Текст книги "Меморист"

Автор книги: М. Дж. Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА 12

Вена, Австрия

Суббота, 26 апреля, 10.36

Следователь Фиске, мужчина с печальными, как у бассета, глазами и пышными усами задавал Меер все новые вопросы, на которые у нее не было ответа. Один за другим. Нет, она не знает, где ее отец; нет, она не знает эту женщину, обнаруженную на кухне. Нет, она не может сказать, пропало ли что-нибудь. Нет, она никогда раньше не бывала в доме; она вообще впервые в Вене.

Наконец следователь сдался и оставил Меер одну в гостиной отцовского дома. Некоторое время она оставалась там, не зная, что делать дальше, наблюдая за суетящимися полицейскими, заполнившими все помещение; они фотографировали, снимали отпечатки пальцев, заглядывали во все углы, шкафы, двери. Меер казалось, что отец не потерпел бы подобного вторжения, но она не могла ничего поделать.

– Я только что переговорил со следователем. Он сказал, что вы свободны.

Девушка подняла взгляд. Это был тот самый мужчина, кому она открыла входную дверь, после того как обнаружила на кухне мертвую женщину.

– Пульс у нее не прощупывается, – только и сказала ему Меер. – Я не знаю, что делать.

После чего мужчина взял все в свои руки. Он вызвал «Скорую помощь», начал делать искусственное дыхание с непрямым массажем сердца и продолжал его делать вплоть до самого прибытия медиков. Быть может, женщина умерла по вине Меер. Если бы она не потеряла те несколько решающих секунд и начала делать искусственное дыхание сразу же, как только обнаружила ее, возможно, та была бы сейчас жива.

– Когда вы ее обнаружили, ей уже ничем нельзя было помочь, – заверил ее мужчина.

Неуютный парадокс: он казался Меер знакомым незнакомцем. Она не узнавала в нем ничего – ни мягкий голос, ни высокий лоб, ни темно-русые вьющиеся волосы, ниспадающие на воротник бледно-желтой рубашки, ни холодные серо-голубые глаза, ни рот, намекающий или на какую-то тайну, или на способность быть жестоким. Меер была убеждена в том, что до сегодняшнего дня ни разу не встречалась с ним и нигде его не видела, – но только она его знала. И он ее знал. Не ответил ли он только что на вопрос, так и не произнесенный вслух?

Двое полицейских с носилками прошли в сторону кухни, и мужчина переместился, загораживая собой дверь.

– Вам незачем оставаться здесь. Куда вас отвезти? В гостиницу?

– Спасибо… – начала было Меер, но тотчас же осеклась. – Я даже не знаю, как вас зовут. И как вы здесь оказались, – она подняла руки и беспомощно уронила их. – Я вообще ничего не знаю.

– Извините, – уголки губ поднялись в улыбке, и тайна исчезла. – Себастьян Отто. Я друг вашего отца. Он позвонил мне сегодня утром и сказал, что не успеет вернуться домой к вашему приезду. Он добавил, что домработница будет дома и, разумеется, вас впустит, но поскольку она не говорит по-английски, Джереми попросил меня встретить вас, проследить, чтобы все было в порядке, и объяснить его отсутствие.

– Проследить за тем, чтобы все было в порядке? Это его слова?

Себастьян кивнул.

– Следователь мне ничего не сказал. А вы не знаете, разобралась ли полиция в том, что здесь произошло? Обычный грабеж с непредвиденными последствиями? Или что-то более серьезное?

– Я бы с радостью вам ответил, но ничего не знаю. Могу только сказать, что ваш отец очень умный и осторожный – определенно, он знает, как защитить себя… Не сомневаюсь, что с ним все в порядке, где бы он ни был.

– У вас есть дети?

Себастьян кивнул, и Меер показалось, что она заметила у него в глазах мелькнувшую боль.

– Почему вы спросили об этом?

– Вы так меня утешаете – должно быть, вы заботливый отец.

– Наверное, я просто пытаюсь утешить самого себя.

– Мой отец – у него все в порядке. С ним ничего не может случиться.

Это была реакция ребенка. Таким Меер видела отца в детстве: бесстрашным искателем приключений, побеждающим драконов, отчаянным пиратом, похищающим украденные сокровища. И вот сейчас ей пришлось напоминать себе, что отцу уже шестьдесят пять лет, что он очень религиозный, несколько эксцентричный ученый, развращенный постоянным везением. Ее охватило беспокойство.

