Текст книги "Соседи"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
– С кем может случиться? – спросила Леля.
– Скажем, с Ириной Петровной. Хотя она на вид вполне здоровая дама, но ведь все мы ходим по тонкому льду обыденности. – Симочка в каком-то переводном романе вычитала эти слова: «Мы ходим по тонкому льду обыденности», и взяла их на вооружение. Она питала слабость к красиво звучавшим выражениям. – Я, конечно, не желаю ей ничего плохого, но ты же сама понимаешь, Ирина Петровна далеко не молоденькая, всяко может случиться...
– Всяко может быть, – повторила Леля, – а с Реной тогда как будет?
Симочка медлила с ответом, потом все же сказала:
– Это я возьму на себя, если, конечно, все сложится благоприятно.
Леля – простая душа, повторила изумленно:
– Благоприятно? Это значит, если Ирина Петровна умрет?
Симочка мгновенно рассердилась:
– Ты что, с ума сошла? Когда это я такое говорила? Ты еще скажи где-нибудь!
– Да нет, мне просто подумалось, – забормотала Леля, но Симочка не дала ей закончить:
– Чтобы я больше никогда такого не слышала!
– Да, – ответила Леля.
Но Симочка умела быстро успокаиваться. Она заставила себя ласково улыбнуться, легонько потрепала Лелю по руке:
– Это все, сама понимаешь, предположения и планы, построенные исключительно на песке, на одном лишь песке...
Леля не нашлась, что сказать. Ничего себе песочек, однако: ждать, когда умрет Ирина Петровна и не чаять, как избавиться от Рены! Леля посмотрела в фиалковые глаза подружки, и ей стало страшно. Как же она не видела оголтелого хищника в этом пухленьком личике с мелкими и очень-очень острыми зубками! И своими руками отправила в ее жадную пасть и Севу, и Рену, и ничего не подозревающую Ирину Петровну! Надо что-то делать, срочно же!
Но Симочке своих мыслей не выдала и рассталась с ней очень любезно...
Прошло еще несколько дней, и Симочка вновь завела разговор с Севой.
– Нам необходимо развестись, поверь, это будет абсолютная фикция, но это нам обоим нужно, и, чем скорее, тем лучше.
Само собой, Симочкины планы были построены не на одном лишь песке. Они отличались, бесспорно, продуманной и четкой структурой.
И теперь, она все до мелочей рассчитала, даже папа-бухгалтер, в неменьшей мере обладавший дальновидностью и незаурядной практической сметкой, поражался ей:
– Сильна дочка! Все, что следует предусмотреть, предусмотрела, все варианты обдумала...
Но ни папа, ни сама Симочка все-таки не сумели предусмотреть лишь одного. Дело было за Севой, а он не соглашался ни в какую.
– Не могу, – говорил, – понимаешь? Как это я подам на развод? И с кем? С тобой?!
– Я подам, – убеждала его Симочка, – не ты, а я.
Но Сева твердил свое:
– Какую причину выставим для развода?
– Любую, – отвечала Симочка, – не сошлись характерами, например, самая удобная, никого не порочащая формулировка.
– Но это же не так‚– противился Сева, – меня вполне устраивает твой характер. А мой характер? Неужели не устраивает тебя?
Симочка и смеялась и сердилась:
– Ты просто какой-то ребенок, а не мужик! Я же тебе повторяю: это все фикция, это все понарошку, понял?
– Нет, – отвечал Сева. – Как это я буду считаться в разводе с тобой?
– А вот так и будешь!
– Ни за что, – сказал Сева, – не могу пересилить себя. Не могу и не желаю!
– Но все же фикция, понарошку и временно, – не отставала Симочка. – Пойми, потом мы снова распишемся и все будет хорошо.
– Когда потом?
Симочка отвечала неопределенно:
– Потом – это позднее.
В конце концов, Сева объявил несгибаемо:
– Нет, никогда и ни за что!
Симочка не на шутку разозлилась. Такое случилось впервые. Обычно он во всем покорялся ей. Она надулась, отворачивалась, когда он подходил к ней, упорно молчала в ответ на любой его вопрос.
Он страдал, но продолжал стоять на своем.
И Симочка в сердцах пожаловалась как-то папе:
– Кончится тем, что мы с ним разведемся, только уж, конечно, не фиктивно, а на самом деле!
