Текст книги "Меморист"

Автор книги: М. Дж. Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА 15

Суббота, 26 апреля, 11.20

Когда они приехали в художественный салон «Доротеум», Себастьян указал на лестницу.

– Кабинеты наверху.

Все еще не пришедшая в себя от грез наяву, Меер послушно протянула ему руку. Отец и Малахай стали бы настаивать на том, что случившееся было самым настоящим провалом в прошлое – фрагментом воспоминаний из предыдущей жизни, всплывшим на поверхность ее сознания. Чем, по их убеждению, были и видения о шкатулке и погоне в лесу. Однако сама Меер на основе собственных исследований считала, что речь идет просто о еще одном псевдовоспоминании – на этот раз уже не мгновенном, а достаточно продолжительном.

Меер достаточно много читала о Европе XVIII и XIX веков, и ее воображение могло запросто воссоздать этот маленький эпизод, – точно так же, как и ее детские видения, не сомневалась она, были порождены каким-то давним рассказом, прочитанным родителями, сказкой, выросшей в кошмарный сон. Ученые называют это избыточным воображением. И можно было объяснить, почему ее рассудок выдал этот обманчивый образ именно сейчас. В самолете она почти не спала… усталость, потрясение, вызванное жуткой находкой, тревога за отца…

Дойдя до кабинетов, они застали там всеобщее возбуждение. Несколько человек – как поняла Меер, сотрудников салона – толпились в тесной приемной вместе с полицейскими, которых она уже видела в доме своего отца.

Тщательно одетая молодая женщина с жемчугом на шее и темными волосами, забранными в пучок, сидящая за внушительным письменным столом, похожим на крепость, остановила Себастьяна и Меер, спросив их что-то по-немецки. Услышав ответ Себастьяна, она встала и вышла к Меер.

– Пожалуйста, проходите. У нас тут сейчас кое-какие затруднения. Только что приехали полицейские, они хотят видеть вашего отца.

– Он здесь?

– В субботу утром герр Логан всегда ходит в синагогу – но вам это, разумеется, известно. Наверное, он все еще там…

Меер не знала, что ее отец по субботам ходит в синагогу, но это ее нисколько не удивило.

– Может быть, отец позвонил вам по дороге в синагогу? – спросила она Себастьяна.

– Нет, он сказал, что у него неотложные дела…

– Из синагоги отец обычно приходит сюда? – не дав ему докончить, спросила Меер секретаршу.

– По субботам перед крупными торгами, вроде тех, которые намечены на следующую среду, герр Логан, как правило, появляется здесь, но, полагаю, вам следует переговорить с Энид, она знает больше. – Секретарша исчезла.

И тотчас же властная женщина в безукоризненных черных брюках и бежевом жакете, с волосами, уложенными в гладкий золотистый шлем, протянула Меер холеную ухоженную руку, называя себя.

– Я Энид Парнелл, заместитель куратора отдела, – с характерным британским акцентом произнесла она. – Я узнала вас по фотографии в кабинете вашего отца.

Прежде чем Меер успела ответить, к ним подошел следователь Фиске и, кивнув Меер и Себастьяну, о чем-то спросил Энид по-немецки.

– Sprechen sie Englisch? [12]12
  Вы говорите по-английски? (нем.)


[Закрыть]– спросила его та.

– Да, говорю.

– В таком случае, если вы ничего не имеете против, я бы предпочла говорить по-английски – это даст возможность дочери мистера Логана понять, о чем идет речь.

– Да, хорошо. Дома у мистера Логана произошел несчастный случай, и мы его сейчас ищем. Вы можете сказать, где он находится?

– Несчастный случай?

– Мистер Логан направляется сюда? Похоже, никто этого не знает. – Фиске хотел получать ответы, а не давать их сам.

– Да. Мы ждем его появления здесь.

– Вам известно, где мистер Логан сейчас?

Энид замялась.

– Что за несчастный случай?

– Мисс Парнелл, все это очень серьезно. Если вам известно, где сейчас мистер Логан, пожалуйста, скажите мне. Нам нужно срочно с ним связаться.

– Я могу дать вам номер его сотового телефона.

– Он у нас уже есть. Мистер Отто дал нам его дома у мистера Логана. По этому телефону никто не отвечает. Поэтому мы вернулись к тому, с чего начали. Получился замкнутый круг – кажется, по-английски это называется так. Мисс Парнелл, где Джереми Логан?

