Текст книги "Соседи"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Они прожили вместе без малого восемь лет, Аде исполнилось уже сорок, и временами, особенно по утрам, она выглядела пожилой, очень усталой. Но она не сокрушалась, бегло окидывала себя в зеркале взглядом, иногда говорила философски спокойно:

– Всему свое время...

Наскоро кивала Громову и неслась в профилакторий, там ее постоянно ждали неотложные дела: то надо было выбить диетическое питание язвенникам, то получить новую мебель, то хлопотать о штатной единице, которой не хватало для полного счастья, – диетсестру, или фтизиатра, или врача-специалиста по лечебной физкультуре.

Много позднее, когда они уже были в разводе с Адой, Громову припомнился один случайный разговор. Дарья Федоровна, которую Ада особенно часто и охотно честила, сказала ему однажды после особенно яростного Адиного разноса:

– Эх, Илья Александрович! А ведь вы прогадали, голубчик!

– Чем прогадал? – не понял Громов.

– Тем, что на нашей Адочке женились, – выпалила прямехонько ему в лицо толстуха. – На таких, прямо скажу, не женятся.

– Вот еще, – возмутился Громов. – Почему на таких не женятся?

– Потому, что она больше о себе, чем о муже да о семье думает, – отрезала Дарья Федоровна. – Потому и детей не стала заводить, эгоистка стопроцентная.

Громов только усмехнулся в ответ. Что с нее взять?

Не спорить же с нею, в конце концов.

Но когда спустя примерно семь лет Ада заявила ему, что он ей мешает, он вдруг вспомнил слова, сказанные как-то толстой кастеляншей.

– Ты стоишь у меня на дороге, – откровенно сказала Ада. – И мне приходится приспосабливаться к тебе.

– А по-моему, брак – это всегда в какой-то степени приспосабливание друг к другу, – сказал он.

Ада пренебрежительно пожала плечами:

– Пусть так. Тогда тем более все это не для меня.

После профилактория она уходила в библиотеку, целые вечера проводила там за книгами, готовилась к защите кандидатской. Иной раз даже жаловалась Громову:

– Я опоздала со своей диссертацией лет на десять. Мне бы теперь в пору докторскую защищать.

Как-то он сказал ей:

– А ты, видать, честолюбива сверх меры.

Она спокойно согласилась:

– Да, наверно, так оно и есть. Ну и что в том такого?

Расстались они довольно миролюбиво. Ада даже шутила напоследок:

– В плохих романах обычно пишут: «Они оставались друзьями...»

– Пусть так и будет в жизни, – предложил Громов.

На заводе ему дали квартиру, он отдал ее Аде, сам переехал в общежитие.

К нему хорошо относились, в общежитии все устроилось так, что ему сумели предоставить маленькую, но отдельную комнату. И он жил в этой комнате вплоть до того самого дня, когда познакомился с Эрной Генриховной.

...Он обернулся к Эрне.

– Странно как-то все получилось.

– Что странно?

– Я полагал, что больше уже никогда не женюсь.

– А разве ты женился?

– Буду жениться.

– На ком? – спросила Эрна, предвкушая ответ и в то же время страшась его.

– На тебе, ясное дело.

– А если я не пойду?

– Пойдешь, – уверенно сказал Громов. – Я тебя очень и очень буду просить, и ты согласишься, в конце концов...

Она посмотрела на него.

– Скажи, неужели за все эти годы у тебя не было ни одной женщины?

– Почему не было? Были, – ответил он. – Не хочу врать, были женщины, и даже совсем неплохие. Но меня удивляет другое.

– Что же именно?

– Я ни на ком не хотел жениться. Ни на одной из них, впрочем, их было не так уж много, но у меня даже и мысли такой никогда не возникало. Веришь?

– В общем, да.

– А на тебе хочу жениться.

– Почему на мне хочешь?

– Хочу, и все тут. А почему это тебя до такой степени интересует?

– А почему это не должно меня интересовать?

– Потому что это аксиома, не требующая доказательств. А вот если бы твой мыслительный аппарат был покрепче, ты бы стала интересоваться куда более значительными вещами.

– Например, какими? – спросила Эрна. Она чувствовала себя немного задетой словами Ильи.

