Текст книги "Соседи"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
– Найду, – ответил Сева, выходя в коридор.
Спустя несколько минут он вошел с палками в руках.
– Нашел лыжи?
– Разумеется, а куда же они денутся?
«Ты забыл, что какой-нибудь час назад сказал мне, что тебя не интересует, куда девались лыжи, что ты охладел к ним. И голос был такой спокойный, и смотрел ты до того равнодушно, если бы я не знала тебя, в пору бы поверить, что все это так и есть на самом деле».
– Я так и думала, – сказала Рена. – Они, наверное, в коридоре стояли?
– На черном ходу за дверью.
– И никто их не взял?
– Как видишь.
– Надень свитер, – сказала Рена, – он в шкафу, на третьей полке.
Сева быстро натянул свитер, на голову надел вязаную шапочку с помпоном, в прошлом году Рена связала ему, а он ее так и не надел ни разу, ноги обул в теплые, суровой шерсти носки.
– Я готов, – сказал, и снова Рена увидела, что он смотрит куда-то поверх ее головы.
– Счастливо, – спокойно отозвалась она.
Он посмотрел в окно.
– А погода, по– моему, портится, становится все холоднее...
«Очень прошу тебя, перестань притворяться, что тебе неохота ехать, что ты едешь через силу. Не надо, я же не такая уж дура, все сама понимаю».
– Прокатишься раз-другой с горы, – сказала Рена, – и сразу разогреешься, вот увидишь!
Сева искоса посмотрел на нее.
«Откуда ты знаешь? И зачем ты говоришь так? Да я бы не поехал, я бы ни за что не оставил тебя, но так уж вышло, ты только не обижайся...»
– Я давно не ходил на лыжах, – сказал он. – Помоему, разучился за это время...
– А ты ходи когда-никогда, – наставительно произнесла Рена. —Ты же когда-то очень быстро бегал, за тобой никто угнаться не мог!
– Ну, стало быть, пока, – сказал Сева.
Помахал рукой, и Рена тоже помахала ему, улыбаясь.
Потом он закрыл дверь. Она подкатила кресло к окну, дождалась, пока они вышли все трое – Сева, Леля и Лелина подруга. Издали не различить ее лица, но, кажется, хорошенькая, и очень, у нее красивая лыжная куртка, красная с белым меховым воротником. Была бы Рена здоровая, она бы тоже непременно купила бы себе такую красивую куртку. Интересно, а обернется ли Сева?
Обычно, уходя, он оборачивался, махал рукой, даже если издали не видел, все равно знал, что Рена глядит ему вслед.
«Не могу понять себя, хочу или не хочу, чтобы он обернулся. Наверное, и хочу и не хочу. Я привыкла, чтобы он оборачивался, но в то же время пусть он позабудет обо мне. Несмотря ни на что, пусть позабудет, только чтобы я не была для него постоянной тяжестью, пусть он будет свободен от забот обо мне. Ведь он никогда не признается, но я знаю, что ему тяжело со мной...»
Она долго, пока в глазах не зарябило, смотрела в окно на заснеженные деревья, на крыши, на которых осели пухлые снежные шапки, на истоптанный тротуар под окном. Потом откатила кресло от окна, выключила телевизор: Не хотелось этого пресловутого детектива: чтобы смотреть его, надо быть особенно внимательной, а она сейчас не может сосредоточиться, все время будет думать о другом...
Она взяла с полки книжку «Мистер Хайд и доктор Джекиль» Стивенсона, раскрыла ее.
– Будем читать, – сказала громко. – Стивенсон очень хороший писатель.
Сева вернулся часа через четыре. Еще стоя на пороге, торопливо заговорил:
– Реник, не сердись, честное слово, до того далеко забрели, аж за Лосинку, потом у Симы лыжа сломалась...
– Да ты что? – изумилась Рена. – С чего это я буду сердиться? Мама уже часа два как дома, все у нас в порядке...
«Зачем, ну зачем ты оправдываешься? Я же знаю, тебе было весело, ну и прекрасно, очень рада за тебя, и очень хорошо, что ты наконец-то пошел на лыжах. Только не надо кривить душой, не надо оправдываться, извиняться...»