Мудрый сердцевед папа привел любимую свою пословицу:
– Выигрывает тот, кто ждет на пятнадцать минут дольше. – И посоветовал: – Не действуй сгоряча, не поддавайся раздражению, за такие вот порывы иногда приходится дорого платить...
– Что же мне делать? – спросила Симочка.
Папа ответил твердо:
– Ждать.
– Я и так уже жду достаточно долго.
– Продолжай ждать, – сказал папа. – Авось жизнь что-нибудь подкинет, и все разрешится само собой...
Отец и дочь обменялись понимающим взглядом. Симочка кивнула головой: – Хорошо. Подожду еще немного...
Сева уже не работал на свадебной машине, теперь, по словам Симочки, он жил одной жизнью со всеми таксистами, работал на обычной «двадцатьчетверке», в пятнадцатом таксомоторном парке, в Тушине. Там больше платили.
Случалось, иной раз попадались пассажиры, которым нужно было ехать на соседние улицы, и тогда заскочить на Скатертный не представляло для Севы никаких проблем.
Однажды он довез пассажира до старого Арбата и прямиком направился навестить Рену, купив по дороге в «Праге» ее любимые шоколадные рулеты.
Как и всегда, Рена обрадовалась ему:
– Вот хорошо-то!
– Как ты? – спросил Сева.
– Нормально, – ответила Рена. – А ты как?
– Тоже нормально.
– Как Симочка? – спросила Рена. Севе показалось, что Рена с видимым трудом заставляет себя произнести имя его жены.
– Хорошо, – ответил Сева. Мысленно вздохнул. Ну что тут поделаешь? Ведь Симочка-то хорошо относится к Рене, а Рена, как видно, ни в какую...
«Это вполне естественно, – утверждала Симочка, прекрасно видевшая все, что следовало видеть. – Даже если бы на моем месте была бы ее лучшая подруга, или я бы ей с самого начала очень нравилась, все равно она бы не взлюбила меня уже из-за одного того, что я заняла ее место в твоем сердце. Поверь, так оно и есть».
– Давай попьем чаю, – предложил Сева. – Я рулеты привез.
– Давай, – согласилась Рена.
Они пили чай, ели пирожные, говорили о всякой всячине. Сева старался меньше говорить о Симочке и все-таки то и дело упоминал о ней: «Симочка считает так...», «А вот по-Симочкиному вышло бы все иначе».
Рена внутренне сжалась, но старалась не показать вида и даже, когда Сева уходил, передала привет невестке.
Возле подъезда, уже садясь в машину, Сева встретил Лелю.
– Ты куда? – спросила Леля.
Сева неопределенно махнул рукой:
– В центр, что ли. В общем, смотря по пассажиру.
– Можно я буду твоим пассажиром? – спросила Леля.
– Можно, – ответил Сева, открыв дверцу машины.
Он включил зажигание, нажал на газ, и они сперва неторопливо, потом все больше набирая скорость, поехали по направлению к улице Воровского.
Леля спросила:
– Когда кончаешь смену?
– Как обычно, в пятом часу.
– И сразу домой?
– А то куда же?
– Я бы хотела, чтобы у тебя был настоящий дом, – медленно проговорила Леля.
Он слегка повернул к ней голову.
– Разве у меня нет дома? О чем ты говоришь?
– У тебя нет дома, – спокойно ответила Леля. – Это не дом, где тебя только терпят, но не любят.
– Ты в этом уверена?
– Да, уверена. Думаешь, Сима вышла за тебя по любви? Такие вот хищницы и стяжательницы не умеют любить, им бы только поиметь свою выгоду...
– Не надо, – тихо произнес Сева. – Я не хочу, чтобы ты так говорила о моей жене...
– Нет, буду,– запальчиво возразила Леля. – У нее очень много было всяких, и женатых, и разведенных, и холостых, только ни один не зацепился, как ни старалась. Сама же мне говорила, что все они только мылятся, а бриться никто не хочет.
– Что это значит? – спросил Сева.
– То и значит, что все ускользали, словно рыба из пальцев, никто не захотел жениться. Она же сама мне сказала, хорошо, что один дурак нашелся, пусть и не перспективный, зато надежный...
