Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 8.

Глава 8

Утро в доме Монревелей больше не начиналось с растерянности.

Оно начиналось с движения.

Анна проснулась ещё до того, как в горнице зашевелились голоса. В комнате было прохладно, но уже не холодно – под кроватью лежала доска, у окна плотнее сидел мох, и одеяло больше не тянуло сыростью по краям. Она провела ладонью по подушке – запах можжевельника стал слабее, смешался с её собственным теплом, и это почему-то показалось ей правильным.

Она села, опустила ноги на пол и на секунду замерла.

Тишина.

Не пустая. Живая.

Где-то в доме уже скрипнула дверь. За стеной тихо кашлянула Матильда – уже не надрывно, а глухо, остаточно. И это был лучший звук за последние сутки.

Анна быстро оделась, пригладила волосы, накинула платок и вышла.

Горница встретила её знакомым полумраком и запахом утра: дым, хлеб, молоко, шерсть, чуть-чуть сырости и что-то свежее – будто вчерашние изменения ещё не улеглись, а продолжали жить в стенах.

Алис уже была у стола, месила тесто, но теперь её движения были быстрее, увереннее. Не дерганые. Будто кто-то внутри неё перестал оглядываться на каждое слово.

– Она спала, – сказала она сразу, даже не повернув головы. – Почти не кашляла.

Анна кивнула, снимая плащ.

– Хорошо.

– И потела.

– Ещё лучше.

Алис мельком посмотрела на неё.

– Вы… правда знаете, что делаете?

Анна на секунду задумалась.

– Я знаю, что не делаю глупостей.

– Это уже больше, чем обычно.

– Спасибо за доверие.

Алис фыркнула, но уголок рта всё-таки дёрнулся.

Вошёл Мартен, стряхивая с плеч редкие снежные крупинки – ночью, видно, слегка припорошило. Он посмотрел на Анну и, не говоря ни слова, кивнул.

Просто кивнул.

И этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то тихо, но уверенно сдвинулось.

Не одобрение.

Принятие.

Жеро ввалился следом, громко, с холодным воздухом за спиной.

– Если вы сегодня не придумаете ничего нового, я начну скучать, – заявил он.

– Не волнуйся, – ответила Анна. – У тебя нет на это времени.

– Вот и я говорю – тяжёлая у нас жизнь.

– Ты сам себе её усложняешь.

– Это талант.

– У тебя их мало, береги.

Жеро расхохотался, сел за стол и тут же начал есть, как будто боялся, что его миску сейчас отберут за чрезмерное веселье.

Беатриса вошла последней.

Как всегда – тихо, но так, что её присутствие чувствовалось сразу. Она оглядела комнату, задержала взгляд на Анне чуть дольше обычного, потом прошла к столу.

– Как девочка?

– Лучше, – ответила Анна. – Сегодня нужно продолжать.

– Будем.

Сказано было просто. Без споров.

Анна кивнула.

И именно в этот момент поняла: вчерашний день был переломом.

Не громким.

Но настоящим.

После завтрака Анна сама пошла к Матильде.

Дверь в её комнату теперь уже не казалась чужой. Она постучала – коротко, спокойно – и вошла.

Комната выглядела иначе.

Не потому, что стены изменились. А потому что в ней появилось движение. Подушка лежала ровнее. Одеяло не было скомкано в один тяжёлый ком. На сундуке стояла кружка, уже пустая. И воздух – пусть всё ещё тёплый и плотный – не был таким застоявшимся.

Матильда сидела, опершись спиной о стену.

Щёки всё ещё горели, но глаза были яснее.

Она сразу посмотрела на Анну – настороженно, но уже без той панической готовности спрятаться.

– Доброе утро, – сказала Анна.

– Доброе.

Голос был слабый, но ровный.

Анна подошла ближе.

– Как ты?

– Лучше.

– Врёшь.

Матильда моргнула.

– Немного.

– Вот это уже честно.

Девочка чуть улыбнулась.

Анна присела рядом.

– Будем лечиться дальше.

– Вы будете опять заставлять пить горькое?