– Ему угрожает опасность?

– А у вас есть основания так думать?

– Такая возможность существует всегда, это вызвано характером тех предметов, с которыми работает Джереми. Все, кто работает здесь, уязвимы. – Энид нервно теребила браслет часов, открывая и закрывая золотой замочек.

– Вы мешаете проводить расследование.

Металлические щелчки стали более частыми.

– Джереми в Женеве. Он встречается с доктором Карлом Сметтерингом, специалистом-графологом.

– В Женеве? – Меер удивленно посмотрела на Себастьяна, но тот лишь пожал плечами.

Следователь расспросил Энид о докторе Сметтеринге, и та по памяти продиктовала телефон и адрес. В тот же самый момент один из полицейских, стоявших в приемной, отошел в сторону и раскрыл сотовый телефон.

Энид обратилась к Меер:

– Почему бы нам не подождать в кабинете вашего отца? Это сюда. – Спохватившись, она снова повернулась к Фиске: – Вы не будете возражать, если мы пройдем туда?

Хотя это был вопрос, тон Энид не оставлял сомнений, что она не спрашивает, а лишь ставит в известность, и следователь не стал возражать.

Как и библиотека дома, кабинет Джереми был битком забит книгами и каталогами, громоздившимися на всех мыслимых поверхностях. Три стены были завешаны фотографиями религиозных артефактов и картами Европы. На письменном столе был относительный порядок, но свободного пространства среди стопок пухлых папок, каталогов, компьютера, экзотических стеклянных пресс-папье и стакана с карандашами почти не оставалось. Себастьян взял фотографию в серебряной рамке, изображавшую темноволосую женщину, склонившуюся к пятилетней девочке, которая подняла руку к щеке матери. Поза была обратной ожидаемому: ребенок утешал мать.

Себастьян протянул фотографию Меер. Та непроизвольно прикоснулась рукой к щеке матери. Снимок не мог показать, как уже в следующее мгновение Полина Логан отдернула руку дочери от своего лица, не в силах принять жест сочувствия от собственного ребенка. Несмотря ни на что, Меер так и не оставила попыток прогнать эту тоску из глаз матери. Но когда она, наконец, выросла, чтобы испробовать другой подход, было уже слишком поздно.

Меер Логан было восемнадцать лет, она училась на первом курсе школы Джульярда [13]13
  Школа Джульярда – крупнейшее высшее учебное заведение США в сфере музыкального, хореографического и сценического искусства, находится в Нью-Йорке.


[Закрыть], когда как-то раз после занятий отец повел ее гулять в парк. Они уселись на скамейке напротив детской площадки, где когда-то играла Меер, и в золотистых лучах заходящего солнца отец рассказал о болезни матери. Даже несмотря на то что родители вот уже как шесть лет были разведены, он специально вернулся из Вены, чтобы взять на себя эту ношу, раскрыть оглушенной горем дочери свои объятия, вытереть ей слезы. Полина скрывала от дочери то, что больна лейкемией, и предоставила своему бывшему мужу открыть Меер всю правду. Это явилось тяжелым ударом, однако по-настоящему Меер не удивилась. И потом, все эти последние месяцы жизни Полина отдавала все свои силы, все внимание фарфору и стеклу, зеркалам, коврам, стульям, шкафам и этажеркам своего антикварного магазина, отметая все попытки дочери сблизиться с ней. Она ни разу не призналась, что ей больно, что она страдает и боится. Затем без предупреждения она вдруг впала в кому, и через две недели ее не стало. Мать и дочь так и не успели поговорить друг с другом по душам.

– Вы похожи на мать, – сказал Себастьян. – Очень похожи.

– Да нет. Мать была красивая…

Себастьян начал было возражать, но тут в кабинет вошел следователь Фиске.

– Произошли серьезные неприятности, – объявил он, глядя Меер в лицо.

Та крепче стиснула фотографию в рамке, приготовившись услышать что-то ужасное.