Из кухни в гостиную вошли двое полицейских с носилками. Даже за спиной Себастьяна Меер разглядела под простыней очертания женщины, обнаруженной на кухонном полу. Ее передернуло.

– У меня тут машина. Я могу вас куда-нибудь подвезти?

– Следователь сказал, что, закончив здесь, он отправится в художественный салон, чтобы выяснить, сможет ли ему кто-нибудь сказать, где мой отец. Вы не могли бы отвезти меня туда?

Узкая улочка перед домом Джереми Логана была забита полицейскими машинами, и Себастьяну потребовалось несколько минут, чтобы вывести свой «Мини-Купер» из этого столпотворения.

Когда они доехали до конца квартала, Меер оглянулась назад.

– Вы ее знали?

– Только здоровался, когда она открывала дверь. И говорил спасибо, когда она приносила чай или прислуживала за ужином.

– Как ее звали?

– Рут… – Себастьян замялся. – Фамилии я не знаю.

Меер посмотрела на редкие светлые волосы на тыльной стороне его рук, сжимающих рулевое колесо, обратив внимание на длинные пальцы и рельефно выделяющиеся крупные вены, и в который раз задалась вопросом, почему так быстро прониклась полным доверием к этому мужчине, хотя познакомилась с ним только сегодня. Она всегда трудно сходилась с людьми, никогда не умела вести разговоры ни о чем, и вдруг эта мгновенная симпатия к совершенно незнакомому человеку… И в то же время, если бы ее попросили описать свое отношение к Себастьяну, Меер ответила бы, что у нее такое чувство, будто им уже пришлось пройти через одни и те же коварные тени.

– Вы уже бывали дома у моего отца. Вы не заметили, пропало ли что-либо ценное? – Она тотчас же поспешила исправиться. – Конечно, ничто не сравнится с жизнью этой женщины. Я хотела сказать…

– Все в порядке. Я вовсе не считаю вас бессердечной.

Акцент у Себастьяна был не такой уж и сильный, но все же он делал его речь не слишком разборчивой.

– Почему вы так думаете?

– Я вижу это по вашим глазам.

– Это невозможно, – сказала Меер, потому что в противном случае ей было бы трудно вынести боль в глазах Себастьяна.

Оторвав взгляд от дороги, он посмотрел на нее, и Меер испугалась той связи, что образовалась между ними благодаря встрече их глаз.

– Извините, – пробормотал Себастьян.

Меер не поняла, за что он извиняется. За то неуютное чувство, только что вызванное его словами? За полную открытость в поведении? Те, кто только что познакомился, так не ведут себя друг с другом, даже при подобных обстоятельствах, оправдывающих многое.

Себастьян сосредоточился на дороге, а Меер стала смотреть по сторонам. Старинный жилой квартал, в котором находился дом ее отца, перешел в современную часть города, где к прошлому подмешивалась значительная доля настоящего. И все же неоновые вывески и знакомые логотипы на рекламных щитах не портили общее ощущение того, что здесь жива сама история.

Тишину в салоне машины наполнили напряженные аккорды Шестой симфонии Бетховена, выплеснувшиеся из стереоколонок, но в этих звуках что-то было не так, словно две отдельные дорожки накладывались друг на друга, причем одна чуть отставала от другой. Эти нестыковки порождали режущий слух диссонанс, портивший мелодию.

– Вы не могли бы выключить музыку? – попросила девушка.

Открыв окно, она подставила лицо прохладному ветерку.

Себастьян выключил радио.

– Вам плохо?

– Нет, со мной все в порядке.

Поколебавшись, он проговорил:

– Ваш отец мне рассказывал.

– О чем?

– О вашем детстве. О воспоминаниях. О той музыке, которую вы слышите, но никак не можете вспомнить. О несчастном случае. О том, как перелом позвоночника едва не привел к полному параличу и как вам тогда пришлось тяжело.

Меер почувствовала себя полностью обнаженной, к чему она не привыкла. И не знала, как себя вести.

И снова, словно прочитав ее мысли, Себастьян извинился:

– Пожалуйста, поймите, ваш отец рассказал мне все это только потому, что мой сын Николас переживает нечто подобное.

– Сколько ему лет?

– Почти десять.

– И что с ним?

