Текст книги "Соседи"

Автор книги: Людмила Уварова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Да нет, – возражала Надежда. – Я и в самом деле не боюсь ни темноты, ни жуликов, ни хулиганов.

Он знал, что она не лжет. Привык ей верить во всем, но ей думалось, что он хотел бы, чтобы она была боязливой, робкой, чтобы он мог бы во всем блеске развернуть свое мужское неоспоримое преимущество.

«Мужики любят больше слабеньких, беззащитных, – думала Надежда. – Что же делать, если я не такая?»

Надежда была отважна во всем. Она не побоялась сделать того, на что не решается большинство женщин. В один прекрасный день она рассказала Артему о своем прошлом. Она не желала скрывать от мужа ничего. Пусть ее жизнь будет для него ясной, как на ладони, ни одного темного, потаенного уголка.

Она уже работала, преподавала в техникуме, когда встретился ей человек, которого она полюбила. Был он много старше ее, крупный архитектор. По его проектам были построены многие санатории на юге.

Он был убежденный холостяк, сам о себе говорил:

– Женщин люблю и даже приемлю, но жениться ни на одной не буду. Ни за что!

Он предложил ей поехать с ним в Пицунду, где в то время развернулось строительство отелей и пансионатов.

Была ранняя весна, надвигались экзамены в техникуме, кроме того, Надежда как самый молодой преподаватель имела множество общественных нагрузок.

Но она хотела поехать с ним вдвоем на юг, где, как он рассказывал, сейчас было особенно чудесно, цвела магнолия, персиковые и ореховые деревья оделись свежей зеленью, море было теплым, тихим...

Надежда представляла себе, как рано утром она идет с ним на пляж, еще пустынный, безлюдный, и плывет с ним наперегонки, обгонит его, обернется, глянет через плечо и снова плывет, ощущая, что он рядом...

Но как выкроить эти пять дней? С матерью Надежда не привыкла советоваться, да и что мать могла сказать ей?

– Девочка, как же так, ведь у тебя еще нет никакого отпуска...

«Если бы заболеть, – решила Надежда, – но так, не по-настоящему, а получить бюллетень и тогда махнуть куда хочешь...»

Однако легко сказать – заболеть! А чем? Если грипп – нужна температура; аппендицит – еще чего доброго упекут в больницу; ангина – но горло, как назло, чистое и розовое, без единого налета...

Научила одна многоопытная, всезнающая дама. Как-то Надежда повстречалась с нею в парикмахерской, разговорились, и почти неожиданно для самой себя, обычно скрытной, сдержанной, вдруг поведала о том, что ей хотелось бы уехать дней на пять, но нет никакой возможности.

– Как так нет? – удивилась дама. – Можно же заболеть...

– Я уже думала об этом, но, во-первых, больная я не поеду, а во-вторых, меня никакая хвороба не берет...

– Нет, от вас можно с ума сойти, – съязвила дама. – Если вы такое дитя, проинструктирую вас как следует.

И проинструктировала.

Надежда, хромая, едва добралась до своей районной поликлиники, придя к врачу, пожаловалась, что жутко болит нога от поясницы до самой щиколотки.

Врач – молодая, чуть постарше Надежды, пухленькая вострушка в белоснежном халате («Не иначе в институте была отличницей», – решила почему-то Надежда), мгновенно определила:

– У вас обыкновенное люмбаго...

Эти самые слова, по мнению многоопытной советчицы, должен был произнести любой врач. Надежда хотя и ждала этих слов, однако, не приученная лгать, не умела также и притворяться. Опустив голову, еле слышно пробормотала:

– Не знаю, может быть...

Если бы он, ее любимый, знал, на какие жертвы она идет ради него!

Вострушка дала ей больничный лист, освобождавший ее от работы на четыре дня. Кроме того, выпадало еще и воскресенье.

– Прекрасно! —воскликнул он. – У нас с тобой впереди пять дней! Целая вечность!

Они полетели в Пицунду, и пять следующих дней запомнились Надежде сплошным сияющнм, полным солнца, моря и любви праздником.

Все было так, как она себе представляла: тихое теплое море не то синего, не то чуть ли не розового цвета, безлюдный пляж, солнце над головой, и они оба постоянно вместе.