– Например? Примеров сколько угодно. Ответь мне, пожалуйста, на самом ли деле существовал граф Калиостро? Какая звезда в небе должна погаснуть первой? А как обстоит дело с Николаем Первым? Помер ли своей смертью или покончил жизнь самоубийством? А что касается Александра Первого, то не ушел ли он шататься по городам и весям под именем некоего старца Кузьмича? Кто точно убил президента Кеннеди? Кому это было выгодно, как думаешь?

– Пошел-поехал, – сказала Эрна.

– А что? Если хочешь, вот они налицо, неразрешенные загадки, которые так и остались загадками для многих и многих поколений...

Он огляделся вокруг, потом быстро, крепко прижал к себе Эрну.

– Перестань, – строго остановила она его. – Мы же на улице.

–  А разве я считаю, что мы в Большом театре?

– Мы на улице, – строго повторила она.

– Но никого же нет, разве не видишь?

– Вроде никого, – согласилась она. – Что же из того следует?

Он улыбнулся:

– Следует то, что нас никто не осудит. И очень прошу тебя, перестань спрашивать, почему я хочу на тебе жениться. Даже у ангела в конце концов может терпение лопнуть. Не будешь больше спрашивать? Даешь слово?

Она ответила покорно:

– Даю.

Глава 9. Леля

Гриша приехал, как и обещал, спустя пять дней. Рано утром позвонил Леле:

– Это я, мой дорогой, узнаешь?

– Да, – ответила Леля, – узнаю.

– Как ты? – продолжал спрашивать он. – Все хорошо?

– Все хорошо, – ответила Леля.

– Когда мы увидимся? – спросил он. – Я до того соскучился по тебе. А ты?

– Даже не знаю, что тебе сказать.

– Почему не знаешь?

Он засмеялся. Она представила себе, как блестят сейчас его угольно-черные глаза, он нежно глядит на трубку так, словно перед ним она, Леля...

– Ты скучала? – повторил он свой вопрос. – Скучала по мне?

«Ужасно, – хотелось ответить Леле, – ужасно скучала, все время думала только о тебе, места себе не находила...»

И это была бы чистая правда. Как же она тосковала по нем! И в самом деле, места себе не находила, и думала, думала, думала только лишь о нем.

Но нет, так нельзя говорить! Почему нельзя? Потому что нельзя. Потому что, как бы она ни старалась, ей уже не позабыть той узкоплечей, с усталым лицом, его жены, матери его сына... И еще Леля знала, что жена и сын Гриши будут постоянно здесь, рядом с нею и с Гришей, на расстоянии протянутой руки. И не уйти от них, не скрыться, не позабыть, не пренебречь.

– Я сейчас очень занята, – сказала Леля. – Не могу больше говорить.

С размаху повесила трубку. То-то, должно быть, он разозлился, нет, не то, не разозлился, а удивился: как же это так, почему, что такое?..

Само собой, он позвонил тут же.

Леля не подходила к телефону. Подошла Надежда, сказала:

– Сейчас узнаю.

– Меня? – спросила Леля, стоя на пороге своей комнаты.

Надежда усмехнулась:

– Кого же еще в такую рань?

– Скажите, что я уже ушла.

Надежда пожала плечами. Терпеть не могла лгать, придумывать невесть что. Однако не стала возражать. Сняла трубку, сказала сухо:

– Ее нет дома. – Послушала немного. – Право, не знаю.

Должно быть, он все еще не хотел отпускать ее, все еще не верил ее словам.

– Не знаю, – повторила Надежда, добавила с ледяной вежливостью: – Простите, я тороплюсь...

Повесила трубку и немедленно накинулась на Лелю:

– Очень прошу тебя, займись наконец упорядочением своих романов! Сама придумывай, сколько хочешь, но не вынуждай других, слышишь?

– Я еще не оглохла, – ответила Леля.

Он встретился с нею через час, когда она выходила из дома. Стоял возле подъезда, ждал. Угрюмый, разом постаревший, в знакомом сером пальто, на голове шапка-ушанка.

Увидел ее, недолго раздумывая, рванулся к ней:

– Лелька! Родной мой, что случилось?

– Ничего, – сказала Леля. – Ну что ты в самом деле?

Быстро пошла вперед по улице, и он пошел рядом с ней, не отставая ни на шаг.

Он сказал:

– Постой! Остановись хотя бы на минутку!

