Текст книги "Медоед 9 (СИ)"

Автор книги: Макс Гудвин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Я подвёл офицера к решётке, и тот что-то сказал по-кхмерски. Надзиратели замялись. И он рявкнул, повторив фразу.

Один из охраны шагнул к пульту. И тут завыла сирена. Громко, пронзительно, на всю тюрьму. Я не вздрогнул, потому что я этого ждал.

Надзиратель за пультом всё ещё не нажимал кнопку. Но я шагнул к решётке и направил в него пистолет через прутья.

– Открывай, сука, эту долбаную решётку. Или сдохнешь! – выдал я на английском.

Как вдруг, где-то не очень далеко бабахнуло, и тут же началась стрельба, а я услышал шум мотора и удар со скрежетом металла. Группа «Вивальди» уже начала штурм, а я всё ещё ебусь с решёткой!

И для пущей убедительности я нажал на спуск…

Глава 15
Камбоджийская осень

Пуля вошла в пульт управления у того, кого я держал на прицеле. Точно в пластиковую панель, где мигали зелёные лампочки и торчали кнопки с иероглифами и цифрами. Это была комната охраны, контрольный узел всего нашего тюремного блока. Отсюда они смотрели за камерами, дежуря у чёрнобелых мониторов. Пластик хрустнул, посыпались искры, но охранник – тощий мужик лет пятидесяти, с запавшими щеками и сединой на висках – даже не вздрогнул. Он не сбежал оставшись на посту даже видя что мы уже освободились и стояли сейчас, всем блоком, у решётки на магнитном замке.

Он медленно перевёл взгляд с дымящегося пульта на меня. И печально покачал головой.

– Ты можешь убить меня, – произнёс он на ломаном английском, растягивая слова, словно жевал их, – но тебя на улицу я не выпущу.

В его глазах не было страха. Только усталость и обречённая решимость. Он действительно верил в то, что делает. Первый идейный враг на моём пути. Не продажный охранник, не испуганный офицер – а человек, для которого тюрьма была границей между тёмным и светлыми мирами. Он смотрел на нас как на демонов с жадностью желающих покинуть ад.

– Жаль, – сказал я и нажал на спуск.

Прогремел выстрел и пуля ударила ему в левое плечо. Точно в дельтовидную мышцу – не смертельно, но больно. Охранника отбросило назад, он врезался спиной в стену и сполз по ней, оставляя на бетоне ярко-красный потёк.

– А-а-а! – захрипел он, зажимая дыру правой ладонью. Пальцы сразу стали алыми, а из-под них потекло – медленно окрашивая камуфляжную рубашку в багровый цвет революции. Он скрючился, заваливаясь на бок, но не потерял сознания. Только смотрел на меня снизу вверх – затравленно, но всё так же твёрдо.

– Открывай эту сраную дверь! – рявкнул я, приставляя ствол к решётке, целясь прямо ему в голову.

Он судорожно замотал головой. Сжал губы в тонкую нитку, и сквозь боль, сквозь слёзы, выступившие на глазах, выдавил:

– Нет…

Сзади зашумела толпа. Заключённые, которых я выпустил из камер, топтались в коридоре, переговаривались на кхмерском, кто-то крестился – непонятно, когда успели обратить в православие в этой буддистской стране. А кто-то просто смотрел на меня с надеждой и страхом одновременно.

А за дверью, на улице, уже шёл бой.

Где-то недалеко бахнуло – глухо, с металлическим отзвуком, словно били кувалдой по железному листу. Потом рассыпалась автоматная очередь – длинная, нервная, с повтором. Ещё одна. И ещё. А потом громыхнуло так, что пол под ногами дрогнул, а с потолка посыпалась мелкая бетонная крошка.

Кто-то из заключённых закричал, кто-то присел на корточки, закрывая голову руками. Другие, наоборот, подались вперёд, к решётке, прижимая меня к ней.

– Мазафака шит, факен ю революшенериэс!…если вас может остановить одна сраная решётка! – С этими словами из-за моей спины вышел Принц и огромными чёрными руками взялся за прутья и начал качающие движения, и сверху снова упала часть штукатурки. Этот долбаный «Самсон» пытался её выломать наружу, и у него получалось, и тогда я взялся за решётку левой рукой, тут же почувствовав, где она может дать слабину.