Ночью они открывали окно в своей комнате, тогда становился слышен плеск моря, скрытого за деревьями; радостно, не умолкая ни на секунду, трещали цикады, иной раз вдруг начинала во все горло петь неведомая птица и так же внезапно умолкала. Теплое южное небо мгновенно светлело, становилось опаловым, потом розовато-жемчужным в преддверии рассвета, потом все вокруг заливала горячая светоносная синева, без остатка поглощавшая все остальные цвета и оттенки.

Когда они вернулись в Москву, Надежда, как и советовала давешняя дама, как, впрочем, и полагалось, пошла в поликлинику закрывать бюллетень.

Дама напоминала тогда:

– Не забывайте прихрамывать, хотя бы немного, но хромайте, люмбаго сразу и бесследно спустя несколько дней не проходит...

И Надежда уже заметно бодрее, однако все же слегка волоча ногу (сказалось ее абсолютное здоровье – не умела симулировать) вошла в кабинет врача.

Вострушка, бывшая по мнению Надежды, отличницей в институте, встретила ее как добрую знакомую.

– Как дела? Вроде получше?

– Я принимала анальгин, – сказала Надежда,

– А растирания? Горчичники?

– Да, все делала и еще грелку клала...

Говоря так, Надежда старательно отводила глаза в сторону, боялась, что вострушка, как глянет на нее, так сразу все и поймет.

– Так как же? – спросила вострушка. – Продлить или не надо?

– Не надо, доктор, – испугалась Надежда. – Мне уже хорошо...

И еще больше испугалась, потому что вспомнились слова той дамы, предупреждавшей не говорить так, ибо врач может что-то заподозрить.

– Дайте бюллетень, – сказала врачиха и почему-то вздохнула.

Домой Надежда не шла, а бежала. Щеки ее горели. Черт побери, ей всегда за все приходится дорого платить!

Может быть, кто-то другой наплевал бы на все и, глядя врачу прямо в глаза открытым взглядом, так, как обычно глядят признанные лжецы и студенты, сознающие, что провалят экзамены, без запинки врал и все прошло бы без сучка и задоринки, а вот она не могла так...

И она, еще и еще вспоминая о коротком своем разговоре с врачихой, нещадно злилась на себя и почти уже жалела, зачем послушалась недоброго совета, зачем симулировала, притворялась, зачем, наконец, поехала с ним в Пицунду?

Хотя было хорошо, очень хорошо, и все же нет, не стоило этого делать...

Так думала Надежда, несясь к дому по арбатским переулкам, не замечая никого и ничего.

А возле дома встретила... свою врачиху.

Надежда остановилась, на миг лишившись слов. Смотрела на врачиху, вытаращив глаза, не понимая, ее ли она видит или это ей кажется.

– Я так и знала, – сказала вострушка, сердито хмуря светлые короткие брови. – Я же к вам заходила на следующий день, поскольку была в соседнем доме на вызове, но вас и след простыл.

– Я, – начала было Надежда, – я, знаете...

Но вострушка подняла маленькую крепкую ладонь, и Надежда замолчала.

– Знаю, – сказала вострушка. – Вам нужны были эти самые пять дней, не правда ли?

– Правда, – ответила Надежда.

– Так, значит. Разумеется, я могу аннулировать бюллетень, и у вас будут неприятности.

– Еще какие!

– Хорошо, я не буду этого делать.

– Я прошу вас, если можно...

– Это нельзя, но я не буду, обещаю вам, а вы обещайте, что ничего подобного больше не повторится.

– Никогда, – сказала Надежда.

Врачиха несколько мгновений смотрела на нее, не говоря ни слова, потом сказала:

– Вы лихо бегаете, я вас чуть не потеряла из виду, а я в институте была не последняя спортсменка.

Надежде вдруг стало смешно. В общем-то, если так поразмыслить, ситуация прекомичная. Она окончательно осмелела.

– Я, как вас увидела, решила, что вы в институте, должно быть, были отличницей.

– Только на последнем курсе, – ответила врачиха, оглядела внимательно Надежду, чуть улыбнулась большим добрым ртом:

– На юге небось были? Загорели на славу.

– Старалась, – призналась Надежда. – Люблю загорать, а вы?