– Буду.

Матильда вздохнула.

– Тогда я выздоровею быстрее.

– Вот видишь, как мы с тобой договорились.

Анна коснулась её лба. Жар есть, но уже не злой. Тело отдало часть болезни. Значит, идём правильно.

– Сегодня ты будешь сидеть днём, не лежать всё время, – сказала она. – Но укутанная.

– Можно с куклой?

– Обязательно с куклой. Она, кажется, главная в этом лечении.

Матильда серьёзно кивнула.

– Её зовут Лиз.

– Хорошее имя.

Анна встала.

– Я приду позже. Если станет хуже – зови.

Матильда замялась.

– А… если я буду звать тихо?

Анна посмотрела на неё.

– Тогда я всё равно услышу.

Девочка снова кивнула.

И в этом кивке было уже что-то доверительное.

День развернулся быстро.

Сегодня Анна пошла не в кладовую.

Сегодня – в нижний двор.

Мастерская встретила её тем же запахом: мокрая кожа, дубильные отвары, дым, холодная вода. Но теперь она не морщилась.

Она смотрела.

Внимательно.

Считая.

Оценивая.

Жеро уже работал – тянул кожу, упираясь всем телом. Мартен проверял чан. Ещё один парень, которого Анна раньше не замечала, перебирал прутья.

– Ну, – сказал Жеро, не поднимая головы, – пришли переделывать мир?

– Начну с вашего угла, – ответила Анна.

– Слава Богу, – буркнул он. – Мир подождёт.

Анна прошла вдоль навеса.

И остановилась.

Теперь, после вчерашнего, она видела не просто беспорядок.

Она видела потери.

Здесь мокнет лишнее.

Здесь тратится время.

Здесь портится материал.

Здесь уходит труд.

– Сколько у вас кожи уходит в брак? – спросила она.

Мартен поднял голову.

– Что?

– Сколько портится?

– По-разному.

– Это не ответ.

Он поморщился.

– Каждую десятую – точно.

Анна тихо выдохнула.

Много.

Слишком много.

– А если не портить?

Жеро фыркнул.

– Если не портить, мы станем богатыми и ленивыми.

– Ленивыми – вряд ли, – спокойно сказала Анна. – А вот богатыми – возможно.

Он поднял голову.

– Вы сейчас серьёзно?

Анна подошла к одной из кож.

Провела рукой по краю.

– Здесь вы тянете неровно.

– Потому что она уже такая.

– Нет. Потому что вы начинаете тянуть раньше, чем надо.

Жеро прищурился.

– Это кто вам сказал?

– Руки.

Он посмотрел на неё внимательно.

Без насмешки.

– И что вы предлагаете, госпожа с руками?

Анна обернулась.

– Навес.

– Он у нас есть.

– Нет. У вас есть видимость навеса. Половина кожи мокнет.

Мартен тихо сказал:

– Это правда.

– Второе, – продолжила Анна, – настил.

– Доски, – буркнул Жеро. – Которые не растут.

– Которые можно найти, обменять или снять с того, что у вас сейчас просто гниёт.

Он усмехнулся.

– Вы и гниль заметили?

– Я вчера заметила всё.

Пауза.

– И третье, – сказала она уже медленнее, – порядок.

Жеро закатил глаза.

– Сейчас начнётся.

– Нет, – спокойно ответила Анна. – Сейчас закончится. Потому что вы сами устали искать инструменты в куче.

Мартен тихо хмыкнул.

– Тут она права.

Жеро посмотрел на него.

– Ты на чьей стороне?

– На стороне тех, кто не хочет искать нож полчаса.

Анна сложила руки.

– Я не буду вас учить работать. Вы умеете. Я хочу, чтобы ваш труд не уходил в грязь.

Тишина.

Потом Жеро медленно сказал:

– Если вы сейчас скажете, что всё это ради денег, я вам поверю.

– Это ради того, чтобы вы не работали, как проклятые, и всё равно теряли.

Он усмехнулся.

– Вот это звучит честно.

Мартен кивнул.

– Давай попробуем.

