Текст книги "Меморист"

Автор книги: М. Дж. Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА 30

Полянка, Чешская Республика

Понедельник, 28 апреля, 11.14

Через частые промежутки вдоль обсаженной деревьями дороги, по которой ехал Давид Ялом, встречались часовни, посвященные Христу, Богородице или другим святым. Увы, если бы только раскрашенные гипсовые изваяния действительно могли защитить от опасности или облегчить боль, как верили многие… Когда-то сам Давид был довольно прилежным иудеем, но теперь он верил только в торжествующее зло.

Прибыв к месту назначения через четыре часа после отъезда из Вены, Ялом оставил взятую напрокат машину на стоянке, вышел, размял свои длинные ноги и огляделся по сторонам. Унылое серое небо навевало тоску. Пышная растительность уступила место тощим деревьям, остаткам давно заброшенных садов и угрюмому замку, отчаянно нуждающемуся в ремонте. Должно быть, когда-то он выглядел внушительно, но теперь желтая краска фасада облупилась, а на черепичной крыше недоставало пары десятков красно-бурых плиток.

Спрятанный в самом центре лесов Южной Моравии, в часе езды на машине от ближайшего населенного пункта, Моравски-Крумлов был неподходящим местом для хранения самого ценного произведения искусства во всей Чешской Республике и еще более неподходящим местом встречи со связником подпольной террористической ячейки.

Внутри замка оказалось еще более сыро, чем снаружи, стены и пол были еще в более плачевном состоянии, чем фасад. Купив за пятьдесят крон входной билет, Давид направился по стрелке к лестнице, недовольно заскрипевшей под его шагами. Прежде чем он успел шагнуть в первую галерею, женщина в красном платке вручила ему два темно-коричневых фетровых мешочка. Не говоря ни слова, она показала, что эти мешочки надо надеть поверх обуви, что журналист и сделал. Ходить в них стало скользко. В первой галерее группа детей сидела на полу разувшись, в одних носках и слушала молодую женщину, которая объясняла им что-то по-чешски. Поразительно, дети не ерзали, не перешептывались, а молча смотрели на живописное полотно во всю стену, изображающее героический сюжет. Восьмилетнему сыну Давида Бену обязательно захотелось бы попробовать прокатиться, как на коньках, по этим широким деревянным половицам.

Раскрыв английскую версию путеводителя, захваченную в билетной кассе, Давид прочитал сведения о картине, созерцанием которой были так поглощены дети.

Этот холст, имеющий двадцать футов в длину и тридцать два фута в высоту, иллюстрирует первую главу тысячелетней истории славянского народа.

Посередине полотна под звездным небом жались друг к другу Адам и Ева, прячась от призрачных зловещих фигур верхом на лошадях, несущихся на них во весь опор, размахивая мечами. Вдалеке на заднем плане горела деревня, и оранжево-красное зарево поднималось над горизонтом утренней зарей. Согласно путеводителю, всего таких героических полотен было выставлено двадцать, и все они принадлежали кисти художника-модерниста Альфонса Мухи.

Как и было условлено со связником, Давид прогуливался по галереям, рассматривая картины так, как будто они действительно его интересовали. Сам он ни к кому не обращался. В нужный момент к нему подойдут. Ялом дошел уже до предпоследнего зала, так ни с кем и не встретившись, и уже собирался покинуть его, но тут свет, мигнув, погас. И тотчас же загорелся снова.

Давид прошел в последний выставочный зал и там, подавленный его размерами, увидел последнее полотно: торжествующее, полное ощущения победы. Его старший сын Исаак обязательно захотел бы разложить по полочкам символизм, обсудить то, как художник отдельными красками создал ощущение надежды, разобрать с отцом каждый квадратный дюйм картины. А Бен по-прежнему скользил бы где-то далеко по начищенному полу.

Израильтянину захотелось ударить по холсту кулаком, словно именно он был виноват в том, что он подумал о своих детях. На самом деле перед ним было лишь романтичное изображение войны, мира, смерти и торжествующей жизни.

Почувствовав, что кто-то вошел в зал у него за спиной, Давид обернулся и увидел, как к нему приближается молодой парень с черным нейлоновым рюкзачком.

– Кажется, вы забыли вот это в предыдущем зале. – Парень говорил по-английски с сильным акцентом, но все же достаточно понятно.

– Какой я растяпа! – громко произнес Ялом. Наверное, именно такой должна была быть реакция человека, забывшего свои вещи. – Свет?.. – Он начал это как оправдание, но получился вопрос.