Вострушка хотела что-то ответить, может быть, сказать, что тоже любит загорать, но глянула на часы, вспомнила о том, что в сущности перед нею обыкновенная симулянтка, которую, по чести говоря, надо было бы хорошенько наказать, и потому сухо кивнула Надежде, отвернулась от нее, быстро зашагала к себе в поликлинику.

Надежда сдержала слово.

Впрочем, нарушать его не было и особой нужды: роман Надежды завершился, окончившись разом; ее герой влюбился в другую девушку и честно признался Надежде в этом.

Он был сентиментален, любвеобилен и, влюбившись, каждый раз искренне верил, что эта любовь – самая настоящая.

Надежда удивилась тому, как мало тронуло ее его признание. Или она тоже успела разлюбить его? А вернее, и не любила никогда вовсе, просто было легкое, неназойливое с обеих сторон увлечение?

Впоследствии у нее случались различные встречи, были увлечения, их было немного, но они все-таки оставили след в ее душе...

Обо всем этом она поведала однажды Артему без утайки, откровенно. И он слушал ее, вместе с нею смеялся, представляя себе, как она была поражена, увидев врачиху возле своего дома, и говорил ей:

– Мы тоже поедем с тобою к морю.

О себе он и тогда так ничего и не рассказал:

– У меня ничего такого выдающегося не было...

– У меня тоже не было, – говорила Надежда. – Но я хотела вместе с тобой еще раз пройти все мое прошлое, словно урок повторить.

Когда он ушел из ее жизни, она вдруг ощутила себя вконец опустошенной, как бы выпитой до дна.

Глава 7. Леля

Все было так, как в обычной семье, родители постепенно старились, дочь росла, взрослела. Приводила в дом подруг, ходила с ними на каток, ездила большой компанией кататься на лыжах.

Позднее появились мальчики, звонили по телефону, ломкими голосами просили: «Позовите Лелю».

На вопрос: «Кто спрашивает?» – отвечали почему-то одинаково: «Знакомый».

Леля отличалась непостоянством, тот мальчик, который нравился ей сегодня, вдруг на завтра переставал нравиться.

Она понимала, что поступает жестоко, что тот, кого она отвергает, страдает ужасно, места себе не находит, звонит ей, молчит в трубку или добивается свидания, просит униженно увидеться хотя бы на пять минут но ничего не могла с собой поделать. «Наверно, я такая, неисправимая», – думала она о себе.

Папа подшучивла над ней:

– Кто следующий?

Леля обижалась:

– Что значит следующий?

– Помнишь рассказ Чехова «Хирургия»? Там фельдшер вызывает: «Следующий». Так и у тебя, кто следующий, кто упадет на твое сердце?

– Неостроумно, – отвечала Леля. – И вообще, очень тебя прошу, поменьше влезай в чужие дела.

Тут уже папа начинал обижаться:

– Это что, твои, что ли, дела чужие?

– Во всяком случае, не твои личные. Бери пример с мамы, как она деликатна!

Мария Артемьевна и в самом деле старалась быть как можно более тактичной с Лелей, уговаривала мужа:

– Пойми, в этом возрасте они все такие ранимые, ломкие. С ними надо как можно более осторожно, чтобы не поранить, не царапнуть.

В конце концов он разозлился на нее. Как все слабые люди, позабыл о сдержанности, вспылил не на шутку.

– Это ты потому так стараешься, что Леля тебе не родная! – Сказал и осекся. Понял, что перебрал. Заговорил быстро, умоляюще: – Прости, я не хотел, это ужасно, я понимаю, прости...

И она простила. Привыкла прощать все его недостатки, прежде всего из-за Лели. Чтобы Леля никогда не страдала из-за ссор родителей, чтобы ее не удручали их пусть даже ерундовые раздоры.

К семнадцати годам Леля похорошела до того, что стала, по словам Севы, опасна для окружающих.

– С тобой невозможно ходить по улицам, – уверял Сева. – Все смотрят.

Леля отмахивалась от него:

– Да ну тебя, ты уж выдумаешь...

У нее было немало своих сложностей, в которых никому не желала признаваться. Первая сложность – куда идти учиться дальше? Особых способностей и наклонностей к чему-либо не было, самое лучшее – удачно выйти замуж за какого-нибудь выпускника МГИМО, уехать с ним за границу, повидать другие страны, потом приехать обратно, домой, разодетой и обольстительной, так, чтобы все кругом ахали...