Всю эту ночь Сева не спал, думал все об одном и том же – о Симочке. Вдруг в один миг, разом влюбился. И уже ничего не мог с собой поделать. Он ходил за ней как привязанный, то и дело догонял ее на дорожках, смотрел, не мог наглядеться на ее лицо, круглощекое, пылающее здоровым румянцем...
Такого с ним еще не случалось. Разумеется, бывали встречи, вон даже Леля успела ненадолго понравиться, но тут, он чувствовал, тут все было совсем по-другому.
В прошлом году случилась одна история, он тогда со смехом рассказывал Рене. Вез во Дворец жениха и невесту. А они возьми да начни ссориться. Жених был много старше, чем невеста, грузный, черноволосый, губастый, а невеста щуплая, тоненькая, в чем только душа держалась. И с нею такая же щупленькая подруга, ненамного постарше ее годами. Из-за чего поссорились жених и невеста, Сева не знал, просто не прислушивался, но на одном из перекрестков, когда он остановился, ожидая зеленый свет, услышал:
– А я и вообще-то плевать на тебя хотел! =
Сева глянул в зеркальце. Жених нарядный, в белой сорочке, в черном, хорошо отутюженном костюме, в карманчике голубой платочек, и галстук такой же голубой, визжал тонким, бабьим голосом. Он так и сыпал злыми, обидными словами, а невеста молчала, и только бледные ее губы чуть заметно подрагивали, а подруга испуганно моргала глазами, но не отвечала ему ни слова.
«Вот это да, – подумал Сева, – хороша свадьба, ничего не скажешь!»
А жених между тем все больше распалялся, продолжал крыть невесту почем зря. В каких только грехах не упрекал он ее! И глупая-то она, и ничего не понимает в жизни, и отец у нее дурак дураком, и хозяйка она никуда, и никто с нею никогда жить не захочет, только он один такой вот идиот нашелся, решил взять за себя, но разве она сумеет оценить подобное счастье, разве в силах понять, что он для нее сделал?
Он говорил безостановочно, а невеста все молчала, и подруга ее со страхом глядела на жениха, а он, чувствуя свою безнаказанность, кричал все громче и яростней.
Тогда Сева не выдержал, остановил машину. Сказал жениху сравнительно спокойно:
– Попрошу вас...
Жених замолчал, обалдело уставившись на него черными, влажными, похожими на маслины глазами.
– Это ты о чем, парень? – спросил он, опомнившись.
– О том самом, – ответил Сева и вдруг закричал грозным басом: – Чтоб духу твоего больше здесь не было!
С силой распахнул дверцу машины:
– Слыхал, или надо уши хорошенько прочистить?
И жених, покорно, нагнув голову, вылез из машины. А Сева поехал дальше.
В зеркальце было видно: жених стоит все там же, на перекрестке, в нарядном своем костюме, ошеломленно глядит вслед машине.
Сева расхохотался. Невеста спросила:
– Как это вы сумели так?
И тоже засмеялась. Слезы ее мгновенно высохли, она мигом похорошела, беленькая, темнобровая, с темно-русыми волосами, красиво уложенными.
И подруга невесты, разрумянившись, захлопала в ладоши:
– Какой же вы молодец!
– Так что, девочки, не сердитесь на меня? – спросил Сева.
Невеста решительно замотала головой:
– Что вы! Напротив...
– А теперь куда же? – спросил Сева.
– Домой, надо рассказать все папе и маме, – ответила невеста.
– Куда ехать? – поинтересовался Сева.
– В Зюзино.
Сева присвистнул: Зюзино, это же надо только придумать, через весь город телепаться, но ничего не поделаешь, раз надо, значит, надо, едем в Зюзино.
Дорогой невеста рассказала ему всю правду. Она наполовину туркменка, по отцу, а жених туркмен, живет в Ашхабаде. Их сосватали еще тогда, когда она была маленькая, и, хотя жених не очень нравился ей, она не нашла в себе решимости и силы отказать ему. Зато, сколько могла, тянула со свадьбой, а жених все понял, он очень хитрый, и теперь, едучи в машине, решил выместить свою обиду на ней.
– Пусть папа делает, что хочет, – сказала невеста. – А я больше ни за что не соглашусь выйти замуж за Рахима! Никогда и ни за что!
Подруга засмеялась.