– Вначале… – Себастьян пожал плечами. – Никто не знает. Десятки самых разных врачей подтвердили, что никаких проблем со здоровьем у него нет. Моя бывшая жена психиатр, и она считает, что речь идет о психотическом срыве, но я с ней не согласен. Больше я так не думаю.

Меер почувствовала, что будет дальше, и ей захотелось остановить его. У нее не было никакого желания выслушивать рассказ еще об одном заблудившемся ребенке, так же, как заблудилась она сама, страдающем от тех же самых непонятных тайн, но Себастьян уже начал рассказывать.

– Мои исследования привели меня к проблемам травм прошлой жизни и в Общество памяти. Когда я описал то, что происходит с моим сыном, ваш отец рассказал мне о ваших проблемах.

Не привыкшая обсуждать свой личный ад с кем бы то ни было, Меер молчала. На минуту забыв тревогу об отце, она вместо этого разозлилась на него. Кто для него этот Себастьян Отто, чтобы выкладывать ему все?

Или не заметив ее растерянность, или решив не обращать на нее внимания, Себастьян продолжал:

– Сейчас состояние Николаса очень плохое. Он находится в психиатрической клинике, в которой работает моя бывшая жена. Я теперь не могу даже поговорить со своим сыном.

Его голос был словно стянут шрамами горя.

– Я вас понимаю. – Меер прониклась сочувствием к нему, но в еще большей степени к его ребенку.

– Спасибо. Это просто ужасно. Я имею в виду не себя – а Николаса, каждый потерянный день его жизни. И что хуже, мы с Ребеккой никак не можем прийти к согласию относительно того, какие следующие шаги нужно предпринять… она женщина рациональная, привыкла видеть все только в одном ракурсе. Какое-то время я уступал ей и другим врачам, но вот уже столько времени нет никаких улучшений… существуют и другие методы, и я хочу использовать их все. Мы должны попробовать всё.

– Вы имеете в виду терапию регрессий памяти?

Кивнув, Себастьян свернул направо на широкую улицу. От этого резкого маневра протестующе завизжали покрышки. Он снова включил музыку. Машина наполнилась переливами «Пражской» симфонии Моцарта.

– Извините. У вас сейчас и своих забот хватает. Мне следовало бы вас отвлечь, а не нагружать еще больше своими проблемами. Давайте я вам лучше расскажу о том, где мы сейчас находимся. – Несколько натянутым, но решительным голосом Себастьян начал подробное описание района, по которому они сейчас проезжали: – Это Рингштрассе, бульвар, опоясывающий кольцом центр города. Он был разбит в 1857 году, когда император распорядился снести крепостные стены XIII века.

Странно, но, несмотря ни на что, Меер испытала облегчение, внимательно слушая его рассказ о больших зданиях-близнецах двух музеев, художественного и естественной истории, и о дворце императора Фердинанда.

– Персональная экскурсия, – весело заметила она. – Как это здорово!

– Моя мать руководила туристическим агентством и устраивала экскурсии по городу. Летом, когда туристов бывало особенно много, меня нередко призывали на помощь. Так что все это получается естественно.

– А я все лето торчала в антикварном магазине матери. Похоже, у вас в жизни было больше радости. По крайней мере, вы не были заточены в четырех стенах. – Меер выглянула в окно. – Все это очень напоминает какой-то другой город, где я уже бывала. Может быть, Париж?

– Да, императорская Вена во многом повторяла архитектуру Парижа. Большая часть того, что вы сейчас видите, для европейского города относительно новые здания, построенные в XIX веке. Именно эти бесконечные перестройки, а также то, какие огромные средства тратил на них император, привели к тому, что он потерял популярность в народе. А сейчас мы въезжаем в самый центр города, – объявил Себастьян, сворачивая еще на одну извилистую улочку.

– Вот это здание выглядит здесь не к месту. – Меер указала на здание банка на углу, выстроенное в стиле модерн. – Оно слишком новое.

– Странно. Оно построено в тридцатых… не такое уж и новое. В городе с многовековой историей очень трудно найти равновесие и сохранить архитектурную целостность…

Но Меер уже его не слушала. Впереди показалось кафе с большими окнами с резными переплетами из потемневшего от времени дерева.

– Я знаю, где мы сейчас проезжаем. Я уже видела эту улицу. Художественный салон находится в конце квартала.