Но выпускники почему-то не попадались ей. Все подруги и приятели собирались учиться дальше, кто куда, правда, иные работать.

Леля подумала и решила также устроиться на работу. Надежда помогла: порекомендовала ее в деканат своего института. Леля стала секретарем деканата.

– Поработаешь, приглядишься что к чему, может быть, следующей осенью поступишь в институт на первый курс, – говорила Надежда.

Леля вяло соглашалась с нею:

– И так может быть.

– Даже вполне может быть, – уверяла Надежда. – Ты только не ленись, приглядывайся к учебному процессу, погляди вокруг себя, шире раскрывай глаза, тогда больше увидишь...

Леля после рассказывала:

– Все меня учат. Надежда Ивановна туда же: раскрой глаза, больше смотри, что же она-то сама глаза закрывала, когда ее ненаглядный муженек ушел в загул?

Мария Артемьевна выговаривала ей:

– Так нехорошо говорить.

Но Леля в ответ разразилась слезами:

– А талдычить одно и то же хорошо? Я же никого не прошу наставлять меня на путь истинный.

Потом появилась вторая, самая большая сложность – Леля влюбилась в женатого тридцатипятилетнего отца семейства.

Познакомилась она с ним в электричке, когда ехала на день рождения любимой подруги Симочки Верзиловой.

Был июнь, солнце палило уже по-летнему, стояла жара, и Леля с удовольствием думала: «Вот приеду, возьму полотенце и – на пруд...»

Симочка жила в Тарасовке, неподалеку от ее дачи раскинулся большой пруд, на берегу – тенистые деревья, трава густая по пояс...

Даже думать обо всей этой благодати в жару было отрадно.

Леля вышла на площадку вагона, смотрела на мелькавшие мимо поля и перелески.

– Выходите в Мытищах? – спросили ее.

– Нет, – не поворачивая головы, ответила она.

– Жаль.

Леля обернулась, глянула: кто сказал?

Он стоял позади нее – смуглый, немолодой, седеющие прямые волосы, угольно-черные глаза и брови.

Подумала лениво:

«Такие вот смуглые мгновенно загорают...»

Он не сводил с нее своих пронзительно-черных глаз.

– Жаль, – повторил он.

– Почему жаль? – спросила она.

– Мы бы сошли вместе.

Она и сама не могла понять, как это у нее вырвалось:

– Возьмите и поезжайте дальше.

– Куда же? – с готовностью отозвался он.

– Куда-нибудь...

– Вы куда едете?

– В Тарасовку.

– Тогда и я с вами в Тарасовку.

Они вместе сошли с поезда, дощатый перрон как бы плавился на солнце и пах согретой солнцем смолой и хвоей.

Смуглый человек слегка касался Лели плечом, он был ненамного выше ее ростом. Глянул на Лелю, улыбнулся, зубы ровные, белые, лицо сразу же стало моложе, добрее.

«Ему идет улыбаться», – подумала Леля. Ответно улыбнулась:

– Нам далеко. Не устанете?

– Разве я такой уж слабак с виду?

Она засмеялась:

– Нет, не такой. Просто вы... – Она засмеялась.

– Старый?

– Ну, не старый, пожилой...

Он спросил:

– Сколько вам лет?

– Скоро двадцать один.

– Мне почти в два раза больше, через четыре месяца тридцать шесть.

– А мне через семь месяцев двадцать один.

– Стало быть, поскольку вы хоть немного, но уже ближе ко мне, выходит, не такой уж я пожилой...

– Не такой, – согласилась Леля,

Так они шли, перекидываясь словами, словно мячом, он кинет слово – Леля подхватит, она кинет – он поймает...

Необычное чувство владело Лелей: он отличался от всех тех мальчишек, которые окружали Лелю, – они либо петушились, стремясь так или иначе «повытрющиваться» перед нею, как выражалась Мария Артемьевна, либо, смущаясь, молчали и только таращили на нее глаза.

А этот был раскованный, непринужденный. Чувствовалось, что он не притворяется, не манерничает, не играет неприсущую ему роль. Он такой, какой есть.

Они дошли до Симочкиной дачи.

– Идемте, – позвала Леля.

– А удобно?

Вместо ответа она потянула его за рукав.