– Если бы, – медленно начал Сева. – Если бы ты перестала совать свой хорошенький носик в чужие дела...
– Да мне же жаль тебя, – перебила его Леля. – Я бы никогда никому ничего не сказала бы, мне тебя жаль, а еще больше Рену жаль, потому что я все знаю. Меня она не стеснялась, мне все выкладывала, что ты у нее – временная инстанция, остановка на перепутье, даже так выразилась: «За неимением гербовой, приходится писать на простой», и еще она говорила, что поживет-поглядит, как оно все будет, а там и переиграть нетрудно... А с квартирой знаешь на что рассчитывает? Чтобы ты съехался со своими, а там, глядишь, Ирины Петровны не станет, а от Рены она как-нибудь избавится.
Леля посмотрела на Севу. Он сидел опустив голову, не глядя на нее. Слушает ли ее или думает о чем-то постороннем? Впрочем, чего там гадать, разумеется, слушает...
– Поверь, я тебе добра желаю, одного только добра. И тебе и Рене, я к вам за эти годы привыкла, а кто мне Сима? Да никто, если хочешь, расчетливая, злая баба. И к тому же твоих терпеть не может, про маму твою так и говорит: «Дура из дур, выставочная идиотка», а про Рену она мне много раз говорила: «Вот уж балласт навязался на мою голову, и что только с этим балластом делать?»
Сева приоткрыл окно, словно ему стало жарко.
Жарко и стыдно. Он знал уже: все, что говорит Леля, – чистая правда. Вдруг в эту минуту вспомнилось все, мимо чего проходил, не обращая внимания, о чем забывал бездумно. Сколько раз приходилось ему слышать от Симочки: «За неимением гербовой пишите на простой». Она любила это выражение, применяла его и к месту, и не к месту.
Однажды он спросил ее: «Что это значит?» – И она обстоятельно, как и все, что делала, пояснила: «Это значит, когда идешь на какой-нибудь компромисс».
Стало быть, ее замужество с Севой – тоже своего рода компромисс?
Недаром же Симочкин папа то и дело перечислял Симочкиных поклонников, среди них попадались и кандидаты, и доктора наук, был даже один член-корр, и все они добивались Симочки и мечтали жениться на ней...
– А она выбрала тебя, – говорил папа, глядя на Севу фиалковыми, такими же, как у Симочки, наивно-удивленными глазами. – Можешь себе представить, никого не хотела даже на шаг к себе приблизить, а в тебя, как видишь, влюбилась!
И он, дурак, млел от радости, верил и считал себя счастливым. О, дурак, непроходимый остолоп...
Должно быть, права Симочка, которая так и звала его – дурачок...
И еще Севе вспомнилось. Однажды он приехал на дачу, в Тарасовку, раньше, чем обещал. Как раз в это время проезжал товарный поезд, и потому Симочка не расслышала шагов. Она лежала на диване, на террасе, разговаривала с кем-то по телефону.
Сева услышал:
«И не говори, это такой балласт, от которого не знаешь, как избавиться, что с ним делать...»
Потом она помолчала, очевидно слушая, что ей говорят, и продолжала снова:
«Да, конечно, я человек в достаточной мере изобретательный, но даже я ничего не могу придумать, что делать с этим балластом. Тем более что он всей душой предан...» Она оборвала себя, потому что прошел поезд, стало тихо и, повернув голову, вдруг увидела Севу. Симочкины щеки вспыхнули, казалось, он до сих пор видит этот ярко-розовый, жаркий цвет на ее щеках, на шее, даже белки глаз, и те словно бы стали малиновыми.
«Это ты? – спросила Симочка. – А я тебя не ждала так скоро». И, не говоря ни слова больше, положила трубку.
«С кем это ты?» – спросил Сева.
«Да там, с одной школьной подругой».
Он поверил, он привык ей верить во всем. Спросил шутливо:
«Что же это за балласт?»
Она рассмеялась, вскочила с дивана, прижалась к нему:
«Дурачок ты мой...»
– Думаешь, я что, зла на нее или завидую ей? Или ревную? – спросила Леля. – Вот ни столечки, можешь мне верить. Просто мне тебя жаль и Ренку тоже, как-то обидно за вас обоих и на себя тоже злюсь, ведь если бы не я, ты бы в жизни не узнал бы этой самой твоей хваленой красавицы!