– Откуда вам известно, где он?

– Должно быть, видела в каком-то кино. Здесь снималось столько фильмов. Разве это не один из самых знаменитых районов Вены?

Остановив машину, Себастьян обошел вокруг нее, открыл правую дверь и предложил руку, помогая своей пассажирке выйти. Эта старомодная галантность приятно удивила девушку, отчего охватившая ее дрожь и предчувствие чего-то трагического показались тем более странными. В считаные мгновения прохожие, машина, реальность происходящего задрожали, расплываясь, становясь прозрачными. Меер ощутила во рту металлический привкус, у нее заболели зубы. Плечи ее напряглись, мышцы челюстей сжались. Она содрогнулась от волны боли. Где-то в спине, там, где она в девятилетнем возрасте сломала позвоночник, заныл поврежденный позвонок. И тут Меер услышала прекрасную и пугающую музыку и провалилась в воспоминания.

ГЛАВА 13

Вена, Австрия

22 сентября 1814 года

Как только зазвучала музыка, майор Арчер Уэллс, в новеньком парадном голубом мундире, украшенном золотыми галунами и несколькими рядами медалей, предложил руку Марго, и та послушно последовала за ним в запруженный народом танцевальный зал. На самом деле в настоящий момент ей меньше всего на свете хотелось танцевать вальс, но Каспар расстроился бы, если бы она осталась дома, умирая от беспокойства. «Ты сможешь, – мысленно услышала Марго его голос, который неизменно словно обволакивал, обнимал ее. – Ты сможешь все».

Оглядывая зал, можно было вообразить, что вся Европа собралась в Вене на этот конгресс, и почти все его участники приехали на этот званый вечер, устроенный австрийским министром иностранных дел князем Клеменсом Лотаром Венцелем фон Меттернихом. Раздел Европы после опустошительных Наполеоновских войн оказался непростой задачей, однако это дало возможность Вене показать себя в полной красе шестнадцати тысячам высокопоставленных сановников, которые поселились в городе, захватив с собой не только своих жен, любовниц и слуг, но даже и личных шпионов. Марго подумала, что среди такого обилия народа можно будет собрать необходимые средства и снарядить на них экспедицию, чтобы найти и спасти ее мужа. Должен же быть какой-то выход. До самого вчерашнего дня сердце Марго оставалось застывшим ледяным комком, но теперь появилась надежда. И благодаря этой надежде она снова жила.

– Рад видеть, что ваш траур закончился, – заметил британский офицер, умело кружась с ней в вальсе.

Сегодня вечером впервые за девять месяцев Марго Нидермайер надела изумрудно-зеленое вечернее платье. Пришедшие вчера известия позволили, наконец, снять все черное и убрать его подальше.

– У вас ошибочные сведения, майор Уэллс. Я не вдова.

– Прошу меня простить, но даже в Англии мы внимательно следили за путешествиями вашего супруга. Нам известно о его трагической гибели в Гималаях.

Марго колебалась, пытаясь решить, есть ли какой-нибудь смысл сохранять обнадеживающие известия в тайне.

– Я сама тоже так считала, но вчера я получила письмо, убедившее меня в том, что Каспар жив и поправляется в горах у монахов. Я намереваюсь собрать средства, чтобы снарядить экспедицию и привезти мужа домой. Вот почему я сегодня здесь.

– Как это замечательно, мадам. Примите мои поздравления. Что ж, пока вы будете так напряженно трудиться, вам понадобится отдых. Позвольте вас соблазнить.

– Боюсь, у меня слишком старомодные представления о преданности.

– Преданность в наши дни ценится не больше тех монет, что отчеканены Наполеоном.

Марго не смогла удержать улыбку; бесспорно, Арчер был очаровательным кавалером, но для Марго ни о каком увлечении не было и речи. Впрочем, майор прав; завести себе любовника – сейчас это было все равно что сыграть партию в вист, и, разумеется, она была вольна поступать как ей вздумается. Так было всегда. Каспар научил ее свободе выбора: женщина не является собственностью. Его идеи были революционными – хотя это слово несколько потускнело в наше послевоенное время. Когда они в самый разгар войн после свадьбы отправились путешествовать по континенту, Каспар из соображений безопасности настоял на том, чтобы его молодая жена переоделась в юношу, состоящего у него в услужении, и он очень обрадовался, увидев, с каким восторгом Марго встретила новообретенную свободу. К сожалению, она слишком сильно любила своего мужа. Вот почему Марго сейчас нисколько не интересовал импозантный британский майор, крепко прижимавший ее к себе в вихре вальса. И если с каждым раз-два-три, раз-два-три к ней и возвращались воспоминания о том, каково быть женщиной в объятиях мужчины, то только потому, что Марго представляла, будто у нее на талии лежит рука ее супруга.

