Текст книги "Меморист"

Автор книги: М. Дж. Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

ГЛАВА 28

Вена, Австрия

14 октября 1814 года

– Пальцы у вас работают слишком медленно. Попробуйте еще раз. Двигайтесь быстрее, словно вас подгоняет ветер. – Голос Бетховена звучал чересчур громко – композитор слышал себя слишком плохо и не мог его модулировать.

Марго постаралась сосредоточиться… однако она теперь постоянно думала о том, чем занималась – насколько это ужасно и насколько необходимо. Удался ли ее замысел? Доверяет ли ей Бетховен? Как дела у Каспара – ему лучше или хуже? Марго казалось, что она ни разу не дышала полной грудью с тех пор, как Каспар уехал, вот уже девять месяцев назад.

– Вот так гораздо лучше. Но попробуйте снова. Еще быстрее. Почувствуйте больше ветра.

Марго начала перебирать пальцами быстрее. Еще быстрее. И, наконец, стала творить музыку. Не было ничего хорошего в том, что она обнаружила страсть к роялю в процессе коварного обмана.

Закончив, Марго оторвала взгляд от клавиатуры и увидела, что Бетховен одобрительно кивает.

– Да, да. Просто поразительно, как быстро вы все схватываете. Красота и талант. Вы счастливы вдвойне – как и я, имея такую ученицу.

Его заигрывания были настолько чистосердечными, что Марго была обезоружена.

– Благодарю вас, – сказала она, памятуя смотреть Бетховену в лицо, чтобы он мог читать по губам.

– А ваш супруг… ему выпало еще большее счастье.

Тронутая и искренне признательная, Марго накрыла руку композитора ладонью.

– Я часто размышлял о том, чего лишился, так никогда и не женившись. Но, от каких бы удовольствий я ни отказался, это дало мне больше времени на более благородные деяния. – В голосе Бетховена прозвучала гордость, но также эхо одиночества, и Марго не стала убирать руку.

После того как Рудольф Толлер признался, что отдал Бетховену флейту, по закону принадлежащую Марго, в надежде, что композитор раскроет тайну древней музыки, спрятанную в инструменте, майор Арчер Уэллс разработал хитроумный план.

Марго предстояло брать уроки фортепиано у маэстро, что позволило бы ей бывать у него дома и дало бы возможность похитить флейту, как только Бетховен разгадает ее тайну. После этого Арчер должен выкупить инструмент для семейства Ротшильдов, с которым он уже связался. Ротшильды так жаждали получить в свои руки эту музейную редкость, что предложили за него сумму, способную покрыть все расходы на снаряжение экспедиции по поискам Каспара.

Но все зависело от того, согласится ли Бетховен взять Марго в ученицы, и это ее очень беспокоило.

– Марго, ну разве он сможет вам отказать? Разве вам сможет отказать хотя бы один мужчина? – заигрывая, спрашивал Арчер.

Этот комплимент заставил женщину вспомнить о Каспаре, снова ощутить щекочущее прикосновение его дыхания, когда он нашептывал ей на ухо во время того последнего раза, когда они вместе были в опере: «Ты здесь самая красивая женщина, тебе это известно?»

Вожделенно задержав взгляд на откровенном вырезе платья, британский майор продолжал:

– Бетховен обожает очаровательных учениц. Особенно если те приходят с деньгами. С июля он потерял двух из трех своих благодетелей. Сначала князя Лобковитца, у которого начались финансовые трудности, а затем князя Кински, умершего после падения с лошади.

Протянув руку, Арчер провел в воздухе линию, повторяющую изгибы тела Марго вдоль линии декольте.

Она могла вытерпеть и это. Ради Каспара. Ради Каспара – все, что угодно. В то время как другие женщины меняли мужчин как наряды, Марго могла думать только о том, как передвинуть все горы Индии, чтобы разыскать своего супруга и вернуть его домой. А для этого ей были нужны майор Арчер и деньги, предложенные Ротшильдами за флейту и скрытую в ней музыку.

Часовой урок закончился, и Марго предложила перекусить – она повадилась приносить на занятия любимые лакомства композитора: хорошее вино, сыр, фрукты и свежий хлеб.