– Что?

– Её способ.

Жеро посмотрел на него, потом на Анну.

– Если получится, я вам сам новую подушку сделаю.

– Лучше сделай полки, – ответила она. – Подушки у меня уже есть.

Он рассмеялся.

К обеду в мастерской стало иначе.

Не идеально.

Но уже иначе.

Появились две жерди выше – для сушки. Кожа больше не лежала у земли. Один из коробов разобрали и использовали под инструменты. Мартен прибил крючья. Жеро ворчал, но делал.

Анна не командовала.

Она направляла.

И это работало.

Когда она вернулась в дом, солнце уже клонилось.

Горница была залита мягким светом. На столе стояли миски. В воздухе пахло похлёбкой и хлебом.

Матильда сидела на лавке.

В платке.

С куклой.

И смотрела.

Не испуганно.

Ждала.

– Ну? – спросила Анна.

– Я не кашляла долго.

– Это подвиг.

– Я старалась.

– Это тоже видно.

Матильда улыбнулась.

И эта улыбка была уже детской.

Настоящей.

Анна села рядом.

– Завтра выйдешь на воздух.

Глаза девочки расширились.

– Правда?

– Если не испортишь всё сегодня.

– Я не испорчу.

– Тогда договорились.

Вечером разговор зашёл сам.

Жеро, как всегда, начал.

– Если господин Рено увидит это, – сказал он, кивая в сторону двора, – он подумает, что мы тут сами работать научились.

– Он подумает, что вы ленились раньше, – отозвалась Анна.

– Мы не ленились!

– Вы просто привыкли.

Мартен добавил:

– Он заметит.

Анна подняла взгляд.

– Что?

– Всё.

Пауза.

– Он всегда замечает.

Алис тихо сказала:

– Он строгий.

Жеро кивнул.

– Но справедливый.

Анна чуть усмехнулась.

– Я это уже слышала.

Мартен посмотрел на неё.

– И это правда.

– Он приедет скоро? – спросила Анна.

– Может, через неделю. Может, позже, – ответил он. – Дороги сейчас плохие.

Анна кивнула.

И вдруг поймала себя на том, что ждёт.

Не из страха.

Из интереса.

Как смотрят на сильного противника перед встречей.

И от этой мысли в груди стало чуть горячее.

Не тревожно.

Живо.

Ночью она стояла у окна.

Дом дышал тишиной. Где-то тихо переступало животное. Ветер трогал крышу. Вдали темнели горы.

За спиной – тепло.

В доме – люди.

В маленькой комнате – ребёнок, который больше не боится её.

Во дворе – работа, которая начала меняться.

И где-то далеко – мужчина, который ещё не знает, какой дом его ждёт.

Анна провела ладонью по раме.

И тихо, почти беззвучно, сказала:

– Ну что… посмотрим, кто кого.

И впервые за всё время улыбнулась не дому.

Будущему.

Ночью ей снилась кожа.

Не река. Не телега. Не белое лицо матери и не тяжёлый взгляд отца. Не даже Рено, которого в доме сейчас не было, но о котором всё чаще говорили так, будто он мог войти в любую минуту просто потому, что слишком уж явно здесь всё держалось на памяти о нём.

Ей снилась кожа.

Тёплая под ладонью, мягкая, будто живая. Запах воска, ровный свет, ножницы, тёмный стол, её собственные руки – быстрые, уверенные, уже знающие, где натянуть, где отпустить, где сгладить шов, где сделать вещь не просто крепкой, а красивой. Во сне это было так ясно, что Анна даже чувствовала кончиками пальцев край перчатки, плотную линию сгиба, упругость хорошо выделанного куска. И там же, совсем рядом, звучал голос. Мужской. Тёплый, спокойный, чуть насмешливый.

«Ань, ты это руками понимаешь лучше, чем я головой».

Она во сне усмехнулась, не видя лица.

А потом проснулась.

Комната была тёмная, маленькое оконце только-только серело, а в доме стояла тишина того особенного предутреннего часа, когда даже сквозняк движется осторожнее. Подушка пахла можжевельником и немного ею самой. От одеяла шёл сухой шерстяной запах. Под кроватью доска не давала холодному полу так яростно тянуть сыростью.