Она остановилась. Он посмотрел на нее горячими черными глазами:

– Что случилось? Можешь мне в конце концов объяснить?

– Ничего не случилось, – ответила Леля. Намеренно отводила глаза в сторону, чтобы не встречаться с ним взглядом. Было боязно, вдруг не выдержит, не сумеет побороть себя и все, все станет по-прежнему.

По-прежнему? А как же его жена, поблекшая, невзрачная? Как же его сын, похожий на него, с отцовскими угольно-черными глазами? Куда от них деться? Как позабыть?

Потом Леля подумала: интересно, рассказала ли жена ему о том, что кто-то звонил ей от его имени, вызывал на Белорусский вокзал? Черт бы побрал эту Симочку, она одна во всем виновата! Она все придумала, весь этот дурацкий розыгрыш с посылкой, из-за нее Леля поперлась на вокзал. Леля вздрогнула: вдруг показалось, где-то в толпе мелькнуло лицо жены, ее печальные глаза, чуть полуоткрытые бледные губы.

Что за наваждение, однако! Ведь она для Лели решительно чужая, посторонняя, почему же Леля должна жертвовать своей любовью ради посторонней, чужой женщины и ее сына?

Во имя чего? Зачем?

Гриша продолжал смотреть на Лелю:

– Что же с тобой, говори...

Только сейчас Леля заметила, что они стоят на углу, возле Никитских ворот, их обгоняют и спешат навстречу прохожие, а они стоят и не замечают этот постоянно обтекающий, непрерывный поток.

Что же сказать Грише? Как объяснить все то, что она чувствует, что не дает покоя все эти дни?

Сперва было так: думалось, приедет Гриша, все разом утрясется, образуется, все будет идти, как шло. А все оказалось иначе.

– Пусти меня, – сказала Леля. – Мне пора...

– Сперва ответь мне, – сказал он.

Она поняла, надо сказать что-то очень грубое, резкое, такое, что может сильно уколоть его. Так уколоть, чтобы он отвернулся от нее раз и навсегда!

Что же сказать? Какие отыскать слова, когда ей вовсе не хочется обижать его, когда, напротив, кажется, с какой нежностью она бы приникла к нему, обняла бы его и рассказала обо всем, и он бы успокоил ее. Он умел успокаивать. Умел слушать, выслушает, подумает немного, скажет: «А, ерунда...» И глядишь, недавняя забота, которая казалась непреодолимой, вдруг растаяла словно дым, как не было ее никогда!

Но сейчас-то как раз от него и надо скрыть свою заботу. Однако он нашелся и на этот раз, облегчил ей задачу.

– У тебя появился кто-то другой? – спросил.

Вот-вот, этого и следовало ожидать! И как только она сразу не догадалась? Вот на чем следует играть!

– Да, появился, – сказала она.

– Ты любишь его?

– Люблю.

Он очень громко, чересчур громко засмеялся.

– Как же все быстро произошло, – сказал, – не успел я уехать, всего на неделю, и ты уже готова, влюбилась в кого-то другого!

Леля тоже заставила себя засмеяться.

– И так бывает, разве нет?

– Правда, – сказал Гриша.

– Дашь мне наконец уйти? – спросила Леля.

Он отступил на шаг, потом внезапно схватил ее за руку.

– Лелька, маленькая, ты же врешь, я чувствую, ты врешь с начала до конца!.. Ну как ты не понимаешь, для меня на всем свете сейчас только ты и никто больше!

«Для меня тоже ты, – рвалось с Лелиных губ. – Я думаю о тебе, я скучаю по тебе, я считала часы и дни, отделяющие нас друг от друга, наверное, и больше никогда никого не сумею полюбить так, как люблю тебя...»

– Еще раз прошу, – холодно произнесла она, – иди и оставь меня...

Очень тихо, почти неслышно он спросил:

– Тебе в самом деле хочется, чтобы я ушел?

– В самом деле! – закричала она. – Да, да, да! Хочется, очень хочется, чтобы ты ушел, чтобы мы больше никогда, слышишь, никогда не виделись, и не нужно нам видеться...

Какая-то дама в дорогой шубе, в пышной меховой шапке недоуменно оглянулась на Лелю. И старик, шагавший вслед за дамой, тоже глянул на Лелю.

– Хорошо, – сказал Гриша. – Как хочешь.