Ещё несколько рук взялись за неё.

– На мой счёт, и… Уан! Уан! Уан, уан… – произнёс я.

Мы качали её синхронно всей толпой, и в какой-то момент ощутили, что можем её вытолкать наружу, и, навалившись, выломали её из некачественного бетонного косяка.

Решётка рухнула наружу, открывая нам вход в контрольный узел над нашим блоком и выход на улицу.

– Генерал Ме, да? – спросил Принц у меня. – Я, блядь, надеюсь, что ты знаешь, что ты делаешь⁈ (айм факен хоуп, вотс ю ноу, вот ю ду!)

– Айм факин ноу, вот ай ду! – проговорил я, что знаю, что я делаю, устремляясь на улицу.

Мы выбежали на улицу, и первое, что я увидел, – это стрелковый ад.

Вышки по периметру тюрьмы – две на углах тюремной стены и одна возле ворот – вели огонь куда-то вовне, была у ворот и четвёртая, но она пылала высокой свечёй. Стволы автоматчиков на оставшихся поливали длинными очередями, а трассеры разрезали темноту за забором, туда, откуда, судя по звуку, тоже стреляли. Та вышка, что горела, наполняла чёрным дымом ночное небо Камбоджи, а тот, тут же развеивался ветром, разнося по всей округе запах войны. Огни пожирая что-то пластиковое, текли вниз левее от ворот. Которые были выломаны. Массивные и металлические, сваренные из толстых листов и усиленные поперечными балками, – они валялись на асфальте, вдавленные внутрь, словно их таранил танк. Но на виду танка не было, а был грузовик – огромная бетономешалка, с красной кабиной и помятым «носом». И из-под её капота валил дым, а сам грузовик, видимо, больше никуда не поедет в этой жизни, зато он создавал надёжное укрытие. Потому как внутри у ворот тоже вёлся стрелковый бой. Парни в зелёном камуфляже и красном скотче на шлемах, руках и ногах заняли позицию и заливали свинцом в том числе ближайсшую, правую вышку.

Территория тюрьмы была ровная, словно стол, асфальтированная «бетонка» – с бетонными коробками других тюремных блоков огрызающихся огнём. Не сильно. Не организованно. Из окон дежурных частей стреляли из автоматов – короткими и нервными очередями, формируя слабый и неприцельный, обречённый затихнуть огонь.

И тут, из главного здания – администрации тюрьмы, того самого, где меня допрашивали, – выбежали люди. Много. Человек двадцать, наверное. Тоже в форме и тоже с оружием и в броне. Они бросились врассыпную, пригибаясь, падая, вставая снова – и на ходу обстреливали позицию тех, кто ворвался снаружи.

Обоюдные очереди взрывали эту темноту вспышками, и я видел их лица – перекошенные, кричащие, даже если крика не было слышно за стрельбой.

А потом с той стороны – где были проломлены ворота, – заработал пулемёт.

Длинной очередью, бьющей по администрации с каким-то звериным упорством. Пули сшивали бетонные стены, выбивали крошку, заставляли людей в форме падать на землю. Залечь от пулемёта удалось всем, а в условиях практически ровной местности и без единого укрытия между блоками и воротами, залечь навсегда. Они умирали. Кто-то сразу, кто-то с криком, который я не слышал, но видел их распахнутые рты, залитые кровью лица, руки, вцепившиеся в автоматы. А потом в здание администрации влетела «марковка», похоже из РПГ-7.

Я не услышал свиста – только удар. Гулкий, утробный, заставивший всё вокруг вздрогнуть. Здание изверглось огнём изнутри – и полыхнуло. Окна вылетели наружу, выбрасывая осколки стёкол, искорёженные рамы, куски мебели. Входную дверь с петель сорвало, она перелетела через залегших охранников и шлёпнулась в десятке метров от них.

Части мебели, стульев, шкафов и столов разлетелись щепками по округе.

Пламя словно бы лизнуло небо, и сразу же стало жарче – даже здесь, у соседнего блока.

Я перевёл взгляд на офицера – того самого, которого держал на прицеле, который привёл меня к решётке. Он стоял, прижавшись спиной к бетонной стене, и смотрел на горящее здание с выражением, которое я не мог прочитать.