Анна открыла глаза, полежала немного, глядя на мутную серость потолка, и сердце у неё билось быстрее обычного.

Не от страха.

От досады.

Потому что сон был слишком ясен. Потому что руки и впрямь знали. А голова – нет. Будто кто-то нарочно дразнил её кусками собственной жизни, не давая сложить целое.

– Да чтоб тебя, – пробормотала она в подушку. – Либо вспоминайся нормально, либо не мучай.

Сказала – и невольно хмыкнула. Вот уж поистине королевская беседа: взрослая женщина ругается шёпотом на собственную память в доме XII века.

Но раздражение не ушло. Оно пошло с ней дальше – в холодную воду для умывания, в тугую косу, в завязанный платок, в первые шаги по горнице, где ещё только разгорался очаг.

Алис уже была на ногах. Она стояла у стола, кутаясь в шерстяную накидку поверх рубахи, и крошила в котёл сушёные коренья.

– Вы рано, – сказала она, услышав шаги.

– Я и сама это заметила.

– Опять думали?

Анна посмотрела на неё.

– У тебя что, новое развлечение – следить за моими мыслями?

Алис пожала плечом.

– Нет. Просто когда вы думаете, у вас лицо такое, будто вы сейчас весь дом переставите по-новому.

– Пока только половину.

Алис тихо фыркнула.

Теперь, когда между ними не было прежней колючей настороженности, в девчонке стала заметнее молодость. Не только худоба и быстрые руки, но и то, как легко у неё менялось лицо: то угрюмое, то лукавое, то почти детское. Она, видно, и сама не ожидала, что однажды будет болтать с госпожой как с живым человеком, а не как с бедствием в юбке.

– Матильда уже не горит, – сказала Алис тише. – Я заходила. Спит ещё.

У Анны внутри сразу стало легче.

– Хорошо.

– Ещё кашляет.

– Это не за один день проходит.

– Я знаю. – Алис помедлила. – Но она вчера впервые ела без слёз.

Анна ничего не ответила. Только подошла к очагу и протянула руки к теплу.

Потом вошла Беатриса.

И сразу стало понятно: сегодня день будет тяжёлым.

Не потому, что хозяйка была в дурном настроении – напротив, слишком собранной, слишком деловой. На ней было тёмное платье поплотнее обычного, меховой жилет, поверх – старый, но хороший шерстяной плат с узором по краю. Волосы убраны туже, чем всегда. Лицо умыто до холодной свежести. Она уже держала в руках связку ключей, мешочек и два свёртка пергамента.

– После завтрака спускаемся в нижний двор, – сказала она вместо приветствия.

Анна подняла глаза.

– Зачем?

– Поговорить с дубильщиками. Посмотреть остатки кожи. И выяснить, не ты ли вчера свела с ума обоих моих работников.

– Они выглядели почти счастливыми.

– Это и пугает.

Жеро, как назло, ввалился в горницу в ту же минуту и радостно подтвердил:

– Счастья не обещаю, а вот работать теперь правда удобнее.

– Ты меня разочаровываешь, – сухо сказала Беатриса. – Я надеялась, что хотя бы ты будешь упираться до последнего.

– Я и упирался. Пока не понял, что она права.

– Вот видишь, – невозмутимо сказала Анна, садясь за стол. – Даже чудеса случаются.

– Не привыкайте, госпожа, – сказал Жеро. – Я всё ещё считаю, что вы нас загоните.

– Если только к хорошей работе.

– Это и есть самое страшное.

Мартен, вошедший следом, молча сел за стол, но у него на лице было то редкое выражение, которое у спокойных мужчин появляется, когда они уже приняли решение и спорить больше не видят смысла.

Он ел, не торопясь, и один раз только сказал:

– Если кожа меньше портиться будет, к зиме это всем впрок.

Беатриса посмотрела сначала на него, потом на Анну.

– Значит, сегодня и поговорим.

