кураторы? Он о кураторах ещё что-то обмолвился, – спросил я.

– Прости, Медоед Игоревич, не могу тебе сказать. Эдикт мешает, намекнуть тоже не могу. Могу рекомендовать РенТВ смотреть чаще и «Махабхарату» прочесть и подобные её духовные книжки. Ну или на остров Эпштейна съездить, но то дорога в один конец, а ты нам тут нужен.

– Зачем? – спросил я.

– Как зачем? – удивился Епифан. – Ты же в подземной Москве был?

– Был.

– Ну вот. А если драка неизбежна, надо первыми бить.

– А правда, что вечные вне политики? – спросил я.

– Вечные не вне, мы просто выше, – он отпил кофе и встал из-за стола. – Я по делам. Проверю УНА, правильно ли хранится в УФСБ местном. Долбанные СиСР сняли ролик и теперь мы будем по всей стране с тобой ездить, артефакты учёных СССР смотреть. А в 18.00 буду как штык тут.

И Епифан вышел из маленькой комнаты для приёма пищи. Приподнялся и я. Одевшись в спортивное, не забыв про нательный бронежилет и пистолет, я собрался ехать за телом Ирбиса. И как раз в это время в отель прибыл Ястреб – человек был на новеньком китайце, миллиона за три-четыре, белого цвета, с номерами У431УХ.

И, перебросившись парой фраз в холле отеля, мы как раз словно бы ожидали Епифана, который как раз собирался выезжать тоже.

– На твоём или на «Гелике»? – спросил я у Ястреба.

– Если наркотиками барыжить не будем или шлюх по точкам развозить, то тогда на моём, – было мне ответом.

– Не, это последний путь покойного. Ирбис свою машину любил, даже готов был ради неё в меня стрелять. Да и ты на своём китайце наверное детей и жену возишь… – прокинул я.

– Точно, не подумал. Вопрос твой с толку сбил вначале. Поехали.

Мы выехали из отеля, и Кемерово поплыло за окнами – широкие проспекты, сугробы на обочинах, редкие машины, спешащие по делам видать пробка только закончилась, а новая еще не началась святое время с десяти до полдвенадцатого. Кемерово утром казался серым, но уютным.

Епифана завезли в УФСБ, а сами выдвинулись в ведомственный морг. Где, застегнув Ирбиса в чёрный пакет, выкатили на кушетке тело на улицу, погрузили на задние сиденья «Гелика» и, пристегнув ремнями, чтобы он не суетился по салону, поехали в крематорий.

Крематорий стоял почти что за городом – чёрным одноэтажным широким зданием, обнесённым периметром из железного забора. Он так напоминал мне отель ОЗЛ – без всяких надписей, мрачный и с широкой прямоугольной трубой, словно короткой мортирой смотрящей в небо. Подъехав к воротам, я вышел и позвонил в звонок. И без каких-либо вопросов дверь открылась, отъехав в сторону – тоже как у нас. Видать, машину знали. И, вернувшись за руль, я заехал внутрь, паркуясь у широкого входа под козырьком, поддерживаемым красными рельсами вместо колонн.

Здание не казалось завершённым, потому что вокруг него лежала земля, а фундамент – такое ощущение, что не был залит до конца. Из-под чёрной облицовки торчал чёрный гидроизолирующий слой и утеплитель. Легенда о закрывшемся крематории была прекрасна. Из пластиковой двери, обклеенной чёрной плёнкой, показался молодой парень лет двадцати пяти. Он был невысоким, коренастым, с коротким ёжиком тёмных волос и бледным лицом, которое не видело солнца месяцами. На нём была выцветшая синяя спецовка, в которой он выглядел скорее автомехаником, чем работником крематория. Он вышел, улыбаясь, но когда не нашёл того, кого привык видеть, улыбка спала с его лица.

– Здрасьте. А где Гриша?

– Тут, – произнёс Ястреб и вышел из машины тоже, открывая дверь и вид на заднее сиденье.

– Блядь, – опустил глаза паренёк. – Как это случилось?

– А вы общались? – спросил я.

– Да не особо. Раз в пару месяцев Гриша приезжал с грузом, который надо было сжечь. Бабок подкидывал.

– Тебя как зовут? – спросил я у паренька, который не был сильно старше моего реципиента. Но из-за всего того говна, которое мне пришлось пройти, я смотрелся на лет тридцать-сорок, а вот он, хоть и работал в крематории, выглядел на свой возраст.

– Миша, – произнёс он, протягивая мне вялую руку, которую пришлось пожать.

– Миша, этот парень он вместо Гриши будет, – указал я на Ястреба.

– Коля, – протянул парню руку Ястреб и тоже пожал. – Сколько Гриша тебе подкидывал?

– Десятку за тело, – произнёс Миша.

– Я традиции чту, – произнёс он и, достав кошелёк, сунул Мише две красненькие купюры.

– А ну тогда ладно, – улыбнулся Миша и добавил: – Чем-то помочь?

– Да помоги Грише добраться до последней в его жизни двери, – произнёс я.

– Я щаз, – выдал Миша и поспешил в крематорий.

И вскоре из крематория, скрипя, выехала тележка похоже сворованная из супермаркета. И, подъехав к «Гелику», Миша потянулся к пакету, а Николай пошёл ему помогать. Я же стоял в стороне, потому как третий там был явно лишний, смотря, как Миша и Ястреб загружают чёрный пакет на тележку. Тело Ирбиса лежало на ней как мешок с песком. Миша поправил чёрный пластик пакета в области головы и покатил тележку к двери. А мы пошли следом.

Внутри крематорий оказался именно таким, каким и должен был быть: маленький холл с бетонным полом, стены, выкрашенные в бледно-зелёный, как в старых больницах. Слева от входа расположилась небольшая комнатка с письменным столом, старым компьютером и стулом. А прямо по курсу железная двустворчатая дверь. Миша толкнул её бампером тележки из которого выпирали ноги Ирбиса, и мы попали в основной зал. Он был высоким, с металлическим потолком, от которого тянулись вниз толстые трубы. В центре стояла печь – массивная, из чёрного камня, с широкой дверцей видать под разные размеры гробов. А перед печью был пустующий столик из такого же камня. В углу зала стоял пустующий стеллаж. Стены зала были облицованы белой плиткой, кое-где пожелтевшей от времени и копоти, а из вентиляционной решётки под потолком доносился тихий и ровный гул винтов.

– Ну что, – произнёс Миша, останавливаясь у печи, открывая заслонку и вытаскивая изнутри железный закопчённый поддон, без бортиков, который аккуратно лёг на стол у печи.

Он потянулся к пакету и Ястреб помог ему переложить тело на железо. Миша расстегнул молнию, открывая лицо Ирбиса – бледное, с закрытыми глазами и следами запёкшейся крови на лице, с едва открытым ртом. Это после моргов в которых платят за усопших тела выглядят прилично, там закрывают рот, там гримируют кожу, там делают причёску. Ирбису бы постарались бы убрать и пробоину в черепе. И сейчас бы мы не видели, выходное отверстие слева в затылочной части, с его рваными краями и с обескровленными бледными тканями.

– Ты всегда мне занимал, получается я не смогу отдать. Но ты же знаешь что у меня не было возможности, да и ты не нуждался в деньгах. Спасибо за подгоны. Ты был настоящим другом. – произнёс Миша.