Какой-то мужчина окликнул Севу:
– Шеф, свободен?
– Свободен, – ответил Сева.
– Что, надоело меня слушать? – спросила Леля.
– Считай, что так оно и есть, – ответил Сева и сам удивился, как спокойно, даже равнодушно звучит его голос.
– Ладно, я сойду, – сказала Леля.
Перед тем как выйти из машины, она спросила:
– Не сердишься на меня?
– Нет, – ответил Сева. – Не сержусь.
– Я бы никогда ни за что не сказала бы, – Леля взяла его руку, сжала в своей ладони. – Но мне ужасно жаль и тебя и Рену. Особенно Рену...
– Спасибо, – сказал Сева.
– Поверь, я тебе ничего не наврала, ни слова не прибавила.
– Верю.
Пассажир вошел в машину, по дороге окинув Лелю восхищенным взглядом.
– Может быть, и вы с нами поедете?
Леля не ответила ему, резко хлопнув дверцей машины.
Глава 18. Последняя
Эрна Генриховна не без сожаления призналась Громову:
– Кто во всем этом проиграл, так это мы с тобой. Ты не находишь?
– Нет, – ответил он. – Не нахожу. Чем же мы проиграли?
– Тем, что поспешили вступить в кооператив. Мы бы теперь получили отдельную квартиру совершенно бесплатно...
Он беспечно махнул рукой:
– Есть о чем горевать. Плевать на деньги...
– Как так – плевать?! – удивилась Эрна Генриховна.
Он ответил:
– А вот так, очень просто. Забыть о деньгах, как не было их никогда...
Эрну Генриховну немного удивили, даже больше того, слегка возмутили его слова. Все-таки немецкая кровь сделала свое дело: она отличалась экономичностью, питала искреннее отвращение к мотовству, к безрассудной трате денег.
– Подумаешь, деньги! – продолжал Громов. – А то мы их не заработаем! – Потер ладонью свою наголо обритую голову. – Уверяю тебя, еще как заработаем!
Эрна Генриховна редко хвалила Громова, чтобы не избаловать его вконец. Но в душе не могла не восхищаться им. Ее поражала чисто юношеская его беспечность, неподдельное уменье не высчитывать, не прикидывать и уж, конечно, не жмотничать.
Она знала, он не притворяется, не играет, не старается интересничать. Он такой, какой есть на самом деле. И она сказала со вздохом, невольно признавая его превосходство:
– А мне далеко до тебя...
– Что еще за самобичевание? – возразил Громов. – Вроде бы оно тебе совершенно несвойственно...
За стеклами очков блеснули в улыбке его глаза.
В течение уже многих месяцев в квартире царило, как выражалась Надежда, чемоданное настроение.
Даже придирчивая чистюля Эрна Генриховна, обычно строго требовавшая от соседей соблюдений правил внутреннего распорядка, словно бы позабыла о своем звании ответственной по квартире; что касается всех остальных жильцов, то они, по выражению все той же Надежды, окончательно распустились; забывали накладывать цепочку на входную дверь, небрежно, спустя рукава убирали коридор и кухню, оставляли грязную посуду на столиках в кухне – немыслимое раньше дело, за которое в былое время Эрна Генриховна выговаривала самым сердитым образом; хлопали изо всех сил дверцей лифта, уже решительно не заботясь о его сохранности, все одно здесь уже не жить...
Иные жильцы хотели уехать, но иные ни за что не желали расстаться с центром. Семен Петрович с ужасом признавался жене:
– Можешь себе представить, вдруг запихнут куда-нибудь в Зюзино или Дегунино, как оттуда добираться до редакции? И как добираться вечером после какого-нибудь задания домой, к себе?
– Подожди, – успокаивала его Мария Артемьевна, не приученная унывать, привыкшая всю тяжесть жизни взваливать на свои плечи, оберегая своего хрупкого, «ломкого», как она выражалась, мужа. – Может быть, дадут квартиру где-нибудь в пределах старой Москвы.
Первыми квартиру покинули Громов с Эрной Генриховной: наконец-то дом, в котором они должны были получить свою кооперативную квартиру, был готов и принят по всем существующим правилам.