– Дома у них дым коромыслом, плов готовят, шашлыки жарят, родственники из Ашхабада целого барана привезли, корзину гранатов, персики...
– Плевать, – сказала невеста. – Пусть подавится своим бараном.
– Воображаю, что-то будет с твоим папой, – сказала подруга.
– Не воображай, – ответила невеста и засмеялась, как показалось Севе, притворно: должно быть, все-таки немного трусила перед своим папой.
Что же, подумал он, восточные люди обычно крепко чтут и боятся старших, однако ему очень хотелось, чтобы она в конце концов уломала отца.
Он довез обеих – невесту и подругу до Зюзина, остановился перед блочным пятиэтажным домом.
– Ну вот, – сказала невеста. А платить-то нам нечем. Ни копейки с собой...
– Ладно, перебьюсь, – сказал Сева. Утром он возил одну пару и ему кинули сверху почти целую десятку. – Выдюжу...
Крепко пожал руки обеим – невесте и подруге. Невеста сказала:
– Позвоните как-нибудь. Все-таки вы меня выручили, только вы один!
Сева записал ее телефон на пачке сигарет, пообещал:
– Непременно позвоню. Узнаю, чем у вас все дело кончилось.
И не довелось позвонить, позабыл о том, что на пачке сигарет записан номер телефона, выбросил пачку.
Решил как-нибудь поехать в Зюзино; дом-то он, само собой, запомнил, правда, не знал номера квартиры, не беда, прошелся бы по этажам, отыскал бы девчонку... К слову, симпатичная была девчонка, и умная, видать, и веселая, и вообще в его вкусе, ему нравились такие вот тоненькие, кудрявые.
Он после все рассказал Рене, смеялся над собой:
– Дорого встала мне эта поездочка...
– Зато ты боролся за справедливость и победил, – сказала Рена. Подумала и добавила: – Ты поступил как рыцарь...
– Уж ты скажешь, – заметил Сева.
Рена спросила:
– А она хорошенькая?
– Так себе, – Сева привычно покривил душой. – Ничего особенного, середка на половину...
– Молодец она, – заключила Рена. – Не всякая так бы поступила.
– Вот это верно, – согласился Сева. – Правда, мы не знаем, чем там все дело кончилось, может, папа надавил, мама нажала, гости из Ашхабада уговорили, и все опять сладилось...
Нет, сейчас все было по-другому. И вовсе не в его вкусе была Симочка, а поди ж ты!..
И уже не избавиться от нее, потому что это и есть то самое, о чем пишут книги, поют песни, снимают кинофильмы и ставят спектакли, о чем мечтают все люди.
Сева знал, что на свете очень многие люди жили и сходили в могилу, так и не испытав настоящей любви. Временами ему думалось, что, наверное, он тоже так никогда и не узнает, что такое любовь. И нисколько не жалел об этом. Что ж, не всем дано любить. Да и лет ему уже немало, любят обычно в молодости, а ему без малого тридцать.
Но вот неожиданно влюбился, нет, полюбил. Полюбил, как ему казалось, навсегда, на всю жизнь.
Сева и Симочка отправились во Дворец бракосочетаний, что на улице Щепкина. Поначалу Симочка наотрез отказалась регистрироваться во Дворце.
– В этом есть какая-то показуха, – утверждала она, – мне бы хотелось, чтобы все у нас было тише, спокойнее.
Однако Сева, уже привыкший за месяцы своего жениховства уступать Симочке, на этот раз заупрямился и настоял на своем.
– Я сам возил-перевозил сотни пар, теперь хочу, чтобы и меня повезли.
И еще – Севе хотелось ехать в той самой машине, в которой он возил женихов и невест. Поэтому он заранее договорился со своим сменщиком, и сменщик обещал: все будет в ажуре, на уровне, как он выразился, высших мировых стандартов.
Симочке хочешь не хочешь, но пришлось покориться. Она даже специально на Кутузовский отправилась, в Дом игрушки, купила раскрасавицу куклу, темноволосую с огромными лазурными глазами и щечками-яблочками.
– Но я ее не хочу оставлять для машины, – сказала Симочка. – Я загадала, эта кукла должна принести нам счастье. Я возьму ее домой, и она всю жизнь проживет с нами. А потом вообще, к чему дарить кому-то совершенно незнакомому дорогую вещь?