– Сначала вино, – сказал Бетховен. – И принесите его сюда, я хочу исполнить для вас отрывок из своей новой симфонии.

Марго поставила на рояль полный бокал. Ее не переставала поражать неряшливость композитора, который ел и пил где угодно, только не за столом, оставляя стаканы и тарелки на скамье, под ней и даже на крышке рояля. Даже ночной горшок иногда стоял у всех на виду. Но каким бы неприличным ни было поведение Бетховена, его музыка заставляла забывать все то низменное и приземленное, чем он страдал. Она поднимала его над всеми людьми.

Взяв бокал с вином в левую руку, Бетховен правой прошелся по клавишам. Жадно осушив бокал, он поставил его на рояль и стал играть обеими руками. Его музыка одновременно парила ввысь и опускалась к земле, ласкала, утешала и возбуждала, и Марго зачарованно слушала.

Закончив играть, композитор уставился на свои руки, лежащие на клавиатуре, и заговорил, не глядя на Марго:

– Жизнь для меня стала чуточку ярче с тех пор, как я соприкоснулся с вами. Полагаю, вы понятия не имеете, каким печальным, каким бесконечно унылым было мое существование на протяжении последних двух лет. Моя глухота, подобно привидению, везде появляется впереди меня, поэтому мне приходится чураться общества и изображать из себя мизантропа, хотя, надеюсь, вы уже имели возможность убедиться, что от природы я совсем другой.

– Ваши слова для меня большая честь. Я даже не могу вам это передать…

Бетховен ее не услышал, поэтому Марго взяла его за подбородок и подняла лицо к себе, чтобы он видел ее губы, и повторила свои слова. Маэстро улыбнулся, и Марго почувствовала, что ее план увенчается успехом.

– Быть может, нам чего-нибудь поесть? – спросил Бетховен, внезапно наполняясь энергией.

Направляясь к столу, Марго остановилась у окна и, выглянув на улицу, заметила человека, стоявшего в тени дверного проема дома напротив. Даже в профиль острый нос и покатые плечи показались знакомыми. Отступив на шаг назад, чтобы человек не заметил ее, даже если поднимет взгляд, молодая женщина всмотрелась в сгущающиеся сумерки. Неужели это действительно партнер ее супруга? Тут мужчина повернулся, и Марго увидела ввалившиеся щеки и мертвые глаза Толлера. Каким образом он проведал о ее плане?

На самом деле выяснить это было не так уж и трудно. Министры иностранных дел пяти великих держав со своими подручными собрались в Вене, чтобы определить будущее Европы; каждый из них панически боялся остальных, и шпионаж стал таким же национальным видом времяпровождения, как и вальс. Следили все: лакеи, дворецкие, горничные и кучера. Мусор продавался за бешеные деньги ради обрывков бумаги, которые можно было обнаружить среди картофельной шелухи и обглоданных костей. За список закупок съестных припасов для русской делегации выкладывали больше, чем за серебряный столовый сервиз, в надежде на то, что на самом деле это зашифрованное послание.

Толлер без труда мог нанять соглядатая, наблюдавшего за всеми передвижениями Марго так, что она даже не подозревала бы о его существовании. Улицы города запружены толпами. По вечерам у нее в салоне собирается столько народа. Но сможет ли она выполнить свою задачу под бдительным оком Толлера? Или же ее план обречен на провал?

Когда Марго накрывала на стол, руки у нее так тряслись, что она выронила нож. Она подняла взгляд. В последнее время со слухом у Бетховена стало немного лучше, и он все заметил. Композитор вопросительно посмотрел на женщину, но она лишь пожала плечами. Быть может, ей следовало бы просто открыть ему всю правду и предложить заплатить больше, чем обещал за разгадку мелодии Толлер? Согласятся ли Ротшильды выложить за флейту столько, что этого хватило бы на выплату суммы, обещанной Обществом памяти, и еще осталось бы на снаряжение экспедиции в Индию?

Марго освободила стул для себя, а затем для Бетховена. Снимая со спинки второго стула сюртук композитора, она прикоснулась к грубой шерстяной ткани и заметила, как же он изношен: протертые манжеты, оторванные пуговицы.

– Вам нужно купить себе новый сюртук.