«Каспар, держись, я иду».

Марго вынуждена была закрыть глаза, чтобы майор не увидел навернувшиеся в них слезы.

– Если вы не хотите, чтобы я вас соблазнил, быть может, вы позволите мне помочь собрать необходимые средства? Если то, что я слышал, соответствует правде, кое-что из ваших вещей представляет интерес для моих друзей. Говорят, путешествуя по Индии, ваш супруг нашел какую-то старинную флейту, это так?

– Меер!

Кого это зовут? Чей это голос?

– Меер?

Всмотревшись в дрожащий и сияющий воздух, она увидела лицо. Другое лицо, другая эпоха. Металлический привкус во рту исчез. Ей уже не было холодно. Но тоска… тоска была невыносимой.

– Меер?

Меер понимала, что с ней только что произошло: она испытала подробное, но ложное воспоминание, состряпанное ее сознанием, чтобы справиться со стрессом, вызванным исчезновением отца. Приблизительно так же во сне подсознательно реальные события переводятся в символы и воображаемые действия. Но только сейчас она не спала. И в этом единственное отличие. Так же в точности и в детстве ей наяву грезились сны. Вот только если все на самом деле обстоит именно так, почему горе и страсть какой-то незнакомой женщины засели так глубоко в сердце самой Меер?

ГЛАВА 14

Вена, Австрия

Суббота, 26 апреля, 22.45

Черный седан мчался на Давида, и на какое-то мгновение у него мелькнула мысль шагнуть вперед, прямо под колеса. Однако инстинкт самосохранения взял свое, и он в самый последний момент отпрыгнул назад. Журналист проводил взглядом скрывшуюся в темноте машину, запоминая ее номер. Что это было, водитель-лихач? Или умышленное покушение? Как далеко зашел Вассонг, продав его? Давида пугала не смерть, а мысль оказаться в тюрьме наедине со своими воспоминаниями. За двадцать лет в журналистике он повидал достаточно много заключенных, чтобы понять, что только дышать, есть, справлять естественную нужду и спать – это еще не значит жить. Ялом решил, вернувшись в гостиницу, связаться по электронной почте со своими знакомыми в Интерполе и попросить их проверить по номеру машину. Он понимал, что если за рулем сидел один из людей Абдула, вряд ли удастся привязать машину к ФНОП. И все же можно будет исключить некоторые другие варианты.

Перейдя на противоположную сторону улицы, журналист оказался на территории музея Марии-Терезии, в чопорном саду, разбитом со строгой геометрической определенностью. В этот момент у него зазвонил сотовый телефон. Взглянув на номер звонившего, он принял вызов. Помощница Тома Пакстона подтвердила, что интервью с главой «Глобальной службы безопасности» состоится завтра днем, как и было назначено. Давид заверил ее в том, что обязательно придет.

Оставшись в журналистике после случившейся с ним трагедии, он без труда получал все необходимые сведения, не вызывая подозрений. На самом деле это оказалось пугающе легко. Когда после его смерти будет опубликована статья, над которой он сейчас работал, раскрывающая злоупотребление своим положением и двойной подход к источникам информации, скорее всего, пострадают другие журналисты, но для Давида Ялома впервые в жизни что-то было важнее укрепления «четвертой власти». Лишив себя семейных радостей, работая по выходным, отодвигая все остальное на второй план, когда нужно было идти по горячему следу, он отдал своему ремеслу все – и что получил взамен?

Долгие годы освещения проблем терроризма и глобальной безопасности научили Ялома: ни одна новая и более совершенная ловушка никогда не сможет избавить мир от стоящих перед ним проблем, и такие люди, как Пакстон, должны перестать делать вид, что это им по силам.