Анна взяла ложку, но внутри у неё вдруг тихо качнулось.

Вот оно.

Не просто стены. Не только подушки. Не ребёнок. Теперь – дело. Настоящее. То, что может изменить не только тепло в комнатах, но и деньги в сундуке, и уважение в доме, и то, как её будут видеть, когда Рено вернётся.

Мысль о Рено пришла неожиданно чётко и с какой-то новой тяжестью.

Не потому, что она мечтала.

Не потому, что боялась.

А потому, что вдруг слишком ясно поняла: когда он войдёт в этот двор, он увидит всё сразу. И стены. И мастерскую. И ребёнка. И порядок. И её.

А значит, лучше, чтобы к тому времени ей было что показать, кроме длинного языка и счастливой случайности.

После завтрака они втроём – Беатриса, Анна и Мартен – пошли в нижний двор. Жеро уже был там. День стоял холодный, но светлый. Солнце било по мокрым доскам, по чёрным чанам, по шкурам, которые теперь висели выше и ровнее, чем раньше. Под навесом и впрямь стало легче дышать. Не чище – до этого было далеко, – но понятнее. Инструменты лежали не грудой, а по местам. Полосы кожи не валялись у земли. Даже лужа у входа стала меньше, потому что вчера Жеро с Мартеном, бурча и ругаясь, кинули туда старые доски.

– Вот, – не без гордости сказал Жеро, ткнув сапогом в настил. – Теперь грязь хотя бы знает, где ей лежать.

– Удивительно, – ответила Анна. – Ещё вчера вы говорили, что всё это лишнее.

– Я и сейчас так говорю. Просто лишнее, как оказалось, удобнее.

Мартен усмехнулся в бороду.

Беатриса ничего не сказала. Она медленно прошла вдоль навеса, трогая взглядом всё: крюки, жерди, кожу, доски, ящики. Не так, как праздная женщина, которую решили впечатлить. Так смотрят люди, у которых в голове сразу переводится всё увиденное в пользу, затраты и потери.

У одного из чанoв стоял старый дубильщик – Гуго, сухой, как вымоченный корень, с плечами, въевшимися в вечную работу, и лицом, которое больше времени провело на ветру, чем в тепле. Он поклонился Беатрисе, потом посмотрел на Анну не без любопытства.

– Это она, что ли? – спросил он, не понижая голоса.

– Я, – ответила Анна раньше Беатрисы. – Можешь перекреститься.

– Я и так уже понял, что что-то неладно, – буркнул старик. – Ребята тут вчера полдня ворчали, а к вечеру ходили довольные, как после хорошего торга.

– Значит, день был не зря, – сказала Беатриса. – Показывай остатки.

Остатков было больше, чем хотелось.

В отдельном углу навеса лежали куски кожи, слишком жёсткие, неровно высушенные, с перекошенной кромкой, с пятнами, с местами испорченным верхом. Не совсем брак – но и не то, что легко продать за добрую цену.

Анна смотрела, и внутри у неё всё сжималось.

Потеря.

Труд.

Чьё-то время.

Чьи-то руки.

Она присела рядом с одним куском, взяла его в ладони, провела большим пальцем по кромке. Сразу почувствовала, где кожа пересушена, где тянули рывками, где пошёл перелом волокна.

И опять – это знание не пришло, а будто уже сидело в ней.

– Вот этот, – сказала она, поднимая кусок, – ещё можно пустить на малое.

Гуго поднял брови.

– На что это на малое?

Анна посмотрела на него.

– На мелочь. Ремешки. Клапаны. Детские рукавицы. Вставки. Не всё же здесь либо плащ, либо мусор.

Гуго хмыкнул.

– Слушай-ка. А думает.

– Редкое зрелище, – сухо вставила Беатриса.

Анна даже не повернула головы.

– А вот этот, – она взяла другой кусок, – лучше сразу не жалеть. Тут пойдёт трещина. И продавать такое стыдно.

– Мы его и не собирались, – буркнул Жеро.

– Тогда зачем он лежит здесь с видом наследства?