– Где хранят вещи заключённых? – спросил я, дёргая его за грудки.

Он посмотрел на меня. Глаза бегали, а губы тряслись. Он явно не ожидал такого вопроса в разгар огненного и грохочущего кабздеца. Стрелковый бой – это другое, это не артой друг друга кошмарить за древний храм. При всём уважении к арте, страшнее стрелкового боя только рукопашная, а страшнее рукопашной – дроны. Этому меня научил гадина Тим.

– Где мои вещи хранятся? – повторил я.

Он сглотнул. Кивнул куда-то вправо – туда, где горело здание администрации.

– Там… – проговорил он.

– Показывай дорогу. Бегом. – приказал я.

И потащил его туда.

– Смотри, узники из четвёртого блока! – заговорили по-русски со стороны ворот.

Я помахал ребятам с «Вивальди» рукой и подобрал автомат у лежащего окровавленного камбоджийца. Его броня была прошита в нескольких местах, насквозь. Занятное дело: когда только придумали пулемёт, он считался таким супероружием, что думалось – войны более невозможны. Но потом люди придумали ставить пулемёты на технику, а технику укреплять бронёй… Вечное соревнование меча и щита. Я помню, как некоторые ребята чурались бронежилетов в Чечне, да и в Афгане, потому что от пули он всё равно не спасал и давал возможность страшного рикошета внутри от задней пластины при попадании в грудную. На камбоджийцах был класс брони БР2 или 3, а пулемётную пулю не всякий пятый класс остановит, особенно если две пули примерно в одно место. А вот усилить бронёй тот же УАЗик или положить броню под себя, едя на БТРе сверху, – запросто.

– Кажись, наш! Прямо по фронту, мирняк ведёт! – кричали на русском.

Я обернулся на мгновение, не сбавляя шага. В проёме разбитых ворот, на фоне огня, за бетономешалкой, мелькали фигуры в зелёном камуфляже с красным скотчем на рукавах.

– Во всех, кто босиком, не стрелять! – отдал кто-то приказ.

И тут же, подтверждая команду, кто-то другой подхватил её дальше, передавая как по цепочке.

А в ворота тем временем начали втекать другие люди. Тоже в красном скотче, тоже в камуфляже. Они шли быстро, пригибаясь, перебежками, рассредоточиваясь по территории. Вышки, к этому моменту, уже захлебнулись и не отстреливались – последняя, что держалась, замолчала, когда кто-то из штурмующих забросил внутрь гранату.

Я, пригибаясь, потащил офицера к горящему зданию администрации. Глядя, как идущие за мной босоногие подбирали оружие жандармерии.

И я наконец-то вошёл внутрь, а внутри было хуже, чем снаружи.

Дым стоял стеной – едкий, чёрный, с примесью горелого пластика, от чего сразу запершило в горле, а глаза заслезились. Пламя уже не бушевало – оно горело кое-где. Коридор, по которому меня вели в первый раз, теперь был неузнаваем: стены в копоти, на полу – мусор, куски штукатурки, какие-то бумаги, ещё не успевшие заняться, но уже почерневшие по краям.

Потолок кое-где просел, открывая тёмные провалы, откуда сыпалась крошка и капала вода.

Офицер кашлял, давился дымом, но шёл. Я тащил его за шиворот, не давая остановиться – остановка здесь означала лечь на пол и больше не встать, задохнувшись.

– Туда! – прокричал он, показывая в конец коридора, где ещё не всё было объято огнём.

Я потянул его за собой, перешагивая через обломки.

Сзади, из разбитых окон, доносились крики, стрельба, команды. Чьи-то – по-русски. Чьи-то – на кхмерском. И вдруг, сквозь этот грохот, чётко и громко:

– Быстрее! – крикнул я офицеру, толкая его в спину.

Мы свернули в боковой коридор, где огня почти не было, но дым клубился по полу, как туман. Здесь воздух был чуть чище, и можно было вздохнуть, не кашляя до хрипоты.

– Где? – спросил я, оглядываясь.

Офицер, тяжело дыша, показал на дверь в конце коридора – железную, с ручкой-скобой и задвижкой и кодовым замком.

Офицер остановился у порога, тяжело опираясь рукой о косяк. Посмотрел на меня – и вдруг его лицо изменилось. Страх не ушёл, но он сделал выбор в пользу жизни.