– Да, свет. – Парню было лет двадцать: прыщавое лицо, жесткие черные волосы до плеч. На нем были рваные джинсы и мятая серая футболка, но кроссовки у него были чистые. – Говорят, перегорел предохранитель. Наверное, вы так испугались, что забыли свою сумку.

– Да.

Протянув руку, журналист взял предложенный рюкзачок. Тот оказался легким. Давид занимался этим вопросом и знал, каким мощным взрывчатым веществом является семтекс и как мало его нужно. Для того чтобы взорвать «Боинг-747» рейса «Пан-Американ-103» потребовалось всего двести граммов [20]20
  21 декабря 1988 года над шотландским городком Локерби ливийские террористы взорвали самолет «Боинг-747» американской компании «Пан-Американ». Погибли 270 человек – весь экипаж, все пассажиры и 11 жителей Локерби. По числу погибших американцев (180) этот террористический акт оставался крупнейшим против США до событий 11 сентября 2001 года.


[Закрыть]. Это было символом всего мирового зла. По крайней мере, на картинах здесь, в замке, враги были в черных одеждах и в открытую мчались на тебя, размахивая мечами, так что не составляло труда определить, кто есть кто. Давид закинул рюкзачок на правое плечо. Все зло в мире весило меньше фунта и находилось в этом рюкзачке.

– Вам следует быть более осторожным, – предупредил его посланец.

Был ли в его словах какой-то скрытый смысл? Предостережение? Давид не мог прочитать непроницаемое выражение на лице парня. Тот ждал, с вызовом смотря на журналиста. «Наивный дилетант», – красноречиво говорила его снисходительная усмешка. До Давида вдруг дошло, что сделка еще не завершена.

– Мне бы хотелось вас отблагодарить. За то, что вы нашли мою сумку.

– Отказываться не буду. – Парень искренне улыбнулся, словно речь шла о чем-то совершенно естественном.

Ялом подготовил купюры так, как и было предписано: четыре по сто евро, с обеих сторон прикрытые бумажками по десять евро. Камер видеонаблюдения не было, но если кто-то и обратит внимание на передачу денег, то увидит только десятки. Такие маленькие деньги за то, чтобы уничтожить так много…

– Пожалуйста, примите это в знак моей благодарности.

Пока парень убирал деньги в карман перед последним из героических творений Мухи, Давид вышел из галереи, размышляя о том, как гигантское полотно отбрасывает тень на посланника смерти, и о том, что этот образ можно будет использовать в статье, посвященной этой саге. Он даже знал, куда его вставить: в начало конца.

На улице моросило, и Ялом с тоской подумал о долгой обратной дороге под дождем на взятой напрокат машине, которой пора было отправиться на покой еще сто тысяч километров назад. Открыв дверь, он сел за руль и осторожно положил рюкзачок на сиденье рядом. Если за ним следили, сейчас было не время заглядывать внутрь, но Давид не мог удержаться.

Он сам не мог сказать, что он ожидал увидеть. Коричневую оберточную бумагу? Плотный конверт? Все, что угодно, кроме веселой блестящей фольги, украшенной изображениями праздничного торта с белыми свечами. Журналист горько усмехнулся. Это путешествие началось с праздничных именин, и завершится оно бомбой, завернутой как подарок на день рождения.

ГЛАВА 31

Вена, Австрия

Понедельник, 28 апреля, 12.48

Общество памяти было открыто всего пятнадцать минут, когда доктор Эрика Алдерман, приехавшая, чтобы пообедать с Фремонтом Брехтом, застала его в салоне прикованным к экрану телевизора.

– Вы должны это посмотреть, – даже не поздоровавшись с ней, сказал он. – Шкатулку с играми только что украли.

На экране Джереми Логан, стоя перед художественным салоном «Доротеум», объяснял журналисту, как грабители, использовав для отвлечения внимания дымовую шашку, похитили антикварную шкатулку с играми. У него за спиной полицейские и пожарные машины продолжали нагнетать обстановку мигающими огнями и завыванием сирен. В стороне стояла Меер; ее волосы до плеч были растрепаны, а в широко раскрытых глазах застыло затравленное выражение. Воротник ее белой блузки был испачкан, а на пиджаке болталась на ниточке черная пуговица.

– Проклятие, Фремонт! – взорвалась Эрика. – Ну, сколько еще нужно звонков, чтобы вы, наконец, сделали хоть что-нибудь! Кто-то шпионит за нами, подслушивает каждое наше слово…

– Вы забыли про газетную статью. Связь с Бетховеном превратила и шкатулку, и письмо в желанную добычу для воров.