– Госпожа! – возмутился он почти радостно.

– Что? У него лицо хуже твоего по утрам.

Мартен фыркнул.

Беатриса, не скрывая уже интереса, спросила:

– И что ты предлагаешь делать с таким?

Анна выпрямилась. В руках у неё был тёмный кусок кожи, тёплый от пальцев.

– Сначала – разбирать сразу. Не валить всё в одну кучу. Хорошее отдельно. Среднее – отдельно. То, что только на ремешки и мелочь, – отдельно. Тогда не придётся потом стоять над этим, как над покойником, и думать, кто именно виноват.

– Все, – тут же ответил Гуго. – Виноваты все.

– Прекрасно. Значит, и исправлять всем.

Потом она огляделась.

Под навесом стоял низкий верстак – тяжёлый, заляпанный, заваленный всем подряд: ножи, шилья, обрезки, шпагат, старые кости для разглаживания, восковой ком, две потрескавшиеся деревянные формы, которые Анна сначала не поняла, а потом застыла.

Формы.

Для ладони.

Пусть грубые. Пусть старые. Но формы.

Она подошла ближе.

Взяла одну в руки.

И мир чуть качнулся.

Тёмная мастерская. Но другая. Светлая лампа над столом. Ножницы. Запах кофе и кожи. Эти формы – уже гладкие, современные, точные. Чьи-то большие мужские перчатки рядом. И её голос – смеющийся, живой:

«Не трогай, я ещё шов не закрыла».

Анна так резко вдохнула, что Гуго обернулся.

– Вам дурно, госпожа?

– Нет.

Но голос подвёл – вышел чуть ниже и хриплее.

Беатриса смотрела внимательно.

– Что?

Анна заставила себя положить форму обратно.

– Ничего. Просто… – Она замолчала, подбирая слово, которое здесь было бы честным. – Просто это мне знакомо.

Гуго хмыкнул.

– С каких это пор?

– С тех, о которых я не обязана тебе докладывать.

Старик даже не обиделся. Только посмотрел на неё уже иначе – как на вещь редкую, но, возможно, полезную.

Беатриса медленно подошла к верстаку.

– Можно из этого сделать деньги? – спросила она безо всякой мягкости.

Анна повернулась к ней.

Вот в этом вся Беатриса. Не «ах, как странно». Не «какой дар». Не «что на тебя нашло». Нет. Можно ли это обратить в пользу?

И в этот момент Анна вдруг с неожиданной теплотой подумала, что уважает её всё сильнее.

– Можно, – сказала она. – Но не сразу сундук золота. Сначала – порядок. Потом – мелочь. Хорошую. Добротную. Не из жалости проданную, а такую, за которую не стыдно просить цену.

– Какую мелочь?

– Всё, что берут часто. Детские рукавицы. Малые кошели. Чехлы под ножи. Женские ремешки потоньше. Мягкие подкладки. Можно… – Она запнулась, потому что в голове мелькнули ещё вещи. Знакомые. Чёткие. Почти готовые. – Можно делать простое, но лучше, чем у других.

Жеро присвистнул.

– Сразу, значит, лучше, чем у других.

– А ты предпочитаешь хуже, чем у всех?

– Нет, но вы говорите это так спокойно, будто уже всё видите.

Анна на секунду прикрыла глаза.

Видела.

И это пугало не меньше, чем помогало.

– Я вижу, – сказала она медленно, – что у вас руки хорошие. А вот привычки дурные.

Гуго расхохотался так, что закашлялся.

Мартен отвернулся, пряча улыбку.

Жеро развёл руками.

– Бейте, госпожа. Мы уже лежим.

Даже Беатриса не удержала сухого, короткого смешка.

Но почти сразу снова стала серьёзной.

– Ладно. С этим подумаем, – сказала она. – А пока мне нужно понять, сколько у нас уйдёт на обмен и сколько можно придержать.

Они ещё почти час разбирали кожу, считали, спорили, откладывали. Анна не лезла туда, где не понимала всех тонкостей торговли, но видела достаточно, чтобы осознать главное: дом Монревелей жил не впритык к нищете, но и без запаса. Любая удачная сделка давала воздух. Любая потеря – забирала его у всех.