– У меня есть другой. Но когда я выхожу гулять и не хочу, чтобы меня тревожили, я надеваю старый сюртук и шляпу с широкими полями, чтобы скрыть лицо. Переодевшись бедняком, я могу наблюдать сам, не опасаясь чужих взглядов, и передо мной открывается весь мир.

Быть может, ей следует сегодня на вечер одолжить сюртук и шляпу, чтобы Толлер не заметил, как она выйдет из дома. Попробовать стоило. Во время полных опасностей путешествий Каспар заставлял ее переодеваться юношей, и Марго научилась хорошо копировать мужскую походку.

Последним предметом, лежавшим на стуле, была бежевая замшевая рубашка. Когда женщина прикоснулась к тонкой коже, ее взгляду открылось сокровище, как она надеялась, оно должно было стать ключом к спасению ее супруга, ее личной «чашей Грааля».

Выйдя замуж за Каспара, Марго обнаружила, что перед ней открылась редчайшая возможность прикоснуться к тем знаниям, доступ к которым имели одни только мужчины. Обучаясь вместе с Каспаром, читая книги, изучаемые мужем, Марго заразилась его интересом к культуре других стран, их легендам и мифологии. Вместе с супругом она мечтала о поисках сокровищ, погребенных в заброшенных городах, об ушедших цивилизациях, но больше всего ей хотелось найти один из легендарных утерянных «инструментов памяти».

За двенадцать лет супружеской жизни Каспар совершил семь путешествий в Индию, вылившихся ему в кругленькую сумму: на это ушло все приданое Марго и все наследство самого Каспара, и они остались чуть ли не нищими. Но ее муж был уверен, что каждая следующая экспедиция подводит его все ближе к цели. Он жил ради того, чтобы разыскать один из «инструментов памяти»; а теперь он или погиб, добывая эту флейту, или погибнет, если его жена не сможет воспользоваться ею, чтобы его спасти.

Бетховен приблизился к Марго, чтобы посмотреть, что так сильно привлекло ее внимание.

– А, я должен хранить это подальше от пытливых глаз, – сказал он, беря флейту.

– Нет, пожалуйста! Я знаю, что это такое… – прошептала Марго, давая выход благоговейному восхищению, облегчению и восторгу, забыв о том, что Бетховен не сможет ее услышать.

– Что? Что вы сказали?

Какой хрупкой и простой выглядела эта флейта! Она была на вид такой старой и хлипкой, что, казалось, могла рассыпаться от одного только случайного дуновения воздуха. Всего шесть дюймов в длину и меньше двух дюймов в поперечнике, грубо обработанная, чуть изогнутая, с семью отверстиями посредине, расположенными на равном расстоянии друг от друга. И всю ее поверхность покрывала резьба. Каспар упомянул в своем последнем письме об этих странных узорах, даже срисовал некоторые из них, но Марго не ожидала увидеть такую затейливую вязь.

– Что вы сказали? – снова повторил Бетховен.

Марго подняла взгляд.

– Каспар сказал, что этой флейте тысячи лет… возможно, она даже старше Библии… Ее находка стала зенитом его карьеры. Вам известно, для какой цели предположительно использовался этот инструмент?

– Да, герр Толлер объяснил, что музыка флейты якобы вызывает воспоминания из прошлой жизни. – Покачав головой, Бетховен провел указательным пальцем по запутанным линиям и завиткам. – Только представьте себе! Эта мысль уже давно захватила меня, и я читал переводы древних рукописей, привезенных из Индии.

– И вы раскрыли, какая мелодия спрятана в этой флейте?

Если Бетховен ответит «да», всему ее притворству наступит конец, и можно будет снаряжать экспедицию на поиски Каспара. Наконец.

– Почему-то считается, что это должно у меня получиться. – Нахмурившись, Бетховен посмотрел на флейту, и у него на лице появилось выражение недовольства. – Но я еще даже не нашел отправной точки, от которой можно было бы начинать разбирать эти надписи. Вы даже представить себе не можете, сколько раз меня охватывало непреодолимое желание схватить эту чертову штуковину и швырнуть ее о стену – она такая хрупкая, что, можно не сомневаться, разлетится на мелкие куски, но, по крайней мере, перестанет меня терзать, насмехаться надо мной. Делать из меня дурака.