Симочка отличалась практической сметкой, которую и не пыталась скрывать.
Сева, вне себя от счастья, охотно согласился:
– Давай, как хочешь.
Он вообще был согласен на все Симочкины предложения. Единственное, на чем он настоял, – был Дворец бракосочетаний, во всем остальном он с радостью шел на поводу у Симочки. Она решила не устраивать свадьбы, и он поддержал ее.
– Ну и не надо.
Она решила поехать вдвоем на четыре дня в пансионат «Березка», и он тоже согласился, хотя сроду не выносил пансионатов, санаториев и домов отдыха.
Жить они договорились у Симочки, там была просторная, на троих, отдельная двухкомнатная квартира, а у Севы все трое жили в одной комнате, куда еще приводить молодую жену.
Симочка считала, что Сева подходит ей по всем параметрам: скромный, трудолюбивый, покладистый.
Ее не смущало, что у Севы нет высшего образования. Нет, ну и не надо, и так можно жить, тем более что со временем, как она полагала, он поступит в какой-нибудь вуз на заочное отделение, он способный, работящий, это Симочка сразу же подметила, чуть ли не с первого дня знакомства, и наверняка сумеет и учиться, и работать; в конце концов, может быть, даже будет еще больше работать, как ни говори, хоть и маленькая, а семья.
Несмотря на молодость, у Симочки уже накопился порядочный опыт, она умела хорошо, с толком разбираться в мужчинах. Романов у нее было, по собственному ее выражению, по самое горлышко – и со студентами, и с инженерами, даже с одним доцентом.
В редкие минуты откровенности (очень редкие, потому что Симочка старалась не разрешать себе распускаться и ныть) она признавалась: «Все вроде хорошо, и ухаживают, и подарки носят, и, казалось бы, любят – дальше некуда, а поди уговори в загс...»
Может быть, Сева и не был самый блестящий, самый что ни на есть перспективный жених, зато она сразу же почувствовала: этот относится к ней серьезней всех, этот и не думает отвертеться, а, напротив, спит и видит ее своей женою...
У Симочки был острый ум, унаследованный от папы, бухгалтера, она умела по достоинству, почти безошибочно оценивать как людей, так и обстоятельства и жизненные ситуации. Она не любила споров, не признавала ссор и дрязг, но умела добиваться всего, чего ей хотелось.
Однажды она не выдержала, поддалась женской слабости и разоткровенничалась с Лелей. В конце концов, даже самому скрытному человеку хочется подчас распахнуть кому-то свою душу.
– Думаешь, мне очень нравится, что Сева такой шибко родственный? – спросила она Лелю. – Вот уж чего нет, того нет.
–А ты бы хотела, чтобы он был сухой и жесткий? – спросила Леля.
– К чему крайности? – возразила Симочка. – Я хочу, чтобы он любил меня одну, больше всего любил только меня; а что касается мамочки и сестрички, то пусть они довольствуются остатками с моего стола. – Симочка сощурила фиалковые свои глаза, невольно вздохнула: – К великому моему сожалению, пока что и у мамочки, и у сестрички основной пакет акций. – Это было излюбленное выражение папы-бухгалтера. – Если хочешь знать, я разработала целую программу-минимум для себя, – продолжала Симочка выкладывать Леле один за другим своим планы. – На первых порах постараюсь ладить с мамашей и с Реной, буду уступать им по мере возможности. С мамашей я быстро справлюсь, можешь не сомневаться, ее легко обвести вокруг пальца, достаточно принести коробку конфет «Ассорти», посидеть с полчаса рядом, выслушать жалобы на погоду, на ломоту в костях, на капризных клиентов, вовремя поддакнуть, посочувствовать – и она моя. А вот с Реной будет посложнее, у кого-кого, а у нее нюх чисто собачий, – Симочка тряхнула кудряшками. – Но ты не беспокойся, я и ее обработаю. Начну постепенно, терпеливо отваживать его от них, буду заставлять бывать у них пореже, покороче. Но это, как ты понимаешь, со временем, не на первых порах. Я не тороплю событий. Ведь выигрывает тот, кто умеет выждать хотя бы на пятнадцать минут дольше.