– Три попытки ограбления и двое убитых ради бетховенских реликвий? Я так не думаю. Кто-то действует безжалостно и решительно, что, на мой взгляд, объясняется тем, что этому человеку что-то известно.

– Нам надо будет просто быть более безжалостными и более решительными, – сказал Фремонт. – Не беспокойтесь. У меня нет ни малейшего желания отдавать шкатулку кому бы то ни было. Я говорил об этом с самого начала.

– Но как нам ее получить, если она больше не продается? – озадаченно спросила Эрика.

– Мы найдем того, кто украл шкатулку, – небрежно промолвил Фремонт. – И в свою очередь украдем ее.

ГЛАВА 32

Понедельник, 28 апреля, 12.54

Во временной штаб-квартире «Глобальной службы безопасности», развернутой на втором этаже Венского концертного зала, Билл Вайн следил за маленьким красным кружком, который медленно передвигался по карте Чешской Моравии на экране одного из шести компьютеров. На втором экране такая же красная точка остановилась у западной границы Сербии. На третьем еще одна застыла в центральной части Словакии.

– Нет, у нас до сих пор нет никакой информации относительно того, какое именно взрывчатое вещество было приобретено во время этих трех сделок, – доложил Вайн Тому Пакстону. – Эта информация должна поступить позже, и я сразу же дам тебе знать.

– Но мы видим всех покупателей? – нетерпеливо спросил Том.

– Да. И следим за ними, без проблем.

– Какой вывод ты делаешь из того, что шесть дней царила полная тишина – и вдруг эти три сделки, практически одновременно? – спросил Пакстон.

– Ну, скорее всего, пришла крупная партия. А может быть, это просто случайное совпадение.

– Я не верю в случайные совпадения.

– И я тоже не верю. Кроме тех случаев, когда это действительно случайные совпадения.

– Когда ты сможешь доставить людей на место и организовать наружное наблюдение за этими плохими ребятами?

– Наши люди уже в пути, и все трое террористов будут взяты под контроль через два, максимум через три часа.

– Слишком долго.

Вайн никак не отреагировал на замечание.

– Том, у нас не было точных адресов мест встречи.

– За такие деньги наши осведомители должны были сообщить и это.

– Тогда им нужно было бы постоянно находиться с нами на связи. Том, не надо недооценивать то, что тебе удалось провернуть. Подкупить врага – это серьезный успех. Даже если мы еще не знаем, направляется ли какая-нибудь из трех партий взрывчатки в нашу сторону, это чертовски хорошая страховка.

– Ты точно уверен, что больше трех часов ждать не придется? Я хочу, чтобы за этими подонками следили люди, а не одни только машины.

– Да, я уверен.

– Остались ли еще какие-нибудь нерешенные вопросы, прежде чем двинемся дальше?

– Нет, никаких, – ответил Вайн, ничем не показывая, что он уже тысячу раз слышал этот же самый вопрос.

ГЛАВА 33

Понедельник, 28 апреля, 13.16

Джереми отвез дочь к врачу, чей кабинет находился недалеко от художественного салона. Пока они сидели в приемной, Меер листала журнал, не понимая, что видит перед собой. У нее в сознании смешалось слишком много образов, мгновенно преобразовывающихся, как в детском калейдоскопе, и для новых просто не оставалось места. Последние сорок восемь часов были наполнены сплошными потрясениями и воспоминаниями, которые не могли принадлежать Меер, однако она воспринимала их как свои собственные. Девушка понимала, что именно поэтому выдуманные галлюцинации такие коварные; они выдают себя за подлинные события, якобы случившиеся в ее жизни.

Наконец врач принял Меер, и осмотр оказался кратким. Врач заверил ее – а затем, выйдя в приемную, и Джереми, – в том, что синяки, распустившиеся на левой руке и бедре, не представляют ничего серьезного.

– А теперь, Джереми, почему бы мне не осмотреть и вас? – предложил доктор Крайсгольд.

– Вы напрасно волнуетесь. Со мной все в порядке.

– Джереми, позвольте мне просто взглянуть на вас… – продолжал настаивать медик.

– Обещаю, если у меня что-нибудь заболит, я приду к вам на перевязку, – не дал ему договорить Джереми.

– Ну же, папа, ты тоже должен показаться врачу, – присоединилась к доктору Крайсгольду Меер.

Джереми поцеловал дочь в лоб.

– Со мной все в порядке – ты обо мне не беспокойся, моя милая. После того нападения меня осмотрели в клинике в Швейцарии. У меня все отлично.