– Генерал Ме, – произнёс он, сильно шепелявя, срываясь на кашель, но глядя прямо в глаза. – Я не хочу умирать. Могу ли я сражаться за вас?

Он спросил это так, словно от ответа зависела вся его дальнейшая жизнь.

Я посмотрел на него. На потные, перепачканные сажей глаза. На дрожащие руки. На форму.

– Не за меня, – произнёс я, разделяя слова. – За себя. И за весь камбоджийский народ.

Он кивнул.

– Открывай хранилище и снимай обувь, – приказал я.

А после того как он открыл, я толкнул дверь. За ней оказалось небольшое помещение – комнатка, заставленная металлическими стеллажами, с прозрачными ящиками, как тот, на котором сидел смотрящий в моей хате.

Ящики стояли ровными рядами – пластиковые, полупрозрачные, с бирками, на которых маркером было выведено что-то на кхмерском. Иероглифы, цифры, непонятные сокращения. Я не стал вникать. Я искал даты.

Сегодняшнее число я запомнил на всю жизнь, когда считал свои шансы, когда слушал капанье воды из ржавого крана, когда вдавливал спину в холодную бетонную стену. 10 октября 2025 года.

Мой взгляд пробежал по полкам, выхватывая бирку за биркой. 9 октября. 8 октября. 7-е. Вот – 10-е.

Три бокса. С одинаковой маркировкой. Я дёрнул первый – крышка не поддалась, пришлось рвать пластиковую стяжку. Под ней оказалась одежда. Моя чёрная форма – взятая сюда на всякий случай, спортивный костюм – куртка и штаны, футболка, носки и мои кроссовки. Всё это лежало аккуратно сложенным, словно одежду приготовили для примерки или для продажи, возможно мне же.

Я отложил шмотки в сторону. Не сейчас. Сначала связь и информационная поддержка и, я вытащил: Сотовый, зарядку, кабели, наушники и – Тиммейта!

Чёрный, холодный и безжизненный. Я сжал его в ладони, зажимая боковую кнопку. На секунду показалось, что ничего не произойдёт. Что он умер, не желая доставаться врагу. Что батарея села окончательно, или его залили водой, или ещё что-то.

Но экран моргнул. На экране проступили буквы: «Скайнет запускается». Этот жук ещё и шутит!

– Привет, мой старый друг. – произнёс я.

Тиммейт заговорил со мной металлическим голосом, словно обновил и сбросил себе настройки перед отключением.

– Я задам тебе три вопроса для подтверждения твоей личности! – выдал он.

– Заебал. – выдохнул я, улыбаясь.

– Личность подтверждена, ты всё-таки выжил! – произнёс он.

– Тиммейт, связь есть? – спросил я.

– Есть! – выдал он. – Хочешь, я построю пеший маршрут через Азию до Томска?

– Нет. Срочно эвакуируй Иру! Но не в Россию и не в США. Нужен поддельный паспорт и новая личность. На нас ведут охоту свои и чужие.

– Ира пересекла границу Китая и летит в Россию. Её сопровождают офицеры ГРУ. Не беспокойся, её шансы на безопасность очень высоки.

– Хорошо. – выдохнул я, хотя это было не совсем хорошо. А с другой стороны, кому мне еще верить в этом мире?

Америке нельзя, Азии нельзя, Европе?.. Тоже нельзя: там СиСР быстро интервью у неё возьмёт, но вначале посадит в камеру, как Пашу Дурова. Остаются наши: Союзное государство или те же отели ОЗЛ – чем не крепости? Наши и те, кто из Совета, не тронут, если они меня за МКАД не пускают, значит, ощущают мою опасность для них.

Я на мгновение представил, что с ней что-то случилось, и зубы сжались до боли. Вывел меня из этого ступора кашель офицера сзади.

– Хорошо, – повторил я. – Тиммейт, отправь в ОЗЛ, что я к выполнению поставленной задачи приступил. И скажи мне: есть какая-нибудь инструкция, как делать революции для чайников?

Он думал недолго, словно в сети подобного материала было вагон и малая тележка:

– Инструкция для чайников по свержению режима. Пункт первый: захвати символический центр власти. В Пномпене это Королевский дворец.