И это тоже было одно из самых любимых выражений многоопытного Симочкиного папы, взятое Симочкой, что называется, на вооружение.
Глава 14. Леля
Леля считала себя человеком без предрассудков, не выносила, когда лезли в ее дела, и сама старалась не интересоваться чужими. Но Симочкины расчеты даже ее поразили своим откровенным цинизмом. Она, конечно, ничего не сказала подруге, но, когда осталась одна, долго не могла успокоиться.
«Как же так? – думала Леля. – Севка в нее влюблен без памяти, а она что-то высчитывает, выгадывает из его любви... Сева тем и хорош, что к матери и сестре привязан, оторви его от них, неизвестно, что с Севой самим станет, как бы не спился. Впрочем, у Симочки не сопьешься. Ну, что-нибудь другое произойдет, это все равно что из человека душу вынуть. Любит Сева родных – ну и пускай любит, разве можно насиловать его чувства?!
А свои собственные можно? – спросила вдруг Леля саму себя. Что же я-то наделала? С какой стати пожертвовала своей-то любовью? Ну, есть у Гриши жена и сын, и пускай он их любит по-старому. И меня пусть любит, он ведь любит меня, верно?»
Леля поймала себя на том, что последнее время все чаще вспоминает о Грише. На миг почудилось, в темноте перед ней блеснули Гришины глаза, губы его дрогнули, говоря что-то неслышное ей...
– Гриша, – громко позвала Леля. – Как же так, Гриша, почему тебя нет со мной? Где ты?
Она упала на свою тахту, уткнулась лицом в подушку и заревела в голос.
И чтобы не услышали соседи, поставила на проигрыватель пластинку с какой-то одуряюще громкой, скандирующей поп-музыкой.
Бил изо всех сил ударник, пронзительно стараясь перекричать его, вопил певец, заглушая громкие рыдания Лели.
А она продолжала плакать до тех пор, пока не заснула так, как была, – в нарядном гипюровом платье, обутая в лучшие свои лаковые лодочки...
Утром, едва Леля проснулась, первая мысль ее была: «Гриша».
Надо было непременно, чего бы это ни стоило, встретиться с ним. Во что бы то ни стало!
В тот день, когда она рассказала обо всем матери, мать взяла с нее слово: больше она никогда не встретится с Гришей.
«Дала слово – держись!» – сказала тогда мать.
«Буду держаться», – пообещала Леля.
И держалась. И старалась не думать о нем. И вовсе это было нетрудно, потому что она нередко ловила себя на том, что даже понемногу начала забывать его. Да, как ни странно, после всего, что было, он виделся ей как бы в тумане, лицо его казалось вылинявшим, лишенным красок подобно старинной гравюре.
Но видно, напрасно дала она слово. Напрасно посчитала себя в силах позабыть о нем. Вдруг снова с прежней, даже с еще большей силой потянуло к Грише, захотелось увидеть его, услышать голос, ощутить тепло рук, почувствовать на своих губах его губы...
Леля знала Гришин рабочий телефон. Подумала: «Надо бы позвонить...» Потом отвергла эту мысль. Лучше встретиться как бы случайно, ненароком. Где? А где же еще, как не на улице?..
Гришина работа находилась в районе Красных ворот. Леля знала, он идет по Басманной, переходит на другую сторону, к метро.
Сперва она решила подождать его возле метро, потом передумала – лучше идти ему навстречу, по Басманной. Вот так вот, она будет шагать навстречу, будто бы вовсе случайно очутилась на Басманной и вдруг – нате вам, встретилась со старым знакомым. Разве не бывает?
Весь день она томилась, то и дело поглядывала на часы, время, как нарочно, словно бы не двигалось, стояло на одном месте.
Наконец пробило четыре часа, можно, не торопясь, одеться.
Она хотела было надеть новую дубленку, потом передумала: нет, встреча случайна, она, Леля, идет куда-то по делу и только по делу. Чтобы ничего показного, ничего нарочитого.
Она надела темно-синие обтягивающие брюки, японскую нейлоновую куртку ярко-красного цвета. На ногах невысокие сапожки. Ни шапки, ни шляпки, ни косынки на голове, благо оттепель на дворе.
Гриша любил видеть ее волосы свободными.