Когда они вышли из кабинета в полумрак коридора, Джереми сказал дочери, что пока та была у врача, позвонила секретарша Малахая.

– Она забронировала для него номер в твоей гостинице. Если ты не слишком устала, в шесть часов вечера он встретится с тобой в вестибюле, и вы приедете ко мне домой, где мы спокойно поужинаем. Так что сейчас тебе нужно немного отдохнуть, – добавил он.

– А разве мы сейчас не поедем на похороны Рут? – не обращая внимания на отцовскую заботу, спросила Меер.

– Я же говорил – тебе не обязательно быть там.

– Но я хочу, ради тебя. – Она помолчала. – Рут ведь погибла из-за меня, правда?

Джереми раздраженно ткнул кнопку вызова лифта, затем еще раз.

– Нет, разумеется, с чего ты…

– Если бы я не имела никакого отношения к этой шкатулке, разве она заинтересовала бы тебя так сильно? Ты разыскиваешь старинные издания Торы, меноры, книги Агады, киддуши [21]21
  Менора – золотой семиствольный подсвечник, один из древнейших символов иудаизма. Агада (Хаггада) – область талмудической литературы, содержащая афоризмы, легенды и предания религиозно-этического характера. Киддуш – субботняя еврейская молитва, а также кубок для вина, над которым она читается.


[Закрыть]. Но что это за иудейская реликвия – шкатулка с играми 1814 года?

Со стоном подъехала кабина лифта, и открылись двери.

– Ты не знаешь всего, милая моя.

– Но как я могу узнать, если ты ничего не говоришь?

Кивнув, отец отвел взгляд.

– Тут ты права.

Пока они шли к машине, Джереми начал с самого начала и рассказал про звонок Хелен Хоффман. Меер забыла свое раздражение. Повествование отца, полное подробностей и любопытных отступлений, было таким же захватывающим, как и прежде, и девушка вдруг вспомнила, как вечерами он подсаживался к ее кровати, рассказывая о своих последних приключениях. Его голос наполнял тишину – тишину, которую она в детстве боялась и ненавидела, потому что именно в эти паузы между словами и приходили те воспоминания и неуловимые обрывки мелодии, пугавшие ее своей навязчивой силой.

Меер понимала, какое огромное значение имеют эти находки для ее отца. Люди, занимающиеся тем, чем занимался Джереми Логан, не просто охотились за сокровищами, чтобы найти и сохранить их; они сражались за свое прошлое.

– Мы в долгу перед памятью тех, кто был до нас; нам предстоит найти все то, что они оставили, – как-то сказал ей отец, и она услышала в его голосе гордость.

Меер любила в своем отце все, но больше всего она любила, когда он рассказывает о своей работе.

Джереми выехал со стоянки и влился в плотный поток машин. Пока они медленно ползли вперед, Меер любовалась очередным районом Вены, открывающимся ее взору, слушая, как отец впервые рассказывает ей про шкатулку.

– Я испытал самый настоящий шок. Не сомневаюсь, ты можешь себе представить, что это такое – войти в незнакомый дом, для того чтобы взглянуть на святую реликвию, и вдруг увидеть нечто такое, что имеет огромное значение для нас с тобой. У судьбы не бывает случайностей, – сказал он. – Каждое действие откликается в других жизнях, во времени. Парамнезия и случайные совпадения – это нечто иное, как рука Господа, похлопывающая человека по плечу; бог просит его обратить внимание, показывает, что тот ступает по следам своих собственных предыдущих воплощений.

– Ты никогда не сомневался…

Отец кивнул.

– Почему?

– Вера.

Меер покачала головой; для нее этот ответ был недостаточным.

– А теперь, совсем как Малахай, ты убежден в том, что эта мелодия – моя мелодия – имеет какое-то отношение к той флейте, упомянутой Бетховеном в письме?

Джереми был удивлен.

– Откуда тебе известно содержание письма? – Затем, спохватившись, он покачал головой. – Тебе рассказал Малахай, да? Извини. Передавая ему содержимое письма, я должен был бы попросить его ни о чем тебе не рассказывать. Я хотел сам показать тебе все, когда ты сюда приедешь.

Девушка была удовлетворена этим объяснением.

– Но что именно говорилось в письме?

– То, что в шкатулке хранится ключ, который поможет узнать, где спрятана флейта. – В голосе Джереми прозвучала покорность, словно ему не хотелось говорить на эту тему.

Меер вздрогнула. Образ Бетховена, держащего флейту, был невыносимо отчетливым, и ей на плечи давило бремя необходимости найти этот инструмент. Вот только это было чужое бремя. Ее супруг не потерялся, заболев в горах Индии. Растущая паника и настойчивое стремление его найти – чувства искусственные, сфабрикованные. Но тут Меер увидела нечто осязаемое, что действительно было очень важно.