Вот почему Давида беспокоило то, кто управлял тем черным седаном. Он скрывался не только от Абдула и его головорезов, но и от полиции и таких охранных фирм, как «Глобальная служба безопасности», обеспечивающих безопасность конгресса МАСБ. Его ищут – не Давида Ялома, а безымянную, безликую угрозу, маячащую в тени, нацеленную на срыв конгресса. Давиду было хорошо известно, как руководят своими фирмами такие люди, как Пакстон: они не ждут, когда опасность даст о себе знать, а изобретают сотни гипотетических сценариев нападения и заранее обдумывают, как от них защититься. В ближайшие пять дней его будут искать, даже не зная его имени и не имея его фотографии, и он должен подготовиться лучше своих противников. Вот почему Давид сейчас находился в музее.

Проходя к величественной лестнице, он с трудом подавил желание оглянуться и проверить, не следят ли за ним. Если за ним действительно следят, ему ни в коем случае нельзя показать, что он обнаружил слежку. Вместо этого Давид смотрел себе под ноги, сосредоточив взгляд на едва заметных углублениях в середине каждой ступени, вытертых миллионами посетителей, поднявшихся по этой лестнице.

В вестибюле Давид сверился с планом музея и направился в библиотеку, где у него была назначена встреча. Там он предъявил свои документы более молодой из двух библиотекарш. Внимательно изучив все бумаги, та подняла взгляд и улыбнулась.

– Значит, вы работаете над статьей об авторе, Германе Брохе, – сказала она, и хранилище раскрылось перед Давидом, словно пещера Али-Бабы.

– Да, – солгал он. – В своих письмах он упоминал о том, что работал в этой библиотеке, и мне бы хотелось взглянуть на те материалы, на которые он ссылается… вот список… в основном это старые гравюры, книги и карты.

На самом деле никаких таких писем не существовало, но обман удался, и через пятнадцать минут Давиду уже принесли из хранилища все запрошенные материалы. Следующий час он просидел в конце длинного деревянного стола, изучая документы и делая пометки в толстой тетради. Наконец Давид дошел до того, ради чего все и было затеяно: до старинного плана города Вены, составленного около 1750 года, с подробным указанием места раскопок древнеримских развалин. Вассонг утверждал, что не существует никаких рисунков и схем подземных лабиринтов, но вот сейчас Давид с мрачным удовлетворением держал перед собой именно такой документ, найденный по одной лишь туманной ссылке в Городском картографическом архиве Вены.

Рисунок выцвел, бумага протерлась на месте сгибов и обтрепалась по краям; однако план определенно создавал ненужные проблемы, поскольку на нем были отчетливо изображены подземные пустоты под тем самым местом, где теперь на Бёзендорферштрассе, дом 12, находился концертный зал. Если кто-либо из «Глобальной службы безопасности» уже видел этот план, существование подземного лабиринта, превращенного Давидом в эпицентр будущего взрыва, будет раскрыто, и он потерпит неудачу.

Встав, Давид прошел по узкому проходу между столами и стульями к столику регистратуры.

– Прошу прощения, – обратился он к той же библиотекарше, совсем недавно проверявшей у него документы и выдавшей ему необходимые материалы. Теперь она оставалась здесь одна.

– Да, герр Ялом, чем могу вам помочь?

– У вас есть данные о том, как часто запрашивались эти бумаги и книги? Мне бы очень хотелось узнать, много ли людей с ними ознакомились.

Это была та самая охота за сокровищем, о которой мечтала библиотекарша. Вместо того чтобы просто проверить по компьютеру и выдать самые последние данные, она пригласила Давида в пыльное хранилище без окон, заставленное десятками деревянных шкафов с узкими ящичками картотек.

– Можем начать здесь, – библиотекарша указала на секцию у стены. – И двигаться вперед. С какого года вы хотите начать? Наши архивы ведутся больше двухсот лет.

– С 1930 года. С того самого времени, когда эти документы изучал Брох.

Конечно, заглядывать так далеко назад не было необходимости. Давида интересовало лишь то, запрашивали ли карту в течение последних двух лет, однако подобная просьба никак не вязалась бы с темой его предполагаемого исследования.

Как выяснилось, план никто не запрашивал начиная с 1939 года. А в период с 1930 до 1939 года его посмотрел лишь один человек. Так что он действительно был практически никому не известен.