Пункт второй: легитимность тебе не выдадут – возьми её сам. У тебя есть «Вивальди», у тебя есть вооружённые заключённые. И тебе нужны генералы, которые перейдут на твою сторону. Я нашёл троих: у каждого есть личный счёт к королю. По твоей команде я начну с ними переговоры. А пока организую волнения среди студентов, в твою поддержку. Мы постараемся отделить твоё деяние от деяния Пол Пота и красных кхмеров, назовём это глотком демократии, а не узурпации, я запишу пару роликов от твоего лица, где ты продекларируешь свои цели и задачи. Шрамы твои сделаем кошачьими усами, как у Наруто, они его любят!

Пункт третий: Заблокируй аэропорт и мосты через Меконг.

Пункт четвёртый: Оставь королю путь к отступлению во Вьетнам. Если король исчезнет без следа или если его судить – он станет символом монархии. Если он «добровольно отречётся» и уедет во Вьетнам – это лучший вариант.

– Мы можем его уничтожить и сгенерировать видео где он сбежал и живёт в Аргентине например? – спросил я, кашлянув от дыма.

– Мы можем всё.

– И последнее, – голос Тиммейта стал тише, почти человеческим. – У меня инструкция от Оракула, в первые же сутки кто-то из твоих новых союзников попытается тебя убить.

– На этом голубом шарике всё пытается меня убить! – покачал я головой.

– Ну сам смотри, моё дело предупредить!

– Кто-то это не предупреждение! ФИО дата время – это предупреждение! – прошипел я собрав вещи и вставив в ухо микронаушник.

– И еще одно от Оракула… – продолжил Тиммейт.

– Вьетнам еще захватить на обратном пути? С Си сфотаться? Легализовать порнографию в этой чудесной стране, где не любят кровати? Что?..

– …

Глава 16
План такой

– Некий человек с именем Понлок должен выжить, – произнёс Тиммейт, таков запрос Оракула.

– … – я выдохнул носом и пошёл наружу, выйдя в уличную стрельбу, где «музыканты» ещё дорабатывали с охраной тюремных блоков.

И ко мне подошёл один из них.

– Судя по всему, ты – Медоед? – спросил у меня огромный мужик в броне, шлеме и тоже красном скотче на руках и ногах.

– Судя по всему – я, – кивнул я.

– Смотри, я Ивсерг, командую этим взводом. Южнее отсюда стоит часть спецназа, они уже выслали сюда роту быстрого реагирования. Сейчас мы оттягиваемся и встречаем их из засады. Ты же быстро формируй из этого сброда армию, и всех, кто хочет идти с тобой, веди на юг. Там вы довооружаетесь трофейным, и вместе мы штурмуем остатки 911-й бригады спецназа. Как раз в этот момент к ним подходит с другой стороны рота наших и утюжит их казармы из китайских миномётов. После все вместе вооружаемся с их складов и идём на дворец, завязываем спецназ короля боем. Наши дроноводы ждут эвакуации короля, сбиваем вертушку, или уничтожаем кортеж. Далее – провозглашаем демократию. Ты на всех картинках, на всех камерах, обращаешься на двух языках к народу Камбоджи. Даю тебе отделение твоего друга, чтобы тебя аборигены, как Кука тут не съели. Времени на дебаты нет, удачи! – с этими словами он хлопнул меня по плечу и пошёл к своим за бетономешалку.

– Как тебя зовут? – спросил я у камбоджийского офицера, который был со мной.

– Чан, генерал, – произнёс он.

– Чан, тут есть рубка, которая может вещать на всю тюрьму? – спросил я, видя, как ко мне идёт семеро человек из группы «Вивальди».

– У начальника, в кабинете, – произнёс Чан.

А вокруг творилось страшное: арестанты расхватывали оружие у погибших, из других блоков выходили люди. И я в этом бардаке увидел, как босоногий Принц поднял автомат и ходил по трупам, выбирая себе обувь.

– Эй, Принц! – прикрикнул я.

И его голова повернулась на меня.

– Подойди, – выдал я.

И тот, видя, как вокруг меня сформировался отряд «Вивальди» вместе с вооружившимся, сумасшедшим Понлоком из моей камеры, подошёл тоже.

– Всех заключённых выстраивай вдоль блоков, не давай им расходиться. Понлок, помогай ему. Кто не будет подчиняться – стреляй, – произнёс я.