Симочка, полная, вся как бы налитая, на щеках яркий румянец, даже шея розовая, сидела на террасе, ела клубнику, политую молоком.

Увидев Лелю с незнакомым мужчиной, удивленно расширила глаза.

– А ты раньше всех, – сказала.

– Познакомься, – сказала Леля, – это... Вдруг засмеялась: – Слушайте, а я ведь не знаю, как вас зовут...

– Григорий Сергеевич.

– А я Леля. Это моя подруга Симочка.

Он пожал руки, сперва Леле, потом Симочке.

– Поздравьте меня, – сказала Симочка. – Сего дня я родилась.

Григорий Сергеевич развел руки в стороны:

– Поздравляю, конечно, но, если бы я знал...

– То что было бы? – спросила Леля.

– Я бы подарил вам что-нибудь такое...

– Что же? – не отставала Леля.

– То, что вам бы понравилось, – он пристально смотрел на Симочку.

Леля внезапно ощутила укол ревности. С невольной неприязнью оглядела Симочку: оживилась, толстая дура, глаза щурит, словно патоки наелась, головой крутит туда-сюда...

– Я еще не успела привести себя в порядок, – произнесла Симочка, быстро взбивая кудряшки надлбом.

– Давай приводи, – сказала Леля, – а мы с Григорием Сергеевичем пойдем пройдемся...

– Только ненадолго, – крикнула Симочка вдогонку.

Они гуляли по окрестным улицам, выбирая места попрохладнее. Леля искоса посматривала на него. Потом не выдержала, спросила:

– Вам Симочка нравится?

– Кто? – переспросил он.

– Ну, моя подруга, та, к кому мы теперь приехали...

– Как-то не думал об этом, – ответил он, и слова его, словно медом, обволокли сердце Лели.

Приехали остальные гости – девчонки и парни, кто-то привез переносной кассетный «маг», на весь сад зазвучала спотыкающаяся поп-музыка.

Bсe танцевали кто что хотел – шейк, твист, манки. Григорий Сергеевич стоял на одном месте, держа Лелю за руку.

– Умеете танцевать? – спросила Леля.

– Танго еще туда-сюда...

– А я все умею...

Окликнула Алика, давнего ее поклонника, вместе с ним проучилась в школе все десять лет, подбежала к нему:

– Давай?

Он кивнул.

И – пошло!

В самый разгар веселья Григорий Сергеевич подошел к Леле. Совсем тихо, почти шепотом, произнес:

– А что, если мы смоемся отсюда?

– Я – за, – обрадовалась Леля.

– Только так, чтобы никто не заметил...

– Само собой, а то наша Симочка начнет уговаривать: останьтесь да посидите, пообедаете...

– Мы пообедаем в Москве, – сказал он.

Они незаметно приблизились к калитке, тихо открыли дверцу и, взяв друг друга за руки, припустились бежать.

Добежали до леса, оглянулись: нагретая солнцем блаженная тишина, рыжая хвоя под ногами, изредка пролетит птица, усядется на дерево, снова взлетит...

– Хорошо здесь, – сказал Григорий Сергеевич.

Леля кивнула:

– Грамотный лес.

– Грамотный? – удивился он. – Что это значит?

– Значит, отличный, лучше не бывает.

Он пожал плечами, вздохнул.

– Почему вы вздыхаете?

– Уж очень между нами большая разница. Я и в самом деле чувствую себя сейчас стариком.

– Бросьте, – сказала Леля, ей стало жаль его. – Мама говорит, что мужчины биологически моложе, чем женщины.

– Пошли быстрее, – сказал он, глянув на часы, – нам еще долго ехать.

Они пообедали в шашлычной на Ленинградском проспекте, побывали на бегах, ничего, разумеется, не выиграли. «Это к счастью, – заметил Григорий Сергеевич, – полная гарантия, что эта зараза не засосет».

После пошли в кино, смотрели старый-престарый фильм «Утраченные грезы», в главной роли очень красивая итальянская актриса Сильвана Пампанини. Леля видела этот фильм чуть ли не три раза и все-таки не могла не прослезиться, глядя на то, как страдает прекрасная Анна Дзакео, которую так старательно обманывали все встречавшиеся ей мужчины.

Григорий Сергеевич сидел рядом. Не пытался прижиматься к ней, не лез целоваться, как мальчишка, еле дождавшийся темноты.