Вот так. Теперь чуть-чуть подчернить брови и удлинить глаза черным карандашом. Пожалуй, хорошо...
Леля смотрела в зеркало на свое лицо, придирчиво оглядывала губы, кожу, ресницы. Все было, она не могла не признать, почти совершенным. Леле даже петь захотелось от радости, что она так хороша: «Я красива, я красива, я красива!»
Но тут совсем некстати вспомнилась старая поговорка: «Не родись красив, а родись счастлив!»
Не отрывая глаз от зеркала, Леля громко промолвила:
– Я постараюсь быть счастливой. Буду очень стараться...
В течение часа она исходила всю Басманную вдоль и поперек, шагала то по одной, то по другой стороне. Гриши нигде не было видно. Она направилась к метро, постояла там с полчаса, потом ушла, потому что за неполные тридцать минут к ней приставали последовательно сперва юнец в синих джинсах, потом два восточных человека, предлагавших поехать с ними в «Арагви», суля массу самых неожиданных удовольствий. Не успели они отлипнуть, как с ней заговорил вполне приличный с виду уже немолодой брюнет, удивительно походивший на учителя математики в ее школе.
Леля окончательно разозлилась и побежала по Садовой вниз к Колхозной площади. Бежала и думала:
«Нет, как видно, так ничего не выйдет. А если у него собрание? Или он в командировке? Или в отпуске? И вообще надо было позвонить, узнать, как и что».
Так она и сделала. На следующее же утро. Позвонила ему на работу, и чей-то хриплый голос пояснил ей, что Григорий болен, лежит в больнице.
– В больнице, – ошеломленно повторила Леля. – А что с ним?
Голос помедлил, потом спросил:
– А это кто говорит?
– Это его родственница, – нашлась Леля. – Я приехала из Васильсурска, он мне очень нужен...
Со слов Гриши она знала, что у него в Васильсурске живут какие-то дальние родственники.
– Он в первом медицинском на Пироговке, третья терапия, палата номер шестнадцать, – пояснил хриплый голос. – Сегодня неприемный день, но после четырех туда можно поехать. Его вызовут, он ходячий...
И вот Леля стоит в приемном покое первого медицинского. За окном морось какая-то. В больничном дворе голые, без листьев ветви деревьев медленно качаются от ветра. Низко нависли тяжелые серые тучи.
Сейчас появится Гриша. Старая женщина в белом халате, которую все зовут тетей Тосей, пошла за ним.
– Скажите, чтобы он вышел ко мне, – попросила Леля.
Тетя Тося посмотрела на нее.
– А кто просит-то? Как сказать?
– Ничего не надо говорить, – ответила Леля. – Просто попросите спуститься, скажите, что к нему пришли...
Тетя Тося заставила себя отвести взгляд от Лелиного цветущего лица, пробормотала ворчливо:
– Ладно, так и быть... И поплелась на второй этаж.
Он появился перед Лелей внезапно, поначалу она не узнала его.
Одет в голубой тренировочный костюм, на плечи наброшен застиранный фланелевый халат. Он показался ей неузнаваемо изменившимся, сильно похудевшим, даже вроде бы постаревшим.
– Леля, – сказал он, даже голос его тоже словно бы стал другим, более жестким. – Лелька, неужели ты?
– Я, – сказала Леля, глядя на него. И он не отрывал от нее глаз.
Так они стояли в полутемном коридоре, не видя никого и ничего, кроме друг друга.
Гриша опомнился первый. Сказал:
– Пойдем вон туда, сядем.
И она послушно пошла за ним куда-то в глубь коридора, где стояли изрядно потертые кресла. Гриша огляделся по сторонам, вынул из кармана сигарету, закурил.
– Здесь нельзя курить, – почему-то шепотом сказала Леля.
Он с удовольствием затянулся.
– Знаю, что нельзя. А что поделаешь?
Нет, с чего это она взяла, что он стал другим, непохожим на себя?
Вовсе он не изменился, он остался таким же, каким был, может быть, только чуточку похудел, а потому и показалось, что постарел. Глаза его, угольно-черные, в темных коротких ресницах, пристально, по-прежнему пристально вглядывались в нее, и морщинка, едва заметная между бровями, и улыбка у него была прежняя, словно бы немного грустная и в то же время ироническая.