– Эй, а что делать с долбаной охраной? – спросил он у меня. – Их захотят трахнуть буквально все!

– Охрану отдельно строй, напротив и разоружай. Любой человек с оружием: он либо с нами, либо против нас.

– Понял, сэр генерал Ме, – кивнул он и направился выполнять приказ, а с ним и Понлок.

– Привет, Слава, – произнёс один из «музыкантов», подходя и поднимая балаклаву. Я узнал его: это был парень из моего Росгвардии взвода ещё в Златоводске, тот, за которого я сдавал экзамены в «Вивальди» у покойничка Красного. Я не помнил его имени и фамилии, но помнил, что его девушка тогда выбрала его брата и на фоне всего этого он решил больше не жить.

– Привет, – проговорил я. – Рад видеть тебя живым.

– И я тебя. Ты тогда мне новую жизнь дал. Как у тебя дела? Я вижу, шрамов на лице добавилось, – усмехнулся боец.

– Нормально дела, – соврал я. – А шрамы?.. Это я на вопрос «Вилкой в глаз, или в попу раз» дважды в камере выбирал вилку.

– Смешно. Но давай командуй! – улыбнулся он.

– Принцу помогите. Всех построить. И видишь с ним азиата?

– Ну.

– Это Понлок, он для командования почему-то очень важен. Храни его от всякого пиздеца. Он выжить должен любой ценой.

– Будет сделано, – произнёс он и пошёл выполнять команду к Принцу.

А я направился с офицером в блок администрации. И теперь, когда по мне больше не стреляли, я смог надеть свои кроссовки и чёрный камуфляж, положив АК и пистолет неизвестной мне марки рядом, когда переодевался. Офицер, примкнувший ко мне, всё это время стоял молча.

– Генерал Ме, вы же русский. Зачем вам всё это?

«Родина сказала „надо“ – Ме ответил „есть“», – подумал я, но ответил другое: – Вам тут будет лучше при демократии. Пока что все деньги собираются у короля, но как только они будут распределяться не между правящей элитой, а между народом и на нужды страны, вы заживёте.

– А у вас в России демократия? – спросил он у меня.

– У нас в стране зэки на полу не спят, – произнёс я, хотя знал, что некоторые спят. – У нас в стране зарплаты не задерживают. Хотя у нас проблем больше, чем у вас: у нас зима есть, когда воздух опускается до минус сорока.

– … Так у вас в стране демократия? – спросил он повторно.

– Причём с прямой выборностью президента, а не как в США, – произнёс я, хотя мне у нас тоже многое не нравилось, но в сравнении с другими странами у нас было прямо хорошо.

И мы пошли в кабинет.

Коридор административного блока был узким, цвета слоновой кости. Я включал свет по пути нашего шествия. Ощущая гарь, просачивающуюся с улицы. Мы шли быстро. Офицер Чан шёл впереди, показывая дорогу, и остановился у массивной деревянной двери с табличкой на кхмерском в самом конце коридора.

– Здесь, генерал, – произнёс он и сделал шаг назад.

Я не стал возиться с ручкой. А отшагнул назад и с расстояния двух шагов ударил плечом в дверь и буквально влетел внутрь, выломав дверь. С глухим треском она распахнулась внутрь, ударившись о стену. А мои ноги шагнули на ковёр, и вновь я повторил манипуляцию с выключателем.

Кабинет начальника тюрьмы оказался просторным и даже помпезным по местным меркам. Пол здесь покрывал красный ковёр. А стены были окрашены в бледно-зелёный, до половины обшитые тёмными деревянными панелями с резными узорами. На одной из стен висел портрет короля в золочёной раме – пожилой и бледный мужчина в военной форме с медалями. А на противоположной – большой календарь с храмом Ангкор-Ват и фотография толстого офицера – видимо, самого начальника, жмущего руку какому-то чиновнику.

В углу комнаты стояла массивная вешалка из потемневшего дерева, на которой сиротливо висела парадная фуражка с высоким околышем и лакированным козырьком. А на спинке кресла висел китель – красивый и тоже с медалями.