Переехали они в один день: с завода явились молодые ребята, одного из них Валерик сразу же узнал, как только увидел, – сын Ильи Муромца, которого как-то посвящали в рабочие; вся мебель, все вещи были уже заблаговременно сложены и готовы к отправке, погрузили все это добро на грузовик и уехали.
Валерик прошел по опустевшей, внезапно ставшей чересчур просторной комнате Громовых, поднял с пола деревянную птичку, одну из тех, которые летали вокруг люстры, должно быть, оторвалась и незаметно упала, покрутил ее между пальцами.
Вот и все, как не жили здесь никогда люди, как будто бы никто из них, ни Эрна Генриховна, ни Громов, ни разу не переступал порога этой комнаты...
– Скоро и наш черед, – сказала Надежда. – Подожди немного, отдохнешь в отдельной квартире и ты...
– А я и здесь не шибко притомился, – парировал Валерик.
Очень все это странно было, странно, что утром он уже не увидит Громова и не зайдет к нему, и тот не станет его расспрашивать о том, как она течет, жизнь, о чем он думает, чего бы ему хотелось...
Ему казалось, что Громов теперь позабыл о нем, никогда и не вспомнит, но спустя неделю Громов позвонил ему:
– Валерик, как она, жизнь?
– Илья Александрович, неужели вы? – воскликнул Валерик.
– Собственной персоной, а что? Почему ты так удивился, словно это не я звоню, а какой-нибудь инопланетянин?
– Я думал, что вы затуркались... – начал было Валерик.
Громов перебил его:
– Затуркался и, таким образом, начисто позабыл о старых друзьях, так, что ли, по твоему? – Не дожидаясь ответа Валерика, Громов продолжал: – Одним словом, вот какие дела: хотя еще далеко не все готово, сам понимаешь, времени прошло совсем немного, все-таки приходи...
– Приду, – радостно ответил Валерик. Хотел бы добавить, что соскучился по Илье Александровичу, но постеснялся, что еще за нежности, недостойные настоящих сильных мужчин...
Квартира Громовых понравилась Валерику с первого же взгляда: все было так, как некогда обещал Илья Александрович, все сделано его руками, каждая мелочь предусмотрена и обдумана.
На балконе цветной фонарь, который можно зажигать вечером, пол покрыт лаком и блестит, словно зеркало.
На кухне встроенные полки и шкаф, много места, просторно, даже уместился небольшой диванчик.
А в обеих комнатах все стены – в книжных полках. И в коридоре тоже книжные полки сверху донизу, чуть ниже потолка вдоль стен вьются упругие зеленые плети плюща. Много света, окна широкие, прямо во двор, а там – деревья, кустарники, трава...
– Что скажешь? – спросил Громов. В голосе его звучала неподдельная гордость.
Валерик развел руки в стороны:
– Здорово!
– Еще не все готово, – сказал Громов. – Вот возьму отпуск, примусь по-серьезному за отделку и переустройство, тогда увидишь, как оно все получится...
Провел рукой по своей наголо обритой голове и вдруг произнес грустно:
– Если бы еще десяток лет с плеч долой!. Или даже полтора десятка, тогда все было бы в самом ажуре...
В дверях раздался стук. Громов быстро сказал:
– Это Эрна, у нас же, как ты знаешь, еще нет звонка.
Сперва в комнате появилась полированная палка, которую Эрна Генриховна держала наперевес, словно пику, потом показалась и она сама.
– Вот, – произнесла победно. – Едва достала, зато, кажется, будет очень хорошо...
Громов взял палку, критически сощурил глаза, оглядел со всех сторон.
– Молодец, Эрна, чудо что за палка...
Валерик с удивлением заметил, как порозовели щеки Эрны Генриховны, и ее всегда строгие глаза вдруг просияли, стали почти нежными.
– Нет, правда, хороша?
– Правда, – ответил Громов с улыбкой, словно бы обращенной к кому-то слабому, неразумному.
– Я, в общем, всегда придерживалась скорее спартанского образа жизни, – сказала Эрна Генриховна. – Главное условие, чтобы было чисто, ни пылинки, а что касается красоты, как-то не думала об этом, зато теперь мне ужасно хочется, чтобы все красиво было, нарядно, чтобы глаз все время радовался...
Она вдруг прервала себя, спросила немного испуганно:
– Может быть, это все смешно, то, что я теперь говорю сейчас?