ГЛАВА 16

Киберпространство

Суббота, 12.25

Заставка экрана представляла собой бесконечную вселенную, заполненную точками звезд, кружащихся в медленном хороводе. Неподвижным было лишь окно электронной почты. И это вызывало тревогу. Согласно плану, информация должна уже была поступить, пропетляв по оптоволоконным кабелям, – и вот, наконец, появился долгожданный значок. Двойной щелчок по клавише мыши – и сообщение открылось. Быстрый взгляд на текст: банальное описание семейного отпуска. Читать его подробно нет смысла. Вместо этого текст был скопирован и помещен в программу расшифровки, и через сорок пять секунд повествование о неделе на берегу моря превратилось в письмо, написанное герром Бетховеном Антонии Брентано.

Первое прочтение.

Второе.

Слова были завораживающими, но неубедительными. Правильно ли составлено это предложение? А что означает вот это? Бетховен назвал Стефана фон Брейнинга и эрцгерцога Рудольфа и сказал, что передал им ключи к тайне, но какие именно ключи? Является ли шкатулка сама по себе ключом? Это была карта, ведущая к сокровищам. Письмо нужно было перечитать еще раз. Теперь уже медленно. Начиная с приветствия, которое уже само по себе было огромной находкой. Недавно обнаруженное письмо, написанное Бетховеном женщине, которую многие историки считают единственной любовью всей его жизни, стоит сотни тысяч евро. Может быть, даже миллион. Однако денежная стоимость письма несущественна по сравнению с информацией, содержащейся в нем, потому что в конечном счете речь идет о могуществе и вере. И о том, что возможно и что невозможно. Речь идет о пяти тысячелетиях оживших легенд и мифов, предположений и гипотез. И о флейте, которая, возможно, была предшественником устройства, использующего альфа– и тета-гармоники, созданного в семидесятых годах XX века Робертом Алланом Монро [14]14
  Монро, Роберт Аллан – американский бизнесмен, занимался также изучением проблем альтернативного сознания.


[Закрыть]. А что, если этот музыкальный инструмент действительно способен издавать бинауральные ритмы, помогающие людям проникнуть в воспоминания из прошлой жизни? Что это может означать?

Всему свое время. Всему свое время. Всему свое время. Сейчас нужно снова перечитать все слова, пытаясь разгадать тайну, скрытую от человечества вот уже многие сотни – нет, тысячи лет.

ГЛАВА 17

Вена, Австрия

25 октября 1814 года

Дорогая моя, любимая!

Возможно, ты никогда не найдешь это письмо, моя Антония, но я пишу его, представляя себе, как ты навещаешь своих кузин в их сельском домике в лесах под Веной и твое удивление, когда мальчишка-посыльный доставит тебе мой подарок. Представляя себе, как ты откроешь шкатулку и увидишь ноты, написанные моей рукой, и улыбнешься, вспоминая то прекрасное время, проведенное вместе, слова, сказанные нами, музыку, которую я исполнял, те глубокие чувства, объединявшие нас.

Я представляю себе, как подбегает один из твоих детей, отвлекая тебя, и ты откладываешь шкатулку на столик в гостиной и поворачиваешься к своей семье – быть может, даже показываешь мой подарок и предлагаешь всем вместе сыграть в какие-нибудь игры.

У тебя не возникнет никаких мыслей по поводу моего странного подарка, потому что ты от природы не подозрительна. Ты берешь настоящее, влюбляешься в него, живешь им, как я живу своей музыкой. Но задавать вопросы? Проявлять любопытство? Ничего этого нет. Вот почему я выбрал тебя в качестве получателя. Поэтому, а также потому, что я доверяю тебе больше, чем кому бы то ни было, и не сомневаюсь, что если настанет такой день, ты правильно распорядишься моей самой главной тайной.

Пробовала ли ты играть в игры, лежащие в шкатулке? Они не дадут тебе ни минуты отдыха. Все, кроме одной. Что ты подумала? Что мой подарок оказался неудачным? И как ты отнеслась к моей просьбе сохранить его в память обо мне, даже если он тебе не понравится? Романтичной ты была, романтичной, надеюсь, остаешься, и я уверен, что ты выполнила то, о чем я просил.

Теперь ты поймешь истинную причину моей просьбы.

Если ты читаешь это письмо, значит, я скоропостижно скончался.

У моего давнишнего друга и покровителя архиепископа Рудольфа хранится запечатанный конверт, который он поклялся вскрыть только в том случае, если моя смерть будет подозрительной. В конверте письмо, в котором я прошу Рудольфа обратиться к тебе и попросить показать шкатулку с играми. У другого моего самого благородного и преданного друга, Стефана, также есть письмо со схожими распоряжениями – прочитать его только в том случае, если обстоятельства моей смерти будут крайне подозрительны. В его послании содержатся инструкции того, как открыть двойное дно шкатулки; в этом тайнике спрятано письмо, но не говорится, где эта шкатулка. Он должен лишь отправиться к Рудольфу и довериться ему.

