Текст книги "Соседи"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)
– Не привыкла я жить на такой высоте, – сказала Надежда.
– А я тем более, – отозвался Валерик. – Но здесь хорошо, воздух чистый, словно в деревне. Жаль только, что вам на работу далеко, долго придется добираться...
– Ладно уж, как-нибудь доберусь...
– Стало быть, так, продолжим наши проекты, – Валерик повернулся к Надежде. – Ваш книжный шкаф я, таким образом, забираю к себе в маленькую комнату, а вам с этого дня начну подыскивать чешские полки.
Надежда улыбнулась. Можно подумать, что он старший, а она младшая его сестра, что ли...
– Где ты собираешься покупать книжные полки? – спросила она.
– Побываю в нескольких мебельных магазинах, – ответил Валерик. – Поскольку у меня все-таки времени побольше, чем у вас.
– Ну а как же быть с кухонным гарнитуром?
– Кухонные гарнитуры большей частью бывают на улице Чернышевского, там есть такой мебельный магазин. Есть гарнитур «Весна», очень красивый, два шкафа, подвесные полки, стол со стульями, но это дорого, хочу поискать подешевле...
– Мы не так богаты, чтобы покупать заведомо дешевые вещи, – изрекла Надежда истину, заученную с ранней юности. – И потом, ведь это все не на один день, не на месяц и даже не на год. Так что постарайся купить то, что наиболее практично, а следовательно, и по-настоящему хорошо.
– Как скажете, – согласился Валерик. – Вы, тетя Надя, хозяйка, ваше слово решающее...
Надежда села на подоконник, он пристроился рядом.
– В лоджии у нас будут ящики с землей, а в ящиках или дикий виноград, или плющ. Вам что, тетя Надя, больше нравится?
– Мне все равно, – ответила Надежда.
– Моей маме тоже всегда было все равно, – сказал Валерик.
Он редко говорил о матери, и сейчас, мельком взглянув на него, Надежда заметила, как вдруг мгновенно потемнели его глаза.
«Он скучает по ней, – догадалась Надежда. – Немудрено, как же иначе...»
Как бы разгадав ее мысли, Валерик сказал, по-прежнему глядя через плечо вниз:
– Мне мама иногда снится, подходит ко мне, что-то говорит, я всегда утром забываю, что именно...
– Ты скучаешь по ней?
Он кивнул.
– Даже сам не ожидал, что буду скучать. Бывает, иду по улице и ловлю себя на том, что разговариваю с ней. Я ей говорю: «Как же ты могла променять всех нас на хиляка?» А она... Он оборвал себя, потом начал снова: – А она говорит: «А если я его люблю?» А я говорю: «Его нельзя, невозможно любить», а она опять свое: «Люблю, и все тут, и хоть стой, хоть падай». Я и за себя и за нее говорю, спрашиваю, отвечаю, спорю, ругаюсь...
– У меня тоже есть такая привычка, – сказала Надежда.
Когда-то, когда она рассталась с Артемом, ей случалось часами мысленно беседовать с ним. Так продолжалось очень долго, особенно по ночам, в ту пору ей изрядно досаждала бессонница, она лежала в темноте, вперив глаза в незанавешенное окно, и спорила, убеждала, ругала, оправдывалась, все вместе, спрашивая за себя и отвечая за него...
Валерик воскликнул торжествующе:
– У вас тоже, тетя Надя? Вот еще одно доказательство нашей с вами родственной связи!
– А разве ты сомневался, родственники мы или нет? – усмехнулась Надежда.
– Бабушка говорила, не по крови родной, а по дружбе, я ее спросил как-то: выходит, по-твоему, друзья ближе родичей? Она сказала, что иногда именно так и выходит...
– Я согласна с нею, – сказала Надежда.
– Пожалуй, я тоже, – сказал Валерик.
Уже спускаясь вниз по лестнице, Надежда спросила:
– Может быть, ты бы собрался, поехал бы на каникулы навестить маму?
Валерик обогнал ее, перескочил через несколько ступенек вниз. Остановился, обернулся к ней:
– А что, я уже успел вам надоесть?
– При чем здесь надоесть или не надоесть? – удивилась Надежда. – Просто, мне кажется, тебе бы хотелось повидать и ее и сестренок...
Валерик пожал плечами:
– Как вам сказать, тетя Надя, иногда очень хочется, и ее бы увидеть, и девочек, они, наверно, уже здорово выросли за это время. А иногда вспомню, что придется еще и хиляка увидеть, и думаю, нет, никакими коврижками меня обратно в Миасс не затащить...
Он сбежал еще на несколько ступенек.
– Вот отца хотелось бы увидеть. – Помолчал, добавил негромко: – Очень хотелось бы...
– Может быть, когда-нибудь еще свидитесь друг с другом, – сказала Надежда.
– Все может быть, – согласился Валерик.
Выбежал из дверей во двор, нагнулся, поднял камешек с земли. Размахнувшись, закинул камешек.