Валерику вспомнились слова бабушки, сказавшей некогда: «Каждый человек в чем-то до самого конца ребенок». Конечно, Эрна Генриховна, которую все всегда привыкли видеть строгой, властной, предельно сдержанной, казалась сейчас, охваченная стремлением к уюту и домоводству, несколько странной, необычной, может быть, даже чуточку смешной. И все-таки была она в то же время и трогательной по-своему, и словно бы разом помолодевшей, во всяком случае, должно быть, так думал Громов, все еще продолжая с улыбкой глядеть на жену...
Позднее, когда они сидели за столом и уплетали жареных карасей в сметане, любимое кушанье Валерика, Громов сказал:
– У нас на заводе сплошные новоселья, только что для рабочих отгрохали великолепный дом в Мневниках, на берегу Москвы-реки, с лоджиями и вот такими окнами... Он широко раздвинул руки.
Эрна Генриховна невольно вздохнула, он засмеялся:
– Опять за рыбу гроши! Ну сколько раз тебе повторять одно и то же? Никогда не жалей о деньгах, деньги – вода, туман, дым...
– Однако, – заметила Эрна Генриховна, – без этого, как ты выражаешься, тумана или дыма жить грустно, не так ли?
Громов согласно кивнул головой:
– Бесспорно, кто же спорит? Но, чудак-человек, сколько раз повторять тебе одно и то же? Я не стоял в очереди, надо было поэтому еще ого-го сколько ждать! – Помолчал немного, усмехнулся собственным мыслям: – Я же не знал, что встречу тебя, что мы решим никогда друг с другом не расставаться, ну и так далее.
– И ты этому, очевидно, не рад? – спросила Эрна Генриховна.
– Я счастлив, – ответил Громов. – Даю слово...
Несколько мгновений Эрна Генриховна молча смотрела на него.
– Это что, никак объяснение в любви?
– Считай, как хочешь...
Валерик не выдержал, прыснул. Очень смешно, когда оба они, уже очень немолодые, по мнению Валерика, просто старые старики, вдруг говорят о любви? Какая такая любовь в этом возрасте? Или в самом деле еще бывает так, например, как у них, у Громова и у Эрны Генриховны?
– Вот, гляди, – сказал Громов. – Гляди, до чего ты довела юношу, он уже смеется над нами с тобой...
– Пусть смеется, – спокойно возразила Эрна Генриховна. – Если ему смешно, я не против...
Громов вышел вместе с Валериком проводить его и заодно подышать, как он выразился, немного озоном на сон.
Дорогой говорили о всякой всячине, о том, что в скором времени и Валерик с Надеждой переедет в новую квартиру, о соседях, которые разъезжаются кто куда, о бабушке Валерика, к которой Валерик решил поехать на каникулы.
И только возле метро Громов задержал руку Валерика в своей.
– В следующий раз ты не надо, не смейся так открыто...
Лицо Валерика мгновенно вспыхнуло горячим румянцем.
– Я... я же ничего, я нечаянно, – забормотал он, стараясь не встретиться с Громовым глазами.
– А я тебя ни в чем не виню, – возразил Громов. – И пожалуйста, не оправдывайся, ты не совершил ничего худого, ровным счетом ничего. Просто на будущее прошу тебя, не смейся в открытую над старшими. Договорились?
– Да, – ответил Валерик, по-прежнему не глядя на Громова.
– И потом, – продолжал Громов, – не осуждай нас за то, что мы на старости лет суетимся, стремимся обуютить наш дом. Это, поверь, не вещизм, не мещанское желание залезть поглубже в укромную берлогу и там притаиться, никого и ничего не видя. Это, уверяю тебя, вполне естественное желание людей, впервые в жизни получивших отдельную квартиру, где только они двое хозяева. Понимаешь?
– Понимаю, – сказал Валерик. —Я тоже хочу в нашу новую квартиру купить книжные полки. И хорошо бы, как у вас, фонарь с цветными стеклами на балконе...
– Я помогу тебе, – сказал Громов. – Мы вместе осмотрим все как и есть и решим, что, куда и как...
Пожал в последний раз руку Валерику, улыбнулся и свернул в свой переулок. А Валерик спустился в метро.
Он ехал почти в пустом вагоне, ехать было долго, времени думать предостаточно.