Леля отвернулась от него: боялась, еще минута, еще полминуты – и она разрыдается в голос, и обнимет его, и никогда никуда не отпустит...

Она побежала в другую сторону, к Арбату, добежала до особняка, в котором некогда жил Гоголь. Старый дом равнодушно глядел на улицу хорошо протертыми стеклами окон.

А Гриши нигде не было видно, он не шел за ней.

Стало быть, поверил. Не сразу, может быть, не окончательно, но все же поверил.

На миг стало обидно. Выходит, он ее вовсе не любит, выходит, она ему не дорога, если он так легко отказался от нее.

Она поняла: подспудно жила в ней мысль – он не поверит, догонит ее, добьется правды.

Внезапно захотелось увидеть его, сказать прямо в лицо: «Дурачок, как же ты мог поверить?»

И он обрадуется. О, как же он будет счастлив! Черные глаза загорятся, губы раздвинутся в улыбке, как бы наяву она увидела его глаза, щербинку между передними зубами, крохотную родинку на щеке, под глазом.

Нет, нельзя! Ничего не надо говорить, пусть все будет идти так, как идет, пусть!

Она вернулась к своему дому. Гриши не было видно. Она поднялась по лестнице наверх. Мария Артемьевна открыла дверь, глянула на нее, испугалась:

– Что с тобой, доченька?

Леля хотела было с независимым видом пройти мимо, не выдержала, уткнулась носом в ее плечо.

– Что случилось? – спросила Мария Артемьевна.

– Идем в комнату, – сказала Леля.

Они вошли в свою комнату, Мария Артемьевна заперла дверь.

– Теперь никто не войдет, не помешает, – сказала. – Давай, расскажи все.

И Леля рассказала. Все как есть, без утайки.

Глава 10. Валерик

Он ждал ее на лестнице, возле квартиры, вглядывался во всех поднимавшихся по лестнице женщин, не стесняясь, спрашивал:

– Вы Надежда Ивановна?

Ему коротко бросали: «Нет» – и проходили мимо. И только одна, высокая, костистая, мужеподобная, из-под полей панамы выбивались седеющие пряди, в руках кошелка с продуктами, остановилась рядом с ним.

– Тебе какую Надежду Ивановну? Бобрышеву?

– Да, – ответил он. – Это вы и есть Надежда Ивановна?

– Нет, я ее соседка, меня, зовут Эрна Генриховна. Зачем она тебе?

Смуглые щеки его порозовели.

– Ну, не надо, – сказала Эрна Генриховна. – Не хочешь – не говори, я тебя не неволю.

– Я приехал днем и прямо к Надежде Ивановне, – сказал он, – а ее нет. Теперь вот жду ее здесь...

– Идем ко мне, – решительно сказала Эрна Генриховна. – У меня тебе удобнее будет ждать...

Он послушно пошел вслед за ней. Она открыла свою комнату, положила на стул кошелку с продуктами.

– Чаю небось хочешь?

Он осмелел, сказал:

– Я бы и съел что-нибудь, если можно.

– Можно, – сказала она и добавила: – Молодец! Вот так и следует поступать, всегда говори то, что думаешь! Сейчас поставлю чайник...

Она вышла на кухню, а он огляделся вокруг. Какая чистая, ухоженная комната! Нигде ни пылинки, все блестит, а на паркете можно свободно играть в шахматы.

Эрна Генриховна снова вошла в комнату, неся на подносе тарелки с закусками – сыром, колбасой, рубленой селедкой и баночкой майонеза.

Вынула из серванта чашки, расставила их на столе, в середине поставила вазочку с вареньем. Потом принесла чайник, налила в чашки кипяток и заварку.

– Приступим? – спросила.

– Приступим, – откликнулся он, положил себе на тарелку рубленой селедки, полил ее майонезом, а Эрна Генриховна между тем сделала ему два бутерброда с сыром и с колбасой.

– Мне нравится у вас, – сказал он.

– Кстати, как тебя зовут? – спросила она.

– Валерик. Я бы еще выпил чашку...

– Пожалуйста. А что конкретно тебе нравится у меня?

– Прежде всего то, что чувствуется, здесь хозяйничают руки, которые все умеют. Вот хотя бы этот абажур и рамки для картин и подоконники...