Арчер дал ясно понять, что Ротшильды заплатят за флейту только в том случае, если вместе с ней получат и мелодию. Сам по себе инструмент не имел для них никакой цены. Прилежные последователи Каббалы, они горели желанием заглянуть в свои прошлые жизни. От Марго не укрылась горькая ирония происходящего: поставив эту задачу, Ротшильды толкали ее нарушить одну из десяти заповедей, чтобы самим еще больше укрепиться в своих религиозных убеждениях.

– Ваш супруг верил во все это?

– Однажды он сказал мне, что, быть может, в прошлой жизни сам спрятал «инструменты памяти», и теперь ему нужно лишь вспомнить, куда он их положил. Не знаю, смеялся он надо мной или нет, но он, безусловно, верил в то, что найти их определено ему судьбой. – Марго со стыдом поймала себя на том, что у нее на глазах навернулись непрошеные слезы.

Шагнув к ней, маэстро неловко прикоснулся к ее плечу.

– Это ужасно – потерять любимого человека.

Марго молча кивнула.

– Флейта по праву принадлежит вам, не так ли?

«Да! – захотелось крикнуть ей. – Да, и было бы гораздо проще, если бы вы, когда придет время, сами отдали мне флейту, не вынуждая красть ее». Однако она снова промолчала, ограничившись кивком.

– Наверное, вам хочется подержать ее в руках. Это позволит вам почувствовать себя ближе к человеку, чье сердце по-прежнему находится в вашем сердце.

Бетховен протянул инструмент.

Подобно многим женщинам своего круга, в детстве Марго обучалась игре на фортепиано, однако она не испытывала склонности к музыке, и занятия были для нее мучительной обязанностью. Но только сейчас, обвив пальцами трубочку из побелевшей от времени кости, Марго почувствовала, как ее охватила дрожь. Впервые за тридцать пять лет своей жизни у нее в голове зазвучала музыка, исходящая откуда-то изнутри, по своей собственной воле, никогда она не смогла бы сочинить такую, но каким-то образом эта мелодия уже звучала в самых потаенных глубинах ее сознания. Эти звуки были одновременно прекрасны и зловещи. Марго хотелось выделить их, запомнить, рассказать о них Бетховену, но когда она попыталась ухватить мелодию и ритм, музыка исчезла.

– Вы выглядите так, словно увидели призрака, – заметил Бетховен.

Взяв бутылку, он, как это с ним бывало, приложился прямо к горлышку.

– Нет, не увидела.

Заметив выражение ее лица, композитор застыл, полностью переключив на нее свое внимание.

– Я услышала призрака.

ГЛАВА 29

Вена, Австрия

Понедельник, 28 апреля, 10.15

На следующее утро перед художественным салоном «Доротеум» выстроилась длинная извивающаяся очередь из потенциальных покупателей и просто любопытных, желающих увидеть своими глазами «Бетховенскую шкатулку с играми», как окрестила ее пресса. Вооруженным охранникам в форме с трудом удавалось поддерживать порядок. Меер назвала себя одному из охранников, и ее пропустили прямо внутрь, не заставляя ждать в очереди, что явилось большим облегчением, потому что после второй бессонной ночи подряд накопившаяся усталость давала себя знать. Меер чувствовала себя плохо. Чувствовала себя кем-то чужим. Одеваясь, она взглянула в зеркало и увидела совершенно незнакомого человека. Ее ничего не связывало с той женщиной, которая смотрела на нее затравленным, проникнутым болью взглядом. Но только Логан знала, что нельзя чувствовать отчаяние и скорбь женщины, жившей больше двухсот лет назад.

В вестибюле было полно народа, и Меер пришлось проталкиваться сквозь толпу.

– Охранникам на улице сообщат твое имя, а я буду ждать тебя в главном демонстрационном зале, – сказал ей вчера вечером по телефону отец, позвонивший из Швейцарии.

Ему пришлось задержаться в Женеве, потому что, к его прискорбию, доктор Сметтеринг скончался в больнице. Теперь полиция расследовала уже два убийства.