Он вынул из кармана пустой спичечный коробок, сунул в него догоревший окурок.
– Ты давно болен? – спросила Леля.
– Третью неделю. В следующий вторник собираются выписывать.
– А что у тебя было? – спросила Леля.
– Да сам толком не знаю.
– А теперь все прошло уже?
Он пожал плечами:
– Как сказать... Жуткая аллергия от лекарств. – Он поднял рукав, показал ей руку, вся кожа была покрыта мелкими розовыми прыщиками. – Можешь себе представить? Чешусь все время, и никак не проходит.
Он улыбнулся, а глаза смотрели жалобно. Не привык болеть...
Леле вдруг захотелось погладить бедную руку, надо же так, вот что значит переусердствовали врачи! Ей было до того жаль Гришу, что она на миг отвела глаза в сторону, боялась расплакаться. А он спросил:
– Как это ты умудрилась отыскать меня?
Она поняла, он и хочет, и боится ее ответа.
– А не все ли равно?– ответила Леля.
– Все-таки, – не отставал он. – Как это тебе удалось?
– Очень просто, – сказала Леля. – Захотела и отыскала. И хватит с тебя!
Обеими руками он взял ее голову, приблизил свое лицо к ней, и она скорее догадалась, чем услышала:
– Радость моя...
Глава 15. Надежда
Вечером следующего дня, Валерик еще не приходил из школы, к Надежде явилась ее мать. Свежая, розовощекая, в новой шубке – габардиновой, светло-синего цвета, отделанной песцом, на голове маленькая меховая шапочка из каракульчи, она казалась молодой и хорошенькой.
– Что скажешь? – спросила мать, поворачиваясь перед Надеждой, словно балерина, на носочках, двумя пальцами чуть приподняв полы своей шубки. – Хороша?
– Очаровательна! – искренне вырвалось у Надежды. Она и в самом деле не могла не любоваться тщательно ухоженным лицом матери, ее превосходно покрашенными и уложенными волосами, видневшимися из-под шапочки, улыбкой, открывавшей ослепительно белые, совсем как настоящие, подковкой, зубы.
– Только что из ателье, – сказала мать, садясь за стол и осторожно сняв свою шапочку. – Наконец-то получила пресловутую шубку! Ну как, я тебе нравлюсь?
– Очень! – ответила Надежда.
Мать вздохнула.
– Если бы ты знала, каких трудов стоит все это, – она легонько пробежала пальцами по своему лицу, по шее, по изящно уложенным волосам. Интересно, что-то скажет мой Лев Витальевич? Понравится ли ему моя шубка?
– Бесспорно, понравится, – сказала Надежда. – Садись, отдохни, я тебе чай организую.
Примерно через семь-восемь минут перед матерью уже стояла чашка горячего, обжигающего чая, вазочка с сухим печеньем, нарезанный тонкими ломтиками сыр.
Надежда села напротив матери, с удовольствием глядя на свою хорошенькую мать, мелкими глотками отхлебывавшую крепкий, хорошо заваренный чай.
Мать спросила:
– Ты одна дома?
– Сейчас одна, – ответила Надежда. – Но скоро придет Валерик.
Мать задумчиво постучала ложечкой по блюдцу.
– Надеюсь, ты простишь меня, только я, Надюша, в самом деле ничего не понимаю.
– А что следует тебе понимать? – спросила Надежда.
– Твои отношения с этим мальчиком. Он тебе совершенно чужой.
– Нет, совсем нечужой, – перебила ее Надежда. – Он – внук моего отца, разве этого мало?
Мать отставила чашку с недопитым чаем.
– Много или мало, не в этом суть. Ты пойми, меня удивляет, что ты, в общем-то еще молодая женщина, вдруг решила посвятить себя постороннему мальчику...
– Да не посторонний же он мне! – с досадой воскликнула Надежда.
– Хорошо, допустим, пусть так, но главное-то остается главным, ты еще совсем нестарая, еще можешь построить свое счастье, еще можешь обзавестись семьей, и вместо этого все свои силы, время, наконец, наверное, и средства отдаешь не жениху, не возлюбленному, не мужу, а мальчику, который вырастет и забудет тебя.
Надежда улыбнулась.