И вот, мои друзья, теперь, когда вы собрались все вместе, когда вы открыли шкатулку, я расскажу вам, что я сделал.

Я спрятал флейту и ее музыку. Эту флейту мне дали члены Общества памяти в надежде на то, что я разгадаю тайну мелодии, которая, по их убеждению, открывает дверь в прошлое и показывает человеку его предыдущие воплощения. Восстановив мелодию и исполнив ее, я первым делом увидел, какими последствиями это чревато. Такой инструмент слишком опасен, чтобы отдавать его в руки тех, кто может использовать флейту в своих корыстных целях. В то же время он слишком ценен для человечества, чтобы просто его уничтожить. Поэтому я решил поведать эту тайну вам троим, чтобы она не была утеряна навеки.

Вот ключи; они помогут узнать, где спрятана флейта.

Сердце загадки хранится в шкатулке с играми, и этот ключ предстоит найти вам, Рудольф.

Как только ключ будет найден, ты, Стефан, сможешь открыть сокровище, потому что оно уже в твоих руках.

Что же касается музыки, ты единственная, Антония, сможешь ее понять. Я поступил так, как только мог поступить, и вручил музыку нашему повелителю и спасителю. Тому, кто освятил и благословил нашу любовь.

И еще одно замечание. Антония, если ты случайно найдешь это письмо, пожалуйста, убери его, забудь о том, что прочла его, и ни в коем случае не пытайся его расшифровать и начать охоту за сокровищами.

Знай, что я нахожу усладу в воспоминаниях обо всем том, что было между нами. Эти воспоминания приносят мне утешение. Мне тебя по-прежнему не хватает. Я постоянно думаю о тебе всем сердцем и душой. И я верю в душу. Теперь больше, чем прежде представлял возможным. Я заглянул в свою душу и увидел там многое: радость и печаль, возможности, использованные и упущенные, но самый величайший дар состоит в том, что я увидел там и твою душу. Теперь я понимаю, что мы, люди, еще даже не начали постигать то, что нам известно, но когда это произойдет, на нас ляжет такое невыносимое бремя, что под угрозой окажется само будущее человечества.

Л. В. Б.

ГЛАВА 18

Вена, Австрия

Суббота, 26 апреля, 13.08

– С вашим отцом все в порядке, – успокоил Меер следователь Фиске.

– Где он?

– В травматологической клинике, в Женеве. Произошло вооруженное ограбление. Из того, что ваш отец рассказал швейцарской полиции, а та сообщила нам, следует, что нападавшие использовали хлороформ, чтобы вывести из строя вашего отца и доктора Сметтеринга.

– Но с папой все в порядке?

– Да, пожалуйста, не волнуйтесь. Его отвезли в клинику только в качестве дополнительной предосторожности, он уже полностью пришел в себя. Чего, к сожалению, нельзя сказать о докторе Сметтеринге. Его состояние очень тяжелое.

– Что с ним? – спросил Себастьян.

Фиске покачал головой.

– Сначала мы должны предупредить его родных.

– Что было украдено? – спросила Меер.

Следователь снова покачал головой.

– Сожалею, но я не могу обсуждать с вами подробности дела.

– Вы общались с моим отцом?

– Нет, я разговаривал только с тем сотрудником полиции, который сопровождал его в машине «Скорой помощи». Если хотите ему позвонить, у меня есть номер телефона. Мой швейцарский коллега передаст трубку вашему отцу.

– Да, спасибо. – Меер взяла у Фиске листок бумаги.

– И еще один момент, который мы упустили дома у вашего отца. Мне нужен ваш адрес в Вене, а также номер телефона, по которому можно будет с вами связаться, – следователь раскрыл блокнот.

– Неужели вы подозреваете ее… – начал было Себастьян.

– Нет, мистер Отто, – оборвал его Фиске, – как не подозреваю и вас, однако и к вам у меня будет та же самая просьба.

Он протянул Меер блокнот и ручку и подождал, пока та запишет название гостиницы и последовательность цифр.

– Мой сотовый телефон еще не включен, но это его номер, – объяснила она.