– Верно, – воскликнула Эрна Генриховна. – А ты, Валерик, наблюдательный!

Над абажуром летали на невидимых лесках легкие деревянные птички. Это сделал Илюша, сам выпилил птичек, повесил их, и они летали безостановочно от малейшего дуновения воздуха. И рамки для картин он тоже покрасил, покрыл лаком. И подоконник украсил как-то, когда Эрна Генриховна была на дежурстве в больнице, взял и уложил синие и малиновые плитки на подоконник и сказал: «Очень хотелось сделать тебе этот маленький сюрприз...»

Илюша умел решительно все. Сева говорил о нем: «У него руки вставлены так, как полагается...»

В устах Севы подобные слова означали наивысшую похвалу.

– Это не я, – сказала она. – Это мой муж. У него получается все, за что бы он ни брался.

– Он кто, инженер?

– Да, инженер.

– А вы тоже?

– Нет, я врач. Хирург.

– Хирург, – повторил он. – Работаете в больнице?

– Да, в больнице.

Приподняв брови, он вдумчиво оглядел ее.

– Если бы я заболел, я бы вам поверил.

– Вот как, – сказала Эрна Генриховна. – А ты, видать, льстец.

– Нет, я люблю говорить то, что думаю. По-моему, вам можно верить.

– Спасибо в таком случае, – сказала она. Ему было четырнадцать лет. Он был чересчур высокий для своих лет, тонкой кости, светловолосый, с карими глазами. Кого-то напоминал Эрне Генриховне, а кого, никак не могла припомнить.

Она пристально вглядывалась в него, потом отводила глаза в сторону, снова принималась глядеть, вдруг ее осенит. Но нет, никак не могла вспомнить, а между тем с первого же взгляда показалось, что они уже не раз встречались, или так казалось потому, что он напоминал кого-то, хорошо ей известного.

Ей очень хотелось знать, почему он добивался встречи с Надеждой, но она скорее умерла бы, чем разрешила бы себе донимать вопросами кого бы то ни было, пусть даже подростка. Захочет – сам скажет, а она его ни о чем не станет расспрашивать. Господи, да он на Надежду и похож!

В коридоре хлопнула дверь. Эрна Генриховна прислушалась.

– Может быть, это Надежда? Подожди, пойду гляну...

Вернулась в комнату вместе с Надеждой.

– Кто меня спрашивает? – спросила Надежда.

– Я, – ответил Валерик.

Надежда вроде бы нисколько не удивилась.

– В таком случае идем ко мне.

– Идем, – согласился Валерик. Вежливо поблагодарил Эрну Генриховну. – Спасибо вам за то, что приютили меня.

– Если ты останешься до вечера, познакомлю тебя с мужем, – сказала Эрна Генриховна.

– Я останусь, – пообещал он.

Вслед за Надеждой вошел в ее комнату.

– А вот у вас совсем другое дело, – сказал.

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Там очень порядково, очень прибрано.

– А у меня, ты хотел сказать, беспорядок?

– Зато у вас много книг, – уклончиво сказал он. Надежда села на диван.

– Тебя как зовут?

– Валерик.

– Садись, Валерик.

Он сел возле нее.

– Я приехал из Миасса, с Урала.

– Прекрасно, – сказала Надежда. – Ты мог приехать из Клондайка или Типперэри, а при чем здесь, прости меня, я? Какое я имею отношение к Миассу?

– Вы имеете отношение ко мне, – ответил он. – Вы – моя тетя.

И она опять нисколько не удивилась. Тетя так тетя, мало ли сколько у нас у всех родственников, о которых порой даже и не подозреваешь... Сказала невозмутимо, улыбаясь глазами:

– Стало быть, здравствуй, племянник!

– А вы не смейтесь, – сказал Валерик. – Я ведь в самом деле ваш племянник. Сейчас выложу все наши родственные связи.

– Давай выкладывай, – сказала Надежда.

Отец Надежды, который некогда разошелся с ее матерью, тому уже лет тридцать пять, уехал в Миасс, там на окраине города жил его старший брат.

И он остался жить в рабочем поселке, поступил на механический завод начальником цеха, женился на местной жительнице из старинной семьи потомственных уральских рабочих, и она родила ему сына.

– Вот этот самый сын – мой отец, – сказал Валерик. – А вам он брат.

– Ну и как он там, мой брат?