Меер обходила вокруг кресел, кушеток, комодов и столов, заставленных мелкими произведениями искусства, силясь разглядеть над толпой голову отца. В детстве его внушительные габариты были гарантией того, что она никогда не потеряется. По крайней мере, не потеряется в реальной жизни; даже со своим ростом отец не мог вызволить ее из той пучины, куда она регулярно проваливалась.

Наконец девушка нашла Джереми Логана. Он стоял перед витриной и, изящно жестикулируя, рассказывал что-то обступившим его людям, жадно ловившим каждое его слово. Волосы у него поседели еще больше по сравнению с тем, что помнила Меер, а под глазами темнели черные мешки. Ей пришлось вспоминать, сколько же ему лет. Шестьдесят шесть? Нет, отец был на год старше. Меер ощутила в глубине груди комок тревоги. Ее мать умерла, не дожив и до шестидесяти. Но у отца отменное здоровье. Естественно, он выглядит уставшим… последние сорок восемь часов явились для него одним сплошным испытанием.

Меер отошла к стене, не желая подходить к отцу, когда вокруг него толпились люди, и впервые смотреть на шкатулку в присутствии десятков посторонних. Но впервые ли?

Эйнштейн как-то сказал, что, на его взгляд, возможно одновременно находиться в двух пространствах, но в различных измерениях. Эти слова приводил отец Меер в качестве ее возражений относительно перевоплощения. Тогда это ее нисколько не поколебало, несмотря на то что великий ученый, любивший музыку, игравший на скрипке и тонко воспринимавший чудеса вселенной, был одним из ее кумиров.

Однако сейчас Меер заново задумалась над этой концепцией. С тех самых пор как она вытерла ноги о несуществующий коврик, но который она видела так же отчетливо, как и свои собственные ноги, в ее представлениях о ложных воспоминаниях появилась первая трещина. Всех знаний Меер о человеческой памяти и действительности не хватало, чтобы объяснить одно это простое действие.

Следует ли из теории Эйнштейна также и то, что возможна передача сознания от одного материального объекта к другому? От человека, находящегося в одной временной зоне, к человеку в другой временной зоне?

– Привет. – Приблизившись к Меер сзади, Себастьян кивнул на витрину, перед которой читал лекцию Джереми Логан. – Вы ее уже видели?

– Я не знала, что вы сегодня будете здесь, – сказала Меер, испытывая странную смесь радости и беспокойства.

– Репетиция у нас только вечером, и я не мог упустить возможность воочию увидеть реликвию, принадлежавшую Бетховену.

– Судя по всему, вы в этом не одиноки, – улыбнулась Меер, указывая на толпу.

– Это очень значительная находка. Так что всем любопытно. Особенно если учесть, что тут замешана Антония Брентано. Речь идет уже не только о музыке, но и о любви. – Он одарил Меер теплой улыбкой, которая, как это ни странно, ее встревожила.

– Пока я не забыл… – Сунув руку в карман, Себастьян достал маленький белый конверт. – Это пригласительные билеты на закрытый концерт, который состоится в четверг вечером. Мне бы хотелось, чтобы вы с отцом пришли. Раз уж вы здесь, вам нужно хотя бы раз увидеть Вену во всей ее красе. Это поразительное зрелище.

– Благодарю вас за приглашение. А что это за событие?

– Гала-концерт по случаю завершения работы конференции международной ассоциации фирм, занимающихся проблемами безопасности. На нем будут также присутствовать высшие государственные служащие со всего мира.

Взяв конверт, Меер убрала его в сумочку.

– Вам с отцом надо будет предварительно заехать в концертный зал, чтобы сфотографироваться и предъявить паспорта. Это необходимо для активации билетов. Меры безопасности на концерте просто неслыханные.

– Что вы будете исполнять?

– «Героическую» симфонию Бетховена.

– Значит, в третьей части у вас будет соло?

Себастьян кивнул.

– Мой отец очень любит эту симфонию, он будет в восторге.

– Он уже знает о том, что вы здесь?

Меер собиралась было сказать, что ей хотелось бы увидеть шкатулку без толпы вокруг, но промолчала, побоявшись, что Себастьян ее не поймет. Потом она испугалась, что он, наоборот, поймет ее слишком хорошо, а эта мысль вселила в нее еще большую тревогу. Вдруг она услышала, как ее окликают по имени.