– Все в порядке. А теперь, мистер Отто, давайте мы с вами продолжим в коридоре, дав мисс Логан возможность позвонить своему отцу.

После второго звонка ответил мужской голос. Меер попросила позвать своего отца, и в течение долгой паузы она попыталась, но тщетно, представить себе его на больничной койке…

– Меер, я очень сожалею, что именно ты обнаружила Рут. Милая моя, у тебя все хорошо?

Девушка тотчас же интуитивно откликнулась на отцовский голос – он был подобен сильному ветру, прогнавшему все остальные звуки, – и прикусила губу, чтобы сдержать свои чувства. Она уже давно не плакала и не собиралась расплакаться сейчас, когда за дверью ее ждали полиция, Себастьян и коллеги отца.

– У меня? Да, все в порядке. А как у тебя дела? Что произошло? Полиция говорит, это было ограбление?

– Да, но ты обо мне не беспокойся. Врач сказал, что грабители усыпили нас хлороформом. У меня немного побаливает голова… но ничего страшного не произошло.

По голосу отца Меер слышала, что он старается скрыть от нее свою усталость. Представив, как он сейчас выглядит, она решила, что у него на лице должна быть «маска» – так она сама называла непроницаемое, безразличное выражение, которому его научил его отец. Наследие гитлеровского режима. «Никогда не показывай глубину своих чувств. Не раскрывай себя. Не давай этим врагу оружие против себя».

Общаясь с дочерью, Джереми часто надевал эту маску. Меер понимала, что делает он это, чтобы избавить ее от ненужной боли. Отец старался скрыть от нее так много – свою тревогу относительно ее страхов, беспокойство по поводу тщетных усилий врачей принести ей облегчение, затем мучительное переживание на протяжении всех тех долгих недель, когда она лежала в больнице, вызванное неопределенностью относительно того, сможет ли она двигаться, когда срастется сломанный позвоночник. Позднее отец прилагал все усилия, чтобы скрыть охлаждение отношений с матерью, а затем развод. Но Меер знала, что разбило семью. То же самое, что сломало ей позвоночник.

– Дорогая, у моего друга доктора Сметтеринга сердечный приступ. Он… по-видимому, его сердце не выдержало резкого скачка давления, вызванного стрессом… Сейчас врачи разыскивают его сына, он отправился в путешествие. До тех пор пока его не найдут, мне лучше оставаться здесь, но только я очень беспокоюсь о тебе и не хочу, чтобы ты оставалась там одна.

Мать всегда думала только о том, как оградить себя от дочери; отец же старался оградить Меер от опасностей.

– Обо мне беспокоиться не надо, – неестественно спокойным голосом произнесла Меер, повторяя те самые слова, которые уже не одну сотню раз говорила отцу.

– Я все равно ничего не могу с собой поделать.

– Ну, пожалуйста! Я остановилась в прекрасной гостинице, там очень хорошее обслуживание. Со мной все будет в порядке.

– Я очень жалею о том, что меня нет рядом. Больше, чем о чем бы то ни было, сожалею о том, что это тебе выпало обнаружить Рут. Бедняжка Рут…

Меер услышала в голосе отца скорбь и чувство вины. Уставившись на фотографию себя в детстве с матерью, она поймала себя на том, что, сколько она ни старалась, ей никогда не удавалось облегчить боль близких.

– Извини, что все так получилось.

– Себастьян тебя нашел? – спросил отец.

– Да, нашел. Он приехал через несколько минут после меня. Он по-прежнему рядом со мной.

– Рад это слышать. Если тебе что-нибудь понадобится, пожалуйста, спрашивай у него, хорошо?

– Ладно, но у меня все в порядке.

– Меер, меня зовет врач, я должен идти.

– Подожди. Почему убили Рут? Имеет ли это какое-то отношение к тому, что произошло с тобой в Швейцарии? Папа, что ищут эти люди?

Она услышала в трубке шумный вздох.

– Я все расскажу тебе завтра… завтра, когда мы с тобой встретимся, – сказал отец. – Будем надеяться, завтра я вернусь домой. А сейчас я должен поговорить с врачом. Я перезвоню тебе позже.

– Еще один только вопрос… – Меер должна была узнать правду.

– Какой, дорогая?

– Это ведь как-то связано со шкатулкой, правда?