– У папы другая семья, – не сразу ответил Валерик, – у мамы тоже. Папа давно на Север уехал.

– Понятно. И другие дети?

– У папы дочь, а у мамы две. Близнецы.

– А ты, мне думается, не ладишь с отчимом?

– Ненавижу его! – вырвалось у Валерика. – Ненавижу! – Взглянул на Надежду, сказал уже спокойнее: – В общем, я не мог больше жить дома.

– А бабушка осталась с мамой?

– Бабушка в инвалидном доме, – сказал Валерик. – Отчим заставил ее отдать, и мама согласилась, она ни в чем не может отказать мужу, и бабушку отправили под Челябинск, в инвалидный дом.

– Ясно, – сказала Надежда. – Сейчас ты поужинаешь и ляжешь спать, а завтра обо всем подробно потолкуем.

– Ужинать я не буду, – меня накормила ваша соседка, а спать хочу ужасно!

– И у меня глаза слипаются, – сказала Надежда. – Давай ляжем спать, завтра мне надо позднее в институт, можно поспать подольше.

Она постелила ему на раскладушке. Спросила:

– Тебе удобно?

– Великолепно, – сказал он.

– Тогда я потушу свет, или, может быть, ты желаешь почитать перед сном?

– Я желаю только спать, – ответил он.

– Тогда я почитаю, – сказала Надежда. – Я привыкла читать перед сном.

Он не ответил ей. Мгновенно заснул, полуоткрыв рот, лицо безмятежное, умиротворенное.

«А на самом деле, наверно, бесенок», – подумала Надежда. Он понравился ей, но все-таки, как бы там ни было, что прикажете с ним делать? Как поступить?

Кто-то тихонько постучал в дверь.

– Да, – сказала Надежда.

Вошла Эрна Генриховна. Стала на пороге.

– Спит? – кивнула на Валерика. – А я хотела его с Илюшей познакомить. Илюше будет интересно узнать его, он очень занятный и такой развитой для своих лет.

– Спасибо, – сказала Надежда. – Приятно слышать, когда такие вот комплименты говорят пусть не тебе, но все же родне, как-никак племянник.

– Он что, в самом деле родной племянник?

– В самом деле.

– Когда я увидела его, то сразу подумала, кого же он мне напоминает? – сказала Эрна Генриховна. – Никак не могла решить, гляжу на него, определенно на кого-то похож, а на кого? А потом наконец-то вспомнила, он похож на вас, дорогая!

– На меня? – удивилась Надежда. – Хотя саму себя все-таки трудно представить...

– Просто одно лицо, если бы я не знала, что у вас нет детей, я бы подумала, что это ваш сын...

– Да, – помедлив, сказала Надежда. – У меня бы мог быть такой сын. Мог бы быть и постарше.

– Конечно же мог быть, – согласилась Эрна Генриховна. Глянула на Валерика: – Спит без задних ног...

– Устал, должно быть, за день...

– Наверно. Я, как только увидела его, сразу подумала, кого же он мне напоминает? Так и Илюше сказала, как же этот мальчик походит на кого-то, кого я знаю...

– Теперь сразу стало спокойнее и легче на душе? – спросила Надежда.

Эрна Генрнховна с серьезным видом кивнула:

– Верно. Теперь стало спокойнее и легче...

Отец Валерика уехал на Север, на новостройку. Мама уезжать не захотела: какой смысл, говорила, за тыщу верст киселя хлебать, поди знай, что там ждет. Первое время отец слал пространные письма, потом письма были все короче и короче, пока не сократились до открыток к праздникам и маленьким припискам к денежным переводам.

Так в одной из приписок к переводу он и сообщил в один прекрасный день, что женился и ожидает ребенка.

Мама почему-то отнеслась к этой новости спокойно.

– У нас давно все усохло, – сказала она бабушке. – Мне бы даже трудно стало, если б он вернулся, так привыкла без него обходиться.

Валерик тоже отвык от отца, уже давно не тосковал по нему, лишь изредка подступала недолгая грусть, легко, впрочем, проходившая...

А однажды появился тот, кого Валерик с первого же дня назвал хиляком. Вадим Лукич Колбасюк.

Колбасюк работал инспектором райфо, был холост, обладал необычной для мужчины особенностью – умел превосходно готовить.