– Ты полагаешь, тот, кто похитил письмо у вас с доктором Сметтерингом, также похитил шкатулку и теперь ищет флейту?

– Да. В прошлую пятницу в местной газете появилась заметка о том, что в шкатулке с играми было обнаружено письмо Бетховена. Одно это уже достаточное основание для того, чтобы похитить оба этих предмета. Но я считаю, что воры охотятся за флейтой.

– В заметке содержались какие-либо подробности?

– Нет. И я ни о чем не говорил никому, кроме своих коллег из правления Общества памяти и Малахая.

– Но тогда как…

– В мире есть сотни исследователей, изучающих проблемы перевоплощения, музыковедов, археологов, не говоря про членов нашего общества, знающих про «инструменты памяти» и связь Бетховена с предполагаемой «флейтой памяти». – Джереми крепче стиснул рулевое колесо. – Или тот, кто похитил письмо, также украл и шкатулку, или содержимое письма попало к кому-то еще, кто организовал утреннее нападение.

Они остановились на красный свет. Справа возвышалась каменная церковь со шпилями, устремившимися в безоблачное голубое небо. Вдруг на колокольне зазвонили колокола, и их звон отозвался у Меер внутри.

– Почему ты прислал мне каталог и рисунок через Малахая? Почему не позвонил и не предупредил о том, во что ввязался, не предостерег меня?

Отец молчал.

– Ты звонил Малахаю после того, как я от него ушла, чтобы узнать мою реакцию?

– Разумеется, потому что я хотел убедиться в том, что с тобой все в порядке. Я понимал, что это станет потрясением.

– Я не хочу быть твоей подопытной морской свинкой.

– Ты моя дочь. Я думаю только о том, как тебе помочь, как защитить тебя. Того же самого хочет и Малахай.

– И, помогая мне, заодно проверить свои теории.

– Перевоплощение – это не моя теория.

– Однако ведешь ты себя именно так.

– Это часть системы моих верований.

– Часть системы твоих верований, которую ты хочешь доказать через меня.

Так резко Меер еще никогда не говорила с отцом – ни на эту, ни на какую-либо другую тему. Причиной тому стали события последних двух суток.

– Меер, милая моя, ты всегда воспринимала это шиворот-навыворот. До того как ты начала слышать эту музыку, я не был особо религиозным. Да, я искал утерянные иудейские реликвии, но в первую очередь я был антикваром. По большим религиозным праздникам ходил в синагогу, но в основном потому что так принято, из уважения к своему прошлому. Я и не думал изучать Каббалу. Даже не знал, какое большое значение имеет концепция перевоплощения для иудаизма. Все это я узнал только после того, как у тебя начались проблемы.

– Значит, все это ты делал ради меня? – В голосе Меер прозвучал неприкрытый сарказм, о чем она тотчас же пожалела.

– Для того, чтобы понять, как тебе помочь.

– Не сомневаюсь, что ты успокаиваешь себя такими доводами.

– Ты случайно не видела фильм «Вспомнить все» с Арнольдом Шварценеггером?

Меер удивленно посмотрела на отца.

– Нет.

– Герой Шварценеггера не может доверять своим воспоминаниям – не может определить, что в них правда, а что ложь. Когда его спрашивают, что он хочет, он отвечает: «Вспомнить», а на вопрос «зачем» говорит: «Чтобы снова стать самим собой». Только этого я и хочу для тебя. Чтобы ты вспомнила, чтобы снова стала самой собой, во всех своих воплощениях.

Несколько минут они ехали молча, затем Джереми свернул на Пратерштрассе, и Меер обратила внимание на знакомые надписи на иврите на некоторых зданиях. Именно сюда она забрела в субботу вечером.

– Куда мы попали?

– Это старое еврейское гетто. Его восстановили евреи, вернувшиеся в Вену, – сказал Джереми, сворачивая с главной улицы в узкий переулок. Взглянув на дочь, он спросил: – А что?

– Ничего, все в порядке.

Джереми въехал на стоянку. Не дожидаясь отца, Меер вышла из машины, повернула направо и уверенно направилась вперед.

– Ты же не знаешь, куда… – начал было Джереми, торопясь следом за ней.

Он нагнал дочь как раз в тот момент, когда она остановилась перед невзрачным зданием по адресу Энгертштрассе, 122.

– Откуда тебе известно, что мы шли именно сюда?