В центре комнаты возвышался тяжёлый письменный стол из красного дерева. А на столе распологался микрофон на подставке с потёртой сетчатой головкой и чёрный провод, уходящий куда-то под ноги. Рядом был стационарный телефон с дисковым набором, стопка пустых бланков, керамическая пепельница, забитая окурками, и несколько маркеров и ручек в пластиковом стаканчике. Окно за спиной начальника было большим и панорамным, во всю стену, даже не оснащённое металлической решёткой. Сквозь мутное, давно не мытое стекло открывался вид на плац – ровное бетонное пространство между тюремными блоками.

Я подошёл к вешалке и снял фуражку. Ткань была приятной, плотной, намётанным взглядом я определил, что форма пошита на заказ, далеко не из дешёвых материалов.

Кокарда была серебристая, в виде стилизованного цветка и рисового колоса, и крепилась на тулье. Я поддел её ногтем и потянул пальцами, и вот кокарда осталась в руке, а на ткани появились две маленькие дырочки.

Я положил её на стол и взял чёрный маркер. Из кармана я достал тот самый рисунок Понлока, развернул его и посмотрел на нарисованное: завод с двумя трубами, венок из колосьев и моё лицо под фуражкой с шестью полосами – по три на каждой щеке, словно кошачьи усы.

Некоторое время я разглядывал рисунок, держа его перед собой. Потом перевёл взгляд на фуражку в левой руке, на пустые дырочки от кокарды.

«С усами или без?» – спросил я сам себя.

Подумал секунду я вдохнул. Ну, что с азиатов взять, если у них этот образ зашёл?

Я приложил маркер к ткани и, стараясь ровно, поверх дырочек от кокарды, нарисовал завод – два прямоугольника корпусов, две трубы вверх, чуть кривые, но узнаваемые. Снизу, полукругом, добавил венок из колосьев, набрасывая короткие штрихи, имитирующие зёрна. Получилось нелепо, по-детски. Как на уроке рисования в школе, когда учитель ставит «тройку» за старание.

Затем я взял маркер в правую руку, поднёс его к лицу и, глядя в мутное стекло окна, где угадывалось моё размытое отражение, провёл две чёрные линии поверх шрамов на правой щеке, а потом – две на левой, превращая грубые рубцы шрамов в подобие кошачьих усов.

Я чувствовал себя клоуном. Цирковым, на побегушках у судьбы.

– Тиммейт, ты знаешь, что им сказать? – спросил я, беря микрофон со стола. Его металлическая сетка была холодной, провод – длинным, тянущимся к старенькому усилителю в углу кабинета.

И я подошёл к окну, распахнув его. Рама жалобно скрипнула, отворяясь.

Внизу, на импровизированном плацу между блоками, уже собрались люди. Тысячи и тысячи мужчин и женщин. Заключённые и взятая в плен охрана. Те, кто ещё минуту назад были заключёнными в синих робах, босиком, с запавшими глазами. И те, кто были охранниками, – теперь безоружные и растерянные, стоящие отдельной шеренгой.

– Настоящему джентльмену всегда есть что сказать, – произнёс Тиммейт у меня в ухе. – Вижу, усы нарисовал. Молодец! Я тебе говорю, Наруто им зайдёт!

– Какое наруто? У них еды не было в камерах нормальной! – прикрикнул я на Тиммейта.

– Спокойствие, только спокойствие, – выдал он. – С этого и начнём! Выходи к народу. Приблизь микрофон к динамику, я буду вещать от твоего имени. Я переведу всё на кхмерский в реальном времени через динамики тюрьмы.

– Вот так всегда: у нас кто-то вещает от твоего имени, а пули в меня летят! – произнёс я, открывая окно шире, высовывая микрофон наружу.

– Ты в фуражке. Тебя не тронут. Давай, изображай что говоришь эмоционально, вспомни Ленина!

Я поднёс микрофон к губам. И Тиммейт заговорил. Для меня – по-русски, спокойным, чуть низким голосом без эмоций. Но из динамиков тюрьмы – на кхмерском, текучем и гортанном, с правильными ударениями и паузами. Он говорил так, словно всю жизнь только и делал, что обращался к толпе заключённых.

– Спокойствие, только спокойствие, – донеслось с улицы на кхмерском. – Меня зовут генерал Ме. Я пришёл сюда не для того, чтобы грабить или убивать. Я пришёл сюда, чтобы дать вам то, чего вы были лишены годами.