Леля всхлипывала и думала: «Наверно, я ему не очень нравлюсь...» И от этой мысли еще больше хотелось плакать.

Когда они вышли из кинотеатра, был уже вечер, горели фонари, небо было темно-синим, загадочным.

– Почему вы такой грустный? – спросила Леля. – Вам тоже жалко ее?

– Кого жалко?

– Ну, эту, Сильвану, или Анну, как ее, Джакео.

Он остановился, положил руку ей на плечо.

– Наверно, я и в самом деле стар, – сказал. – Для тебя стар...

Лицо его казалось усталым и скорбным в свете фонарей.

Леля почти закричала:

– Нет, вы не старый!

С того дня началось...

Утром она ждала, когда он позвонит, на каждый звонок кидалась первая, хватала трубку, говорила изысканно:

– Алло, слушаю...

И ужасно злилась, когда спрашивали не ее, а кого-то из соседей.

Нервничала, бегала из комнаты в коридор и обратно, должно быть, он звонит, а у них занято...

Потом он дозванивался.

Она говорила блаженно, с отрешенным видом глядя перед собой:

– Я на работу. Буду там через полчаса. Да, жду непременно...

И убегала на работу. И вздрагивала, когда там звонил телефон, так же, как и дома, бросаясь на каждый звонок.

Обычно он ждал ее после работы. Они уходили – или к его приятелю, или, если к приятелю нельзя было, в кино, кафе, просто погулять.

Приятель – чудесный человек, обладающий странным именем – Ардальон. Леля называла его Ардальон-Медальон, жил один в однокомнатной квартире.

Едва лишь Григорий Сергеевич и Леля входили в дом, как он срывался, немедленно уходил.

Леля неискренне говорила:

– Куда вы, останьтесь, посидите с нами...

В ответ хлопала входная дверь. И они оставались одни, совершенно одни – она и Гриша. И больше никого в целом мире.

Она знала о Грише все: женат, имеет десятилетнего сына. Жена на два года моложе его, ей тридцать четыре.

Леля допытывалась:

– Она красивая?

– Ничего, – отвечал он.

– Ну, какая она, опиши?

– Не умею описывать, лучше покажу тебе карточку.

Однажды принес фотографии – жена и сын. Жена – худенькая, узкоплечая, Леля с удовольствием отметила: решительно некрасивая, нос картошкой, рот большой, возле рта морщинки.

Ничего удивительного – уже пожилая, тридцать пятый год. Сын похож на нее, некрасивый, большеротый, а глаза в отца, должно быть, тоже черные, с голубыми белками и тоже, надо думать, легко вспыхивают, загораясь гневом ли, радостью, и легко гаснут от грусти или обиды...

Леля долго разглядывала карточку, пытаясь понять, какая же она была, его жена, в молодости, за что он любил ее...

Так и не поняв ничего, отдала карточку обратно. Спросила:

– Она злая?

– Вот уж нет.

– Скупая? Мелочная? Лживая?

– Да ты что! – возмутился он. – Почему ты считаешь, что у меня должна быть не обычная женщина, а исчадие ада?

– Тогда скажи, она добрая?

– Да, очень.

– Умная?

– Бесспорно.

– Вот оно что...

Леля улыбалась, спрашивая как ни в чем не бывало, а самой казалось, будто по стеклу идет. Босыми ногами. Ничего не поделаешь, жена у него умная, добрая и еще, по его словам, хорошо воспитывает сына.

Верная и преданная.

И труженица, всегда занята делом.

Каждое его слово било ее в упор.

«Он уважает жену, даже гордится ею, – думала Леля. – Он никогда не скажет о ней ни одного дурного слова, может быть, все-таки любит, несмотря ни на что, любит и уважает?»

В то же время сама Леля не могла не уважать Григория Сергеевича за то, что он говорит о жене одно лишь хорошее.

Разумеется, ей бы хотелось, чтобы он исповедал ей свою душу, рассказал, какая у него противная жена, пожаловался бы на судьбу, а она, Леля, жалела бы и утешала его.