– Почему ты улыбаешься? Разве я что-то не так сказала?
– Нет, почему же? – вежливо ответила Надежда. – Все вроде так.
– В таком случае, что означает твоя улыбка?
– Лишь одно: ты говоришь, что он вырастет и забудет меня, тогда отчего же я выросла и не забыла тебя.
Сощурив глаза, Надежда посмотрела на мать, но та ни капельки не растерялась.
– Ты дочь, родной человек, какие тут могут быть сравнения!
– Иногда дочь, родной человек, бывает хуже чужого, – сказала Надежда. – Разве мало примеров, когда родные люди, родители с детьми, братья с сестрами, я уж не говорю о мужьях и женах, расходятся напрочь. Больше того, становятся врагами на всю жизнь...
Мать склонила голову, поправила двумя пальчиками завитую челку, доходившую почти до трагически сдвинутых вместе бровей.
– Ах, девочка, у тебя на все ответ готов!
Голубые, с подчерненными ресницами глаза матери лениво обежали комнату, остановившись на кофточке, лежавшей на тахте.
– Что это? Какой милый батник!
– Это не батник, – сказала Надежда.
Мать встала со стула, подошла к тахте.
– Действительно, милашка! И на ощупь такой приятный. Это хабэ, конечно? Надежда кивнула.
– Ну, разумеется, – сказала мать, – хабэ – самый последний писк моды. Достань мне такую же кофточку, если можно.
– Постараюсь, – сказала Надежда. – Только это не кофточка, это рубашка для Валерика.
Мать холодно протянула:
– Вот оно что...
– Я думаю, что эта расцветка тебе не подошла бы, – сказала Надежда. – Во-первых, тебе идут теплые, радостные тона, а это блеклый цвет, зеленоватый с коричневым. Право же, мало кому пойдет, а уж тебе и подавно.
– Разве? – с сомнением спросила мать и снова пощупала рубашку. – Неужели?
– Безусловно, – уверенно ответила Надежда. – Поверь, если бы твоя прелестная шубка была, скажем, не светло-синяя, а, например, коричневая, я не сомневаюсь, эффект был бы намного меньше: А так тебе просто чудо как идет – и цвет, и песец, и фасон воротника.
– А рукав? – с гордостью спросила мать. – Смотри, какой рукав. Это последняя мода, наверху обтянуто, а от локтя все более расширяется книзу.
– Чудесно! – воскликнула Надежда. – Ты в этой шубке, даю слово, выглядишь на все двадцать лет моложе!
Надежда сама чувствовала, как сладко звучит ее голос – сплошной сироп, но она знала: этот сироп и был необходим матери.
Мать оттаяла, заулыбалась, принялась щебетать о новом доме отдыха, куда они со Львом Витальевичем собирались поехать на масленицу, какие там превосходные комнаты, какой великолепный сервис и отличное питание для тех, кто не желает полнеть.
Вскоре она ушла, окончательно умиротворенная, бегло чмокнула Надежду в щеку, потом надела свою новую шубку, осторожно, чтобы не помять прически, надвинула на лоб меховую шапочку. Внимательно и серьезно оглядела себя в зеркале.
– А я в самом деле еще ничего, верно?
– О чем речь! – искренне ответила Надежда. Она была довольна, что разговор их, в общем-то, мирно закончился и мать ушла, не обидевшись на нее.
Чего греха таить, в прошлом случалось, что мать обижалась на нее, причем обиды обычно бывали из-за пустяков. И теперь она свободно могла обидеться на то, что дочь достала хорошую рубашку Валерику, а не ей. Но пожар был вовремя погашен: Надежда хорошо изучила мать и умело играла на ее слабостях.
Оставшись одна, Надежда решила заняться стиркой. Обычно она стирала только тогда, когда ее что-нибудь тревожило или беспокоило.
И еще тогда, когда выпадало свободное время, хотя бы два-три часа. На этот раз сошлось все вместе: и времени невпроворот, и беспокойство, постепенно, исподволь, овладевшее Надеждой, разрослось в нешуточную тревогу.
Валерик пошел, как и всегда, рано утром в школу. Обещал прийти пораньше, что-нибудь около двух, но уже было без четверти пять, а от него ни слуху ни духу.