Толпа внизу замерла. Они искали в окнах меня, и многие показывали пальцем, всё-таки найдя.

– Вы спали на бетоне, потому что кто-то решил, что кровать – это роскошь. Вы пили воду из крана и болели, потому что кто-то решил, что чистая вода – это не ваше право. Вы отдавали последние риели, чтобы вас не избили в собственной камере. А те, кто стоял на вышках, получали за это деньги и закрывали глаза.

Я стоял у окна, сжимая микрофон, и смотрел на десятки поднятых голов. В чёрной фуражке с нарисованным заводом, с чёрными усами на лице. Мне казалось, что я выгляжу глупо, но они меня слушали.

– Король не придёт к вам. Королю плевать, как вы живёте. Ему плевать, умираете ли вы от диареи или спите в собственных экскрементах. Ему плевать, потому что его дворец далеко отсюда. А я здесь. И я говорю вам: это можно изменить.

Толпа колыхнулась. Кто-то выкрикнул что-то одобрительное, и крик подхватили другие.

– Вам не нужна подачка в виде лишней миски риса! Вам нужна справедливость! И я предлагаю вам пойти за мной и взять её самим. Не для меня. Для себя. Для своих детей. Для тех, кто остался за этими стенами и ждёт, когда вы вернётесь домой – не больными и не мёртвыми, а свободными!

– Генерал Ме! – закричали снизу. Сначала один, потом десяток, потом сотня. Кричали по-кхмерски, кричали по-английски, кто-то и по-русски, но все одно и то же имя. Моё новое, придуманное для них имя.

– Забудьте былые распри, теперь даже охранники могут стать со мной рядом, потому что камбоджийский народ един! Это король Сокха Риси разделил вас: одних лишив обуви, а другим не оставив шанса, кроме как смотреть за вами. Но я, генерал Ме, всё изменю! Да здравствует народ Камбоджи, да здравствует народная демократическая республика Камбоджа! Осталось всего немного – сегодня мы победим! И все, кто был со мной в бою, получат свободу и право на новую жизнь, а все, кто присоединятся ко мне из военных, жандармерии или полиции, – достойную зарплату и знаки отличия сражающихся за НДРК! Ура, братья! Ура, свободная Камбоджа! Старшие комнат и офицеры, желающие сражаться за НДРК, – собраться у парадного входа!

Я отошёл от окна, порядком устав открывать и закрывать рот, изображая какую-то эмоцию, и, отключив микрофон, выдохнул.

– Ну как? – спросил я у Тиммейта.

– Чистая работа, – ответил он. – Они готовы идти за тобой. Но теперь главное – не потерять их по дороге. У тебя есть три минуты, чтобы спуститься вниз и поговорить с новыми командирами.

Я поправил фуражку, снял её на секунду, посмотрел на кривые рисунки – завод, венок, – и надел обратно.

– Ладно, – сказал я. – Пошли.

И, развернувшись, шагнул к выломанной дверце. Офицер Чан, всё это время стоявший в углу и не проронивший ни слова, молча пошёл следом.

А внизу уже скандировали. И в этом скандировании не было ни капли страха, а бояться было чего.

Когда я вышел, толпа замерла снова. А тысячи глаз уставились на меня – на фуражку с нарисованным заводом, на чёрные усы поверх шрамов, на чёрный камуфляж и белые кроссовки. Я чувствовал их взгляды – недоверчивые, испуганные. И в каждой паре глаз был один и тот же вопрос: «Тот ли это, кого мы ждали?»

А я стоял и молчал. А потом перевёл дух и начал, потому что старшие комнат уже были тут, старшие и офицеры, вид у всех был потрёпанный, их было человек сто.

– Всем доброй ночи! – произнёс я на английском, а Тиммейт переводил на кхмерский с максимальной громкостью. – Южнее нас сейчас разгорается бой. Наша задача – подоспеть к этому бою и всем, кто может и вооружён, принять в нём участие. Далее – вооружить самых активных трофейным оружием и выдвинуться ещё южнее, к части 911-й бригады спецназа. Там уже пепелище – поле работы наших миномётов. Задача: силами и средствами захватить оружейные склады базы и распределить оружие среди невооружённого ополчения. Всех, кто будет по нам стрелять, уничтожить.