– Меер, дорогая моя, извини!

Отец сгреб ее в объятия. Она ощутила щекой знакомое прикосновение кашемирового свитера, почувствовала неизменный запах одеколона с ароматом вербены. Прижимаясь к отцу, Меер подумала: он утешает ее или ищет утешения сам?

Повернувшись к Себастьяну, отец сердечно пожал ему руку.

– Какое же это было утешение – сознавать, что вы позаботились о моей дочери. Огромное вам спасибо!

– Ну что вы. Примите мои сочувствия в связи со смертью вашего друга и вашей домработницы.

– Две совершенно бессмысленные смерти. – Джереми покачал головой. – Похороны Рут сегодня днем. Карла кремируют. – Взглянув на часы, он нахмурился. – Уже кремировали. Обоих нет в живых, и ради чего все это?

Джереми умолк, не обращая внимания на царящую вокруг какофонию. У Меер мелькнула мысль, что он мысленно читает молитву. Как и ее мать, она всегда поражалась, когда ей на мгновение открывалась вся глубина религиозности отца. Это никак не стыковалось с образом бесстрашного искателя приключений, отправлявшегося в далекие страны, проникавшего через подземный ход за «железный занавес», когда тот еще существовал, бывавшего под пулями и разыскивающего пропавшие сокровища. Однако сегодня отец выглядел самым обыкновенным человеком, даже слабым. Человеком, которому нужно почерпнуть силы в вере.

– Я хочу быть на похоронах Рут вместе с тобой, – сказала Меер.

Джереми печально улыбнулся.

– Спасибо, моя милая, но в этом нет необходимости.

– У нас сегодня вечером репетиция, а то и я бы…

Джереми не дал ему договорить.

– Не надо ничего объяснять, Себастьян. Вы и так уже сделали более чем достаточно. – Выпрямившись, он расправил плечи, словно стряхивая с себя меланхолию, и Меер снова увидела перед собой того сильного человека, которого помнила. – А теперь, – повернулся Джереми к дочери, – готова ли ты увидеть свою шкатулку?

Проводя дочь через толпу, Джереми объяснил, что предстоящий аукцион считался второстепенным, однако после находки письма Бетховена и ограбления средства массовой информации раздули его в сенсацию.

– Я распорядился усилить меры безопасности и перенес сами торги в более просторное помещение. Аукцион должен состояться послезавтра. Надо было бы и предварительный просмотр устроить в другом месте.

Обнаружив, что перед витриной собралась небольшая группа, Джереми быстро расчистил свободное место для Меер и Себастьяна, пропуская их к самому столу.

Выставленная за стеклом сверкающая деревянная шкатулка была открыта, и внутри были видны покрытые бархатом отделения с наборами для различных игр и колодами карт. Зеркало также позволяло рассмотреть резную крышку. Меер сосредоточила взгляд на том, что увидела в зеркале: на серебряном овале с затейливыми узорами, цветами, птицами и инициалом «В».

Да, она видела все это в кабинете Малахая на фотографии из каталога, но тогда это была плоская копия, а не трехмерное воплощение ее фантазий. Меер пристально смотрела на настоящую шкатулку, надеясь вспомнить, когда она ее уже видела. Не в какой-то прошлой жизни, как утверждали ее отец и Малахай, а в некий предыдущий момент своей собственной жизни.

Однако у нее в памяти ничего не всплывало. Девушка лишь обратила внимание на то, что игральные карты похожи на колоду из коллекции Малахая. В детстве она, придя на прием, сразу же просила карты и играла с ними на протяжении всего сеанса. Она даже придумала какую-то особую игру. Но какую?

Достав кольцо, увешенное ключами, Джереми отпер одним из них витрину.

– Давай отнесем шкатулку в индивидуальную просмотровую комнату, чтобы ты могла полюбоваться ей в одиночестве.

Когда отец достал шкатулку, Меер шагнула к нему и, словно в трансе, взяла колоду карт и начала их перебирать. Не обращая внимания на окружающих, она сосредоточилась на твердых прямоугольных кусках картона в руках, считая карты червовой масти, убеждаясь, что все они на месте и ни одна карта не повторяется. Это была та самая игра, в которую она забавлялась с картами Малахая.