В рабочем поселке, где почти все знали друг друга, из дома в дом передавались легенды о его несравненном уменье стряпать всевозможные вкусные блюда.

Он прилежно изучил кухни различных народов, у него отменно получались русские пироги на поду, сибирские пельмени, кавказский шашлык и армянская долма, правда, вместо цициматы и тархуна приправленная среднерусской петрушкой, укропом и зеленым луком. Кроме того, он также готовил латышские клопсы – рубленое мясо с яйцом внутри, селедку «под шубой» по-эстонски и французское кисло-сладкое мясо с черносливом и пряностями.

Валерик с первого же дня невзлюбил его. Почему? Он и сам бы не мог ответить. Тут было все – и обида за отца, который теперь уже никогда не вернется обратно, и ревность к матери, и просто еще антипатия к  этому худосочному, невзрачному на вид человеку с беспощадными глазами на костистом лице...

Бабушка тоже, когда появился Вадим Лукич, поняла: это серьезно. Все, что было до него, было преходящим, непостоянным. А этот ходил изо дня в день, разогнав всех остальных поклонников, целеустремленный, сосредоточенный и с каждым днем все больше вживался, все сильнее вбивал себя в еще недавно чужую для него семью. Он уже держал себя как добрый и давний друг. Приходя, первым делом отправлялся на кухню, надевал на себя бабушкин передник и с удовольствием отдавался любимому занятию – начинал стряпать.

Мама поначалу подшучивала над ним, порой шутки ее казались колючими, и потому Валерику думалось: нет, никогда хиляку не суждено перебраться к ним в дом. И бабушка тоже считала, что он чересчур неинтересен, некрасив для мамы.

Но хиляк не обижался ни на какие мамины шутки и продолжал терпеливо и методично являться по вечерам, и мама стала постепенно привыкать к нему. Она уже не подсмеивалась над ним, а, напротив, вместе с ним шла на кухню, подавала ему все, что он просил – муку, соль, перец, лавровый лист, чистила картошку, мыла мясо, шинковала лук и морковь. И с удовольствием ела все, что готовил хиляк, а Валерику кусок в горло не шел.

Славка Большуков, сосед и друг детства, сказал Валерику:

– Вот увидишь, грядет твой новый папа!

– Это мы еще поглядим, – ответил Валерик.

– И глядеть нечего, – уверил Славка. – Оглянуться не успеешь, как он твою мамашу окрутит.

Так и вышло. Однажды днем Валерик только что вернулся домой из школы, мать раньше обычного пришла вместе с хиляком, нарядная, волосы затейливо причесаны, одета в лучшее свое крепдешиновое, с бантом на шее платье.

– Поздравь нас, сынок...

И Валерик сказал:

– Поздравляю...

Потом побежал во двор, дождался бабушку, когда она вернулась из магазина, сразу же выпалил:

– Все-таки она вышла за него!

– Кто, мама? – спросила бабушка.

– Да, за хиляка, – сказал Валерик.

Кошелка, доверху полная картошки, выпала из бабушкиных рук, картофелины раскатились по земле. Валерик поднимал их одну за другой, складывал обратно в кошелку, а бабушка молча стояла возле, обреченно и грустно глядя на его стриженый затылок.

Через неделю была свадьба, самая что ни на есть современная: в городском ресторане, с оркестром.

Хиляк, одетый в черный костюм, казался еще более тощим и костлявым. Мама же выглядела очень мило в новом платье, кримпленовом, белом в красный горох, с красным поясом и красной розой в темно-золотистых волосах.

Бабушка не пошла на свадьбу, сказалась больной. Валерик тоже хотел было не пойти, но мама спросила:

– Неужели ты хочешь испортить мне весь мой праздник?

– Нет, не хочу, – ответил Валерик. Подумал про себя: «Какой это праздник! Горе одно, а никакой не праздник!» Но вслух не сказал ничего, и в самом деле, к чему отравлять маме настроение?

Он явился в ресторан на свадьбу, исправно ел, изредка поглядывал на маму, она была веселая, выглядела счастливой, довольной, и он дивился, неужели ей нравится хиляк? Неужели не тошнит от его холодных губ, когда гости кричат «горько» и он целует ее?

Почему-то Валерику казалось, что губы у хиляка непременно должны быть холодными...