– Тетя Надя, вот как я его далеко закинул, посмотрите... – И, как показалось Надежде, весело, пожалуй, чересчур весело рассмеялся.
«Ему нужен отец, – думала Надежда, глядя, как он бежит, вновь и вновь поднимая и кидая камешки вдаль. – Ему нужна мужская дружба, мужской совет. Потому он и потянулся к Илье Александровичу, но все-таки был бы у него отец, совсем все по-другому было б...»
Обратно ехали уже без шика. Сперва на троллейбусе, потом на метро.
В вагоне метро было много народу. Надежда едва нашла свободное место, Валерик встал возле нее.
Рядом с Надеждой уселись две девушки, две дурнушки-лепетушки, очень броско одетые, в джинсах, туго обтягивающих тощие бедра, в маечках-безрукавках, волосы у обеих длинные, одинаковые челки на лбу, сильно накрашенные глаза, голубые веки...
Надежда заметила, что ее соседки то и дело кидают взгляды на Валерика, хихикая про себя, та, что вроде бы посмазливей, кажется, подмигнула ему.
Но он казался невозмутимым. Даже отвернулся от них, и, когда они с Надеждой выходили из вагона, одна из девушек громко сказала:
– Что с него взять, мамочки боится...
– А может, она и не мамочка вовсе? – спросила другая.
– Ну да, – ответила первая девушка. – Такая-то старая...
Валерик даже бровью не повел. Надежда тоже промолчала, хотя ей подумалось, что он все слышал.
Что же, ничего не поделаешь, они назвали ее старой, ну и пусть, по сравнению с ними она, разумеется, сильно немолода, и как бы там ни было, а обеим вострушкам так и не пришлось дождаться от Валерика хотя бы мимолетного взгляда. На миг ей стало жаль их. Уж так старались изо всех сил, чтобы он обратил на них внимание, чтобы глянул хотя бы раз.
– А на тебя уже поглядывать начинают, – сказала Надежда, когда из метро они вышли на улицу.
Валерик удивленно спросил:
– Кто поглядывает?
– Девушки.
– Разве?
Его лицо казалось неподдельно удивленным, он не притворялся, он был погружен в свои мысли и никого не видел. И девчонок давешних тоже не видел, несмотря на то, что они из кожи вон лезли, лишь бы обратить на себя его внимание.
«Еще заметит, – решила Надежда. – Начнет замечать вовсю и сам будет глядеть во все глаза. Недалек час...»
У нее вдруг больно защемило сердце, словно Валерик и в самом деле был ее родной сын, и ей уже заранее было боязно за него...
Они прошли несколько шагов вперед.
Валерик спросил:
– Скажите, тетя Надя, вы будете скучать по старой квартире?
– Скучать? – переспросила Надежда. – Чересчур громко сказано, но вспоминать наверняка буду. Правда, со временем все реже. Ученые считают, что одни воспоминания в течение жизни вытесняют другие, всю жизнь между ними идет борьба, кто кого вытеснит.
– А иначе, наверное, было бы очень трудно жить, – сказал Валерик. – Можете себе представить, в голове у вас сплошь воспоминания, одни воспоминания, а для текущей жизни уже вроде бы и не остается места. Вот ужас-то!
– Тогда ученые придумали бы что-нибудь такое, что могло бы помочь людям забыть прошлое, – сказала Надежда.
Валерик задумчиво сощурил глаза.
– Знаете, тетя Надя, я поймал себя на том, что вообще-то не очень люблю ученых.
– Вот как? – удивилась Надежда. – И за что же ты их не любишь?
– Не всех ученых, – поправился он. – А вот этих, как их, демографов, и еще статистиков, подумайте, тетя Надя, до чего дошла статистика – вычислили, сколько людей умрет в нынешнем году, а сколько в будущем или спустя два-три года! Это надо только себе представить, что статистики, или демографы, или черт его знает, как их называют, уточняют отклонения в ту или в другую сторону, например, пятьсот пятьдесят тысяч или всего лишь пятьсот сорок? Словно в бюро заказов такси, отклонение в десять – пятнадцать минут. Но ведь это не километры, не минуты, не килограммы или тонны, это живые люди, все эти отклонения на десять тысяч или, скажем, на пять тысяч. Даже на одну лишь тысячу или, если хотите, на одну-единственную единицу! Да, всего лишь на одну единицу! И эта единица – это же тоже человек, похожий на меня, или на вас, или еще на кого-то, и он кому-то очень нужен, очень дорог, а они, ученые, этак равнодушно, непоколебимо: столько-то помрет, столько-то останется, разумеется, с отклонением в столько-то тысяч...
– Не кипятись, – остановила Валерика Надежда. – Тебе не идет волноваться. Сразу становишься некрасивым.
– Плевать, – дернул плечом Валерик. – Я не манекенщик и не мистер Теплый Стан.