«Как это я мог? – спрашивал себя Валерик и не находил ответа. – Как это можно было нахально расхохотаться прямо в лицо?»
Он нещадно ругал себя и давал себе слово: с этого дня никогда, ни за что, ни единого раза не улыбнуться даже и в том случае, если не Громов, а сама Эрна Генриховна начнет объясняться Громову в горячей своей любви.
Никогда и ни за что.
В прошлом месяце Сева вернулся домой. Вроде, бы прочно и навсегда. Однажды вечером явился с чемоданом, спросил:
– Как, принимаете гостей?
– Каких гостей? – удивилась Ирина Петровна. – Ты что, один? А где же Симочка?
– А одного что, не примете? – спросил Сева.
Ирина Петровна растерянно поглядела на него, но Рена, умница, поняла все сразу.
– Это твой дом, – сказала. —Ты у нас не гость, а хозяин.
Утром Сева встретился с Лелей возле ванной.
– Как, насовсем? – спросила Леля, заранее предвкушая ответ.
– Насовсем, – ответил Сева. – Как видишь, я снова девушка.
– Вот и хорошю, – одобрила Леля. Она была очень довольна собой: все вышло так, как и следовало. Сева вернулся домой, а Симочка осталась с носом, пусть теперь покукует, поищет достойную замену, еще неизвестно, найдет ли...
Ирина Петровна не переставала допытываться, что случилось, почему Сева переехал обратно к ним.
– Хочу пожить у вас, – коротко отвечал Сева.
– Но все-таки, – не отставала Ирина Петровна. – Вы поссорились? Да? И кто же виноват, как ты считаешь?
– Никто, – отвечал Сева. – И вообще, очень прошу тебя, мам, меньше вопросов и выпытываний, поверь, так будет для всех спокойней.
В конце концов Ирина Петровна отстала от него. Должно быть, здесь сыграла свою роль Рена, как-то строго-настрого приказала матери не приставать к Севе.
– Они сами разберутся, что к чему, – сказала Рена.
Сама она, хотя Сева ничего не рассказывал ей, поняла все, как есть. Она была и рада тому, что брат снова с нею, что наконец-то прозрел, увидел, какова на самом деле его любимая Симочка, и в то же время неподдельно жалела Севу.
Он сильно переживал. Плохо спал ночами, часто вставал, выходил в кухню, курил.
Развод с Симочкой оформили удивительно быстро.
Сева сам заплатил деньги, еще несколько дней заняла прописка по старому адресу, но когда Симочка как-то позвонила ему и спросила:
– Не пора ли вернуться в лоно семьи?
Он ответил:
– А я и так в лоне, с сестрой и с мамой...
– А я что же? – удивилась Симочка. – Выходит, не семья?
Сева сказал:
– За неимением гербовой пишите на простой...
Симочка засмеялась:
– Что? Что ты сказал? Повтори!
– Некогда повторять! – И Сева громко хлопнул трубкой о рычаг.
Севе и в самом деле было некогда. Наконец приехал в Москву Крутояров. Застать его оказалось делом не из легких.
О своем обещании он помнил, но надо было сперва осмотреть Рену, а выкроить для этого два-три часа не было никакой возможности.
Сева катал его на прием к министру, на симпозиум, на конференцию. Мотался вместе с ним по столице целых полторы недели, пока не добился своего и не привез его к себе в Скатертный.
– Ну что ж, прекрасно, – сказал Крутояров, осмотрев Рену. – Я, конечно, не маг и не кудесник, но хотел бы заручиться вашей, девушка, волей к выздоровлению. Способны ли вы ради успеха ежедневно преодолевать боль и усталость? Главное-то – не операция, а физкультура после нее, ежедневный, упорный тренаж.
– Еще бы, доктор! – взмолилась Рена. – Только бы поскорей!
– Раньше осени все равно не получится. Такие операции лучше всего делать осенью. Так что, – Крутояров записал что-то в толстом американском блокноте, – пятнадцатого сентября в восемь ноль-ноль утра жду вас в Уфе, в своем кабинете.
Ранней весной стало известно, что Надежда с Валериком примерно к Первому мая переедут в новую квартиру.
В тот день она договорилась с Валериком встретиться возле его школы.