Потом мама стала танцевать с хиляком, они были почти одного роста, он выше ее, может быть, всего лишь сантиметра на полтора.

Кто-то сказал:

– Пусть теперь мать станцует с сыном...

Мама подошла к нему, розовая, растрепавшиеся локоны упали на влажный лоб, веселая. Пригласила, улыбаясь:

– Идем, сын, потанцуем...

– У меня нога болит, – сказал Валерик, и мама сразу погасла, отошла от него.

А ему стало жаль ее, но уже ничего нельзя было поправить, он просто не мог пересилить себя...

Дома бабушка не спала, забралась к нему в светелку – у него была крохотная комнатка под самой крышей, которую все называли светелкой, – спросила:

– Как было, расскажи...

– Чего там рассказывать, – ответил Валерик.

И бабушка не стала больше ни о чем расспрашивать, посидела у него немного, подперев руками голову с редкими седыми волосами, стянутыми на затылке в жиденький пучок.

И он тоже молчал.

А Колбасюк с первого же дня повел себя как хозяин.

С Валериком оставался сух, немногословен, сразу же заявил ему:

– Если тебе не по душе, что твоя мать вышла за меня замуж, я тебя ни держать в доме, ни уговаривать не буду, и не жди! Делай что хочешь, пальцем не шевельну...

Бабушке сказал:

– Имейте в виду, я не люблю кислые лица. У себя в комнате можете кукситься и брюзжать сколько угодно, а на людях, будьте любезны, глядите веселей.

И бабушка перестала сидеть вместе со всеми за столом. Сходит в магазин, приберет в доме, приготовит обед и уйдет к себе. Носа не покажет за весь вечер.

Иногда к ней заходил Валерик, они вместе пили чай, играли в подкидного.

О хиляке и о маме предпочитали не говорить, будто не было их совсем.

Валерик видел, бабушка сильно изменилась, вся как бы истаяла, словно снег под солнышком...

А хиляк с мамой жили припеваючи, ни на что и ни на кого не обращая внимания.

По воскресеньям хиляк надевал фартук и принимался колдовать за кухонным столом – пек пироги и печенье, стряпал затейливые соусы для мяса. На весь дом разливались соблазнительные запахи пряностей и трав, которые он использовал для своей стряпни.

Мама не ходила на работу, она родила двух близнецов, двух девочек – Таню и Наташу – и по целым дням возилась с ними.

Бабушка и Валерик жили словно бы на льдине в этой веселой шумной семье, в которой хиляк с каждым днем забирал все больше власти.

Девочкам исполнилось полтора года, когда хиляк сказал:

– По-моему, надо бы вот что предпринять... – так обычно он начинал все свои предложения. – Надо предпринять вот что – перестроить все в доме, переселить Валерика и бабушку в одну комнату, в его светелку, а за счет бабушкиной спальни значительно расширить детскую.

Бабушка не стала с ним спорить:

– Мне все равно недолго осталось...

Но Валерик возмутился:

– У меня светелка чуть больше скворечника, и тебе, бабушка, трудно будет взбираться по лестнице наверх...

– Ладно, осилю как-нибудь, – сказала бабушка и снова повторила: – Недолго осталось, чего там...

Две кровати не помещались в светелке, Валерик уступил бабушке свой диванчик, сам стелил себе на полу, бабушка не жаловалась, а, напротив, уговаривала Валерика:

– У людей еще хуже бывает, ничего, мы же с тобой свои, вдвоем нам не тесно...

Если бы не бабушка, Валерик перестал бы ходить в школу, порой до того неохота стало сидеть за партой, раскрывать учебники, писать классные сочинения, решать задачи. «К чему? – думал Валерик. – Кому я нужен? Кому какое до меня дело?»

Плевать ему на хиляка, на то, что хиляк не любит его, он и сам терпеть не может хиляка, но мама, мама...

Кажется, еще совсем недавно они вместе ходили по грибы, и она, румяная, повязав темно-золотистые свои волосы косынкой, смеющаяся, обняла его, прижалась горячей щекой к его щеке:

– Сыночек, – сказала. – Ты у меня один-разъединый остался, мы с тобой никогда не расстанемся.

От мамы пахло свежими грибами, пудрой, немного одеколоном, он потерся носом о ее нос, сказал насмешливо:

– Ладно, никогда так никогда.