Теперь у Давида оставалось всего двадцать пять минут до закрытия библиотеки – в субботу был укороченный рабочий день. Ему обязательно нужно было сделать так, чтобы больше никто не нашел этот план, даже после целенаправленных поисков. Он понимал, что не может быть и речи о том, чтобы просто потихоньку стащить лист пожелтевшей бумаги. Охрана в библиотеке поставлена на высоком уровне; на выходе посетители обязаны предъявлять все свои сумки и портфели.

Вернувшись за стол, Давид продолжал картинно рыться в разложенных перед собой книгах, делая совершенно ненужные записи, пока, наконец, служащая не объявила, что читальный зал закрывается через десять минут. Он не двинулся с места, когда остальные посетители устремились к регистрационному столику, возвращая взятые материалы. Вместо этого Давид взял план, отображавший катакомбы под концертным залом. Взглянув на регистрационный номер, он сверился с номером на ближайшем ящике архивов, убрал листок с планом в этот ящик, убрал следующий листок и взял третий…

– Was tun sie? [11]11
  Что вы делаете? (нем.)


[Закрыть]

Давид не понял слов, но тон, которым они были произнесены, был резким, обвиняющим. Подняв взгляд, он увидел вторую служащую библиотеки, с которой до сих пор еще не сталкивался. Она указывала на документ, который Давид собирался положить в ящик. Кроме того, он заметил, что стоявший в дверях охранник насторожился.

– Я не говорю по-немецки, – неуверенно промолвил он.

– Вы не должны были убирать документы. Этим занимаемся мы сами.

Охранник шагнул к ним, и Давид ощутил резкий прилив адреналина. Библиотекарша протянула руку, и он отдал ей последний план. Она взяла ящик архивов, проверила его номер и, убедившись, что он соответствует номеру документа, убрала план внутрь.

– Извините, я вовсе не хотел… – виновато произнес Давид.

– Я сама займусь остальными документами, – остановила его библиотекарша. – Библиотека закрывается.

Охранник ждал Давида у двери.

– Будьте добры, мне нужно проверить ваши бумаги. Простая предосторожность.

Давид протянул ему свою толстую тетрадь. Охранник тщательно ее проверил. Ничего. Кивнув, он вернул ее Давиду.

– Надеюсь, вы понимаете, что нам нужно быть очень осторожными. У нас в библиотеке хранится много ценных документов.

– Да-да. Разумеется.

Взяв свою тетрадь, Давид ушел, даже не оглянувшись.

Спускаясь по мраморной лестнице, он снова сосредоточенно разглядывал стертые ступени, гадая, окажется ли успешной его маленькая уловка. Во-первых, все будет зависеть от того, станет ли служащая библиотеки проверять, что он правильно убрал первые два плана в соответствующие ящики. Давид рассчитывал на то, что в погожий субботний вечер в конце рабочей недели она поспешит поскорее уйти с работы. Если этот барьер будет преодолен, дальше все определится. Запросит кто-либо ли в ближайшие пять дней один из этих двух документов? Потому что в ящике, в котором должен был лежать план пещер под концертным залом, теперь находился план Лургроттской пещеры, расположенной под сосновым лесом неподалеку от Граца, в двух часах езды от Вены. А в том ящике, где должен был храниться составленный в 1894 году план Лургроттской пещеры, теперь лежал план подземелий под домом 12 по Бёзендорферштрассе.

Снова проходя через вестибюль, Давид обратил внимание на восхитительные картины на стенах, делая мысленную пометку упомянуть об этом в своей последней заметке. Эту статью ему никто не заказывал, но она обязательно будет опубликована.

Выйдя на улицу, журналист уловил в воздухе легкий цветочный аромат и сразу же понял, что где-то неподалеку распустилась сирень. Возвращаясь обратно и разглядывая густые кусты, он усиленно гнал прочь воспоминания о том, как его жена когда-то в пику ему украшала спальню свежесрезанной сиренью. Вместо этого Давид вспоминал все то, что сделал за последние несколько часов, гадая, не окажутся ли все эти труды напрасными. Если у «Глобальной службы безопасности» есть новейшая система радиолокационного зондирования земной поверхности, то не нужно даже будет рыться в каких-то старых чертежах. Что ж, в любом случае, вряд ли кто-нибудь обнаружит только что спрятанный план подземелий раньше ближайшего четверга, когда Ялом собирался превратить Третью симфонию Бетховена в референдум, предостерегающее обращение и в свой собственный реквием.

Скорее, поймают его самого.