По молодости Леля не могла понять до конца всей сложности и запутанности отношений, откуда ей было догадаться, что Григорий Сергеевич намеренно хвалит жену, даже где-то чересчур подчеркнуто хвалит именно потому, что чувствует свою вину перед ней и пытается бороться с самим собой, и потому, что сознает себя виноватым, еще сильнее злится на жену, и злится на себя, и стремится разлюбить Лелю, и в то же время понимает, что не в силах разлюбить...

Он не раз говорил Леле:

– Нет, ты все-таки чересчур молода для меня, между нами такое несовпадение мыслей, вкусов, интересов...

– Непрвда, – уверяла Леля, – мы сходимся решительно во всем.

Подчас она ловила на себе его взгляд, восхищенный, немного грустный. Ей становилось радостно и тревожно, она настойчиво допытывалась у него:

– Почему? Почему ты так глядишь?

Он отшучивался, но иной раз признавался:

– Просто гляжу на тебя и вижу, молоком еще пахнешь.

– Как это молоком?

– Вот так. Еще вся в детстве.

– Это плохо?

– Это, конечно, хорошо. Даже очень хорошо, но ты так далека от меня, совсем на другом конце земли.

Он постоянно подчеркивал, что она ему, в сущности, не пара. Леля сердилась, потом забывала о своей обиде, потому что не могла долго на него обижаться. Однажды сказала ему:

– Хочу, чтобы мы всегда были вместе, всегда, всегда...

Он вздрогнул: то ли ждал этих слов, то ли не ждал...

Смуглые щеки его побледнели. Почти со страхом глянул на нее, тут же отвел глаза. Сказал сухо:

– Не будем об этом...

– Почему не будем?

– Так, не будем. Это невозможно...

– Почему невозможно?

– Потому, – отрезал он.

И накрепко замолчал. Он умел молчать, чего бы ему это ни стоило, невозмутимо глядя перед собой в одну точку.

И Леля сдалась. Но в следующий раз начала снова:

– Почему мы не можем быть вместе?

– Я же просил тебя, – сказал он.

– Просил, просил, – плачущим голосом повторила она. – Мне от этого не легче.

Должно быть, он хотел всерьез рассердиться, и не смог. Она, сдвинув брови, стояла перед ним, щеки в нежном, все более разгорающемся румянце, губы дрожат. Девочка, обиженная и капризная, привыкшая, чтобы все было так, как она хочет...

Он привлек ее к себе, обнял, стал баюкать, словно ребенка, приговаривая:

– Наказание мое, горе горькое...

Искренность была в его голосе, в конце концов и в самом деле Ляля – его наказание, горе его горькое...

И она притихла, закрыла глаза, прижалась лицом к его щеке.

Временами ей казалось, она сумела пробить пусть маленькую, очень маленькую, но все-таки брешь в его решении. Он все реже обрывал ее, когда она начинала при нем строить планы своего и его будущего, как они будут вместе, всегда вместе, порой даже сам начинал мечтать с нею, потом, опомнившись, ругал ее, себя, однако, как бы там ни было, слова были сказаны! Те самые слова, которых Леля так упорно и настойчиво добивалась.

Еще совсем неопытная, юная, не умевшая хитрить, изворачиваться, петлять, она в то же время обладала острым, но безусловно точным чутьем. Безошибочно знала, когда следует начать говорить и когда – замолчать. И понимала, недалек час: он сдастся и все ее желания исполнятся полностью...

Она так и сказала Симочке:

– Вот увидишь, мы с ним непременно поженимся...

– Разве он неженатый? – невинно спросила Симочка.

– Женатый, – сказала Леля. – Ну и что с того?

– Ничего, – сказала Симочка. – Ты ее видела когда-нибудь?

– Его жену? Только на фотографии, страшная, как война...

– Значит, умная, – определила Симочка. – Чем-нибудь держит его. Или ребенком, или умом, или привычкой. У него и дети есть?

– Сын.

– Ну вот видишь? Мужики очень туго от детей уходят...

У Симочки был серьезный роман с аккордеонистом оркестра, игравшего в одном из крупнейших столичных кинотеатров, и она считала себя куда более опытной и многознающей, чем Леля. К тому же она была старше Лели на целых два года, что было также немаловажно.

Симочка первая предложила:

– Хорошо бы поглядеть на его жену, какая она?

– Как это сделать? – спросила Леля.

– Я придумаю, – пообещала Симочка. И придумала.