ГЛАВА 19

Нью-Йорк

Суббота, 26 апреля, 09.45

Люсиан Гласс и его начальник, глава БПИ Дуглас Коумли, сидели за однонаправленным зеркалом и наблюдали за тем, как следователь нью-йоркского управления полиции Барри Брэнч беседует с Малахаем Самюэльсом. На потертом столике между ними лежала тонкая темно-синяя книжечка размером приблизительно пять квадратных дюймов. На обложке тиснение золотом: слово «Паспорт», изображение орла и более мелким шрифтом «Соединенные Штаты Америки».

Малахай не протягивал к книжечке руку, даже не смотрел на нее. Люсиан это знал, потому что успел зарисовать в альбоме мириады выражений, сменяющих друг друга на лице специалиста по переселению душ.

На протяжении нескольких месяцев он почти ежедневно видел Самюэльса, однако ему редко предоставлялась возможность внимательно исследовать его лицо. И вот сейчас Люсиана завораживали его непроницаемый взгляд и бесконечное самообладание. Малахай был слишком спокоен. Даже невиновные нервничают, когда их допрашивает полиция. Возможно ли, что Самюэльс загипнотизировал себя, заставив погрузиться в это состояние полного безразличия? В конце концов, он мастер гипноза и регулярно использует эту технику, исцеляя своих юных пациентов.

Перевернув лист, Люсиан начал набрасывать новый портрет.

– Поэтому мы официально закрываем наше расследование, – раздраженно произнес следователь Брэнч, словно винил в этом Малахая.

Яростным движением он переместил паспорт через невидимую границу, проходящую посередине столика.

Малахай не спеша взял книжечку, даже не взглянув на нее.

– Итак, вы наконец нашли этого злодея. И кто же это?

На протяжении нескольких месяцев Гласс слушал медоточивый голос Самюэльса, однако неторопливая, размеренная речь доктора по-прежнему выводила его из себя. Она была слишком обдуманной. Подобно расслабленным манерам Малахая, его голос что-то скрывал. Вот и сейчас он сидел перед следователем Брэнчем, словно испанский дворянин XVII века, позирующий Ван Дейку, излучая властную самоуверенность и аристократизм. Люсиан был убежден, что все поведение Малахая – это сознательная, тщательно спланированная дымовая завеса. Окружающие видят только то, что он сам хочет им показать: целеустремленного психолога, самоотверженного исследователя-иконоборца. Но за самоуверенным, претенциозным фасадом Гласс видел несчастного, испуганного человека, отчаянно жаждавшего… чего? Люсиан видел только само страстное желание, но не его объект.

– Я ничего не могу вам сообщить до тех пор, пока подозреваемому не будет предъявлено официальное обвинение, – сказал следователь Брэнч.

– Этот человек заслуживает самого сурового наказания. На его совести несколько зверских преступлений.

Взгляд Люсиана заметил сострадание, сверкнувшее в черных глазах Малахая, такое искреннее, что никто даже не заподозрил бы, что этот психолог с мировым именем, потомок старинного, влиятельного нью-йоркского семейства способен приказать отнять человеческую жизнь.

Брэнч, мужчина лет под шестьдесят, судя по виду, последние несколько лет просидевший на кабинетной работе, поставил руки на стол и рывком поднялся на ноги.

– Позвольте вас проводить, мистер Самюэльс.

За однонаправленным зеркалом Дуглас Коумли тоже встал.

– Надеюсь, художник, чутье тебя не подводит. Я должен через десять дней свернуть твою лавочку, а не выделять дополнительное финансирование. Из-за тебя я рискую собственной задницей. Уже в который раз.

– И часто чутье меня подводило? – спросил Люсиан.

– Однако раньше у тебя всегда находилось для меня что-нибудь еще. Что-нибудь такое… можно ли назвать это доказательствами?

– Я хорошо знаю этого человека. Несколько месяцев я наблюдал за ним, слушал его разговоры. Малахай Самюэльс не сможет устоять перед соблазном выследить второй «инструмент памяти».

– Он не сможет? – скептически спросил Коумли. – Или ты не сможешь?

Времени для споров не было. Малахай получил пропуск на выход и в самое ближайшее время покинет здание, и Гласс последует за ним, куда бы он ни направился. По крайней мере, в течение ближайших десяти дней. А в настоящий момент, хотелось надеяться, это означало посадку на самолет, вылетающий в Вену.