– Пока что– ты мистер Скатертный переулок.
– Пусть так, – миролюбиво согласился Валерик. – Только знаете что, тетя Надя? Я сейчас поймал себя на том, что на все вокруг, и на бульвар, и на площадь, и на памятник Гоголю – в общем, на все, смотрю уже другими глазами, потому что я здесь уже не постоянный житель, а гость, не правда ли?
– Да, мы с тобой уже гости в этом районе, – сказала Надежда. – Недолгие гости...
Это чувство непрочного, недолгого гостеванья не оставляло ее и тогда, когда она вернулась домой. В коридоре у телефона стояла Леля, зажав обеими руками трубку, что-то тихо шептала, слышное, должно быть, лишь тому, кому предназначался ее шепот. Сколько раз приходилось Надежде вышагивать по коридору, пережидая, пока Леля окончит свою бесконечную трепотню.
Сколько раз, потеряв терпение, она красноречиво протягивала Леле свою руку с часами на запястье; дескать, поторопись малость, сколько можно, у меня совсем нет времени...
Но Леля и в ус не дула, смотрела на Надежду прозрачными, отсутствующими глазами и продолжала шептать в трубку дальше.
А Надежда, как нарочно, то ожидала звонка из института, то ей самой необходимо было позвонить занятым людям, у которых и в самом деле каждая минута на счету.
– Тетя Надя, я поставлю чайник, – сказал Валерик. – Идите отдыхайте, как приготовлю чай, сразу же позову вас...
Войдя в свою комнату, Надежда огляделась: московская комната с чисто. московской обстановкой, никакого стиля – что в наследство, что по случаю куплено. И все-таки грустно со всем этим расставаться.
Надежда облокотилась на подоконник, глядя в окно: старинный, чисто московский пейзаж. Посольские особняки, сады при них, доходные дома начала века, ломаные очертания кривых переулков...
– А в Теплом Стане куда как просторнее, – сказал Валерик.
– Мне тоже там нравится, – сказала Надежда. – Там больше неба в окнах,
– Там замечательно, – безапелляционно произнес Валерик. – Никакого сравнения с этим старьем.
Надежда не ответила ему. Разве он поймет? Ведь он ничего не оставляет на старом месте. У него нет прошлого, или, вернее, оно у него есть, но нисколько не связанное с этим жильем.
А Надежда здесь прожила жизнь. Здесь осталось прошлое, от которого не уйти, не отмахнуться. И позабыть его невозможно, как ни старайся, и ни один ученый не сумеет придумать такие средства, которые помогли бы позабыть прошлое.
Вот ведь как бывает: жили долгие годы бок о бок, и, казалось бы, все было известно друг о друге, все или почти все, дружили, совместно переживали какие-то события, случалось, ссорились надолго, до конца, и снова мирились, и опять ссорились...
Но как бы там ни было, каждый мечтал, когда же наконец будет отдельная квартира? Чтобы жить обособленно, без соседей, чтобы никого не видеть, если не желаешь кого-либо видеть, чтобы не слышать посторонних разговоров, не влезать в чужие интересы, чтобы никому не мешать и самому жить без каких-то помех и лишних свидетелей...
В их квартире не было одиноких, кроме нее, Надежды.
Но теперь и она уже не одинока: у нее Валерик. Он растет, все дети растут очень быстро, как на дрожжах, может быть, пройдет совсем немного времени, лет пять-шесть, и он женится, приведет жену. Пусть приводит, у него есть дом, и он может привести жену в свой дом, как же иначе...
Все жильцы переедут в отдельные квартиры и будут радоваться тому, что наконец-то они сами себе хозяева.
Может быть, это и есть счастье – исполнение желаний?
Артем говорил когда-то, что счастье не в осуществлении желаний, а в борьбе за их осуществление. Вот это и есть подлинное счастье, уверял Артем.
Иной раз он высказывал на диво точные мысли. Он был совсем неглупый. Слабый – это верно, неустойчивый, ненадежный, но неглупый.
Не стоит о нем. Надо стараться вспоминать об Артеме реже, пока окончательно не перестанет болеть.
Она смотрела в окно на знакомые деревья, на дома, на улицы, слезы туманили ее глаза, должно быть, не раз и не два придется еще вспоминать о днях, которые уже не вернуть...
И может быть, думала Надежда, только тогда, когда ее раздражал бесконечный шум в коридоре, трепотня соседей по телефону, когда надо было подчас дожидаться свободной горелки на кухне и не всегда можно было помыться подольше в ванной, потому что кто-то всегда стоял над душой, кто-то спешил вымыться, кому-то надо было срочно стирать, именно тогда она и была счастлива.
Ходила по этому коридору, ставила чайник на общую плиту, стирала белье в этой самой ванной, страстно ждала телефонного звонка, самого необходимого в жизни, а телефон, как назло, был занят, вот тогда, как ни странно, она и была по-настоящему счастлива...