Григорий Сергеевич уехал в командировку в Свердловск. Симочка сказала:

– Вот самый удачный момент. Его нет, а я позвоню его мадам и скажу, что муж просил передать ей посылку...

– Какую посылку?

– Какую? Не знаю, просто меня просили позвонить и передать посылку, но мне некогда, я с поезда на поезд. Поэтому попрошу ее подойти куда-нибудь на вокзал или в метро, и там я передам ей посылку...

– Что же ты передашь ей? – спросила Леля. Симочка откровенно расхохоталась:

– Нет, от тебя можно с ума сойти! Ничего я ей передавать не собираюсь. Мне-то зачем на нее любоваться? Я договорюсь с нею по телефону, а ты пойдешь и посмотришь на нее, и дело с концом. Поняла?

Так и сделали.

Леля пришла к Симочке, и Симочка взяла аппарат, поставила его себе на колени (у нее-то был личный телефон, не то, что Лелин, коммунальный, висевший на стене в общем коридоре), умильным голосом попросила:

– Можно супругу Григория Сергеевича? Это вы? Очень приятно...

Леля слушала, дивилась, как легко, непринужденно ведет разговор Симочка, право же, не поверить ей невозможно.

– Значит, договорились, – продолжала Симочка, подмигивая Леле. – Мы встречаемся у Белорусского метро, около цветочного киоска, только прошу, опишите мне себя. Так, так, черное пальто и белая вязаная шапочка. Хорошо, пусть в руках у вас будет газета, ладно? И у меня газета. Значит, чудесно, ровно в шесть. – Симочка положила трубку. – Ну, что скажешь?

– Сильна, – призналась Леля. – Я бы никогда не смогла так...

– С мое поживешь и не то сумеешь, – снисходительно произнесла Симочка.

В половине шестого Леля была уже возле метро «Белорусская».

С рассеянным видом прохаживалась по тротуару, время от времени заворачивая рукав пальто, поглядывая на часы. Со стороны можно было подумать: девушка кого-то встречает либо с электрички, либо с поезда дальнего следования или, может быть, просто ждет подругу, друга, мать, кого угодно...

Она возникла неожиданно, появилась откуда ни возьмись – маленькая, узкоплечая, в руках газета. И рядом – сын. Леля сразу же узнала его, точь-в-точь такой же, как на фотографии. Гришины глаза, Гришин упрямый рот, кожа на щеках, совсем как у Гриши, туго натянутая, как бы обожженная первым загаром, только у Гриши изжелта-смуглая, а у сына нежно-розовая, по-мальчишечьи свежая...

Жена Гриши вглядывалась в прохожих, искала ту, с газетой в руках, и сын тоже смотрел, совсем как Гриша, задумчиво щуря глаза.

«Интересно, а зачем она сына-то взяла?» – подумала Леля. И сама же решила: «Или он просился, пристал, как репей: возьми да возьми. Или захотелось вместе с ним встретить эту женщину с посылкой».

Сын был непоседа, сразу видно: должно быть, ему наскучило искать глазами кого-то решительно незнакомого, и он стал забегать вперед, потом снова подбегать к матери, что-то рассказывая ей и снова убегая, скользя по накатанной дорожке, а мать следила за ним глазами, но не звала к себе.

Леля прошла очень близко от нее, почти коснулась плеча. Она была ниже Лели ростом, лицо ее заметно поблекло, усталые губы, озабоченные брови. «Именно озабоченные, – решила Леля, – иначе не скажешь».

Гришина жена стояла возле афиши консерватории, возвещающей о концертах в предстоящем сезоне. Леля стала рядом с нею.

«Вот мы стоим вместе, – подумала Леля, – две женщины, одну Гриша любил когда-то, конечно же любил, он бы не мог жениться, если бы не любил, а другая та, кого он теперь любит, это я. Да, я!»

И еще она думала, что мимо проходят люди и никто не знает, что они обе, стоящие рядом, друг возле друга, связаны прочно, навеки, только одна из них не знает о том, что они связаны, а другая – она, Леля, – знает. Ну и что с того, что знает? Легче ли ей от этого знания?

Леля делала вид, что внимательно читает афишу, но сама успела разглядеть и потертый, старенький воротник пальто, и немодные сапожки, и варежки, на одной варежке трогательная штопка возле запястья.