Сразу же увидела Валерика, он стоял, лениво опершись об ограду, и она вдруг удивилась, до чего статен, широкоплеч, уже не мальчик, не подросток, почти юноша...
Валерик увидел ее, махнул рукой, улыбнулся.
– Пошли, – сказала Надежда.
– Пошли, – кивнул Валерик.
Они перешли на другую сторону и почти тут же наткнулись на «Волгу» с зеленым огоньком.
– Кутить так кутить! – Надежда подняла руку, такси остановилось. – Давай, мальчик, влезай...
– Вы – первая, – вежливо произнес Валерик и, нажав на кнопку, открыл дверцу машины.
Такси ехало долго, по нескольку минут выстаивая чуть ли не возле каждого светофора. Валерик подумал: «Лучше бы на метро, давно бы доехали...»
Но все кончается когда-нибудь, позже или раньше. Эта общеизвестная истина, само собой, оправдала себя и на этот раз.
Машина остановилась возле новехонького, розово-карминного цвета девятиэтажного дома с косо построенными лоджиями и блистающими на солнце стеклами окон.
– Вроде приехали, – сказал шофер.
– Приехали, – согласилась Надежда.
Задрав голову, Валерик оглядывал дом.
– Нравится? – спросила Надежда.
– Ничего, – ответил Валерик. – Только, конечно, если бы этот дом был не в Теплом Стане, а, скажем, у Никитских ворот, вот тогда все было бы замечательно.
– Ничего, привыкнешь, – сказала Надежда.
Вспомнила: декан их института, узнав, что Надежда будет жить в Теплом Стане, вдруг пропел неожиданно визгливым голосом: «Мне стан твой понравился теплый...» И сразу же сконфузился, увидев расширенные от удивления Надеждины глаза.
– Лифт еще не включен, – сказала Надежда. – Как, пешком дойдем?
– Спрашиваете!
Валерик вошел в подъезд, спросил, полуобернувшись:
– На какой этаж бежать?
– На самый последний.
– Есть такое дело!
Перепрыгивая через две-три ступеньки, он мгновенно, не останавливаясь, побежал наверх. Надежда шла вслед за ним.
«Или лестница удобная, или я еще вроде бы не состарилась окончательно, – с удовольствием подумала она. – Ни разу дух не перевела...»
Валерик стоял, ожидая ее, на площадке девятого этажа.
И снова Надежду поразило его разом возмужавшее, уже по-юношески твердо очерченное лицо.
– А вы, тетя Надя, оказывается, уже успели замок врезать? – спросил Валерик.
– Как видишь.
Надежда достала из сумочки ключи, открыла дверь.
Квартира была абсолютно пустой, и потому, должно быть, казалась очень просторной. Две комнаты в разных концах коридора, большая кухня, широкие окна и лоджия, опоясывающая кухню и обе комнаты.
– Как? – спросила Надежда.
Валерик ответил:
– Хорошо – не то слово, изумительно, прекрасно, чудесно, одним словом, все превосходные степени, сверху донизу!
– Мне тоже здесь нравится, – сказала Надежда.
– Как только мы переедем, я тут же все как следует здесь оборудую, – заверил Валерик.
– Хорошо бы кухонный гарнитур купить, – заметила Надежда.
Он произнес начальственным тоном:
– Со временем. Только не растранжирьте все свои деньги!
– Постараюсь, – согласилась Надежда. Подумала: «Мне нравится подчиняться ему, словно это мой родной, вдруг разом ставший взрослым сын...»
А Валерик между тем, расхаживая по комнатам, распоряжался:
– В большой комнате будете, конечно, вы, тетя Надя, ваш книжный шкаф я поставлю в угол, а здесь, в нише, поставлю вашу тахту...
– Я не хочу брать сюда книжный шкаф, – сказала Надежда.
– А книги куда хотите ставить? На полки?
– Да, хотелось бы.
– И мне бы хотелось. И чтобы полки стояли одна над другой, немного косо, а между ними пустить вьющиеся растения, плющ или вьюны, правда, красиво?
– Правда.
– А полки надо бы чешские.
Надежда улыбнулась:
– Верно. Откуда ты все знаешь?
– Я хозяйственный по натуре.
Надежда подошла к широкому окну в большой комнате, раскрыла его.
Безоблачное синее небо как бы вплотную придвинулось к подоконнику.