– Меер, подожди, сейчас мы пройдем в отдельную комнату, – попытался остановить ее отец.

Вдруг завороженное мгновение разорвал громкий, настойчивый звонок.

– Was ist das? [19]19
  Что это такое? (нем.)


[Закрыть]– спросила Меер отца, напуганная шумом, даже не сознавая, что говорит на незнакомом языке.

– Пожарная сигнализация, – перекрывая шум, прокричал Джереми. – Вероятно, какой-то сбой. Такое бывает…

Внезапно быстро повалил дым: клубящиеся облака, поднимавшиеся вверх, расходились в стороны, тянулись к Меер. Ко всем троим. Сигнализация продолжала пронзительно звенеть. Джереми закашлял. Меер почувствовала резь в глазах. Затем и она закашляла. Совершенно неожиданно на глаза навернулись слезы, хлынувшие по щекам. Люди кричали, сигнализация звенела без умолка. В наступившем хаосе кто-то пробежал мимо Меер, оттолкнув ее. Не удержав равновесие, молодая женщина вытянула перед собой руки, пытаясь найти, за что ухватиться, но точки опоры не оказалось, и она упала, ударившись плечом об угол витрины. Острая боль разлилась по всему ее телу, и в сочетании с едким густым дымом это заставило Меер поперхнуться.

Понимая, что ей может достаться, она сейчас больше не думала об этом… нужно спасти шкатулку… нужно встать, найти ее и спасти от огня. Пошарив вслепую, Меер нащупала край стола и схватилась за него, ожидая почувствовать обжигающий жар, однако он оказался холодным. Как такое может быть, если здесь бушует пожар?

Только тут до Меер дошло, что никакого жара нет, как нет и запаха горелого. У нее не было времени, чтобы пытаться в этом разобраться. Сейчас главным было спасти шкатулку, поскольку Меер была уверена, что в ней хранится ключ к разгадке того, где находится «флейта памяти», а она ей нужна, чтобы спасти своего супруга. Где-то далеко Каспар, больной и одинокий, надеется на нее. Сунув руки в витрину, она попробовала нащупать ларец. Справа. Затем слева. Стеклянный ящик не такой уж и большой. Но в нем ничего не было.

Ветер и дождь шумели так сильно, но она слышала, как ей кричит какой-то мужчина, просит ее остановиться. Однако она не могла. Ее лошадь откликнулась на поводья и пустилась галопом. Лес здесь очень густой, и мужчине будет нелегко ее преследовать. Он блестящий наездник, но у нее было одно преимущество: несмотря на грозу, она знала этот лес, а он не знал. Но тут прогремел раскатистый выстрел.

Нет, это не выстрел, а только пожарная сигнализация. Что происходит? Дым начинал рассеиваться, но глаза у нее по-прежнему горели, и она не могла отчетливо видеть. Затем, наконец, контуры и формы стали превращаться в людей и предметы обстановки. Предметы обстановки? Люди? Но где же лес? Она ведь мчалась верхом по лесу, пытаясь уйти от жуткой, неминуемой опасности, пытаясь спасти шкатулку.

– С тобой все в порядке?

Это был ее отец, помогающий ей встать. Его лицо было мокрым от слез.

– Шкатулка у тебя? – крикнула она, перекрывая шум.

Прежде чем отец успел ответить, один из охранников с громким криком бросился к двери. Лицо у него тоже было багрово-красным, по щекам ручьями текли слезы. С каждой секундой дым все больше редел, открывая других охранников, которые помогали подняться на ноги тем, кто упал, и выводили их из помещения. Повсюду валялись опрокинутые предметы мебели, на полу были разбросаны сломанные произведения искусства.

– Что они говорят? – крикнула Меер, обращаясь к Себастьяну, находившемуся справа от ее отца. Даже ей самой собственный голос показался истеричным.

– Никакого пожара не было, это слезоточивый газ, – ответил Джереми. – Это… все это… несомненно, это было сделано, чтобы отвлечь внимание.

Меер схватила отца за руку.

– Что случилось со шкатулкой?

– Она исчезла.