На обратном пути к дому Беатриса шла молча. Анна тоже. Только Жеро где-то позади насвистывал так беспечно, будто не целый час возился с кожей, а сходил на ярмарку за пирогом.

У самого крыльца Беатриса остановилась.

– Если это у тебя не минутная блажь, – сказала она, не глядя на Анну, – то вечером покажешь мне, что именно ты имеешь в виду под «добротной мелочью».

Анна подняла глаза.

– Из чего?

– Вот об этом и скажешь. У меня нет привычки ждать, пока мысль созреет до старости.

– У меня тоже.

– Хорошо. Значит, после ужина.

И ушла в дом.

Анна осталась на крыльце на секунду дольше.

После ужина.

Покажешь.

Она вдруг почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.

Не потому, что боялась Беатрисы.

Потому что боялась себя.

Того, что руки окажутся умнее головы.

И что это заметят все.

Матильда сидела в горнице, когда Анна вошла. Завёрнутая в платок, с куклой на коленях и чашкой тёплого молока. Щёки у неё уже были не лихорадочно красные, а просто розовые от тепла. Волосы приглажены. Вид всё ещё хрупкий, но уже не болезненно жалкий.

– Ты на лавке? – спросила Анна.

– Бабушка Беатриса сказала, мне можно, если не бегать.

– А ты собиралась бегать?

Матильда подумала.

– Немножко.

– Значит, пока только мечтай.

Девочка очень серьёзно кивнула.

Потом тихо добавила:

– Алис сказала, вы сегодня ссорились с кожей.

Анна села рядом.

– Это не ссора. Это трудные отношения.

Матильда посмотрела на неё огромными глазами.

– Она вас не слушается?

– Иногда. Но я упрямая.

– Я тоже.

– Я заметила.

Матильда чуть придвинула к ней куклу.

– Хотите подержать Лиз?

Анна взяла куклу осторожно. Та была тряпичная, потертая, с косо пришитым ртом и одним стеклянным глазом. Второй заменяла пуговица. Пахла кукла лавандой, пылью и детскими ладонями.

– Очень красивая дама, – сказала Анна.

Матильда просияла так внезапно, что у Анны внутри что-то мягко дрогнуло.

– Папа привёз ей ленту, – шепнула девочка. – Красную.

Анна посмотрела на куклу внимательнее. И правда – на шее у неё была повязана красная, уже чуть вытертая ленточка.

Рено.

Опять его тень в доме. В вещах. В словах. В памяти ребёнка.

Не громкая. Но вездесущая.

– Он скоро приедет? – спросила Матильда так просто, будто читала её мысли.

Анна подняла голову.

– Надеюсь, да.

– Я тоже.

В этом коротком «я тоже» было так много, что Анна на секунду замолчала.

Потом осторожно вернула куклу.

– Тогда выздоравливай быстрее. Не встретишь же отца с носом краснее ленты.

Матильда потрогала себя за нос и тихо рассмеялась.

И этот смех – ещё слабый, но живой – был, пожалуй, лучшим звуком дня.

После ужина Беатриса действительно велела очистить стол.

На середину положили три куска кожи – один мягче, другой плотнее, третий почти ломкий, но всё ещё годный на малое. Принесли иглы, нож, воск, шнур, костяную гладилку, старую деревянную форму. Жеро и Мартен не ушли. Алис тоже замешкалась у лавки с бельём и явно осталась не по делу, а из чистого женского любопытства.

Анна стояла у стола, смотрела на всё это и чувствовала, как по спине ползёт холодок.

Беатриса заметила.

– Сейчас сбежишь? – спросила она.

Анна выдохнула.

– Поздно. Свидетелей слишком много.

– Тогда начинай.

– С чего?

– С того, о чём говорила днём.

Анна молча взяла мягкий кусок кожи.

Пальцы сами прощупали край.

Плотность.

Эластичность.

Сгиб.

Слишком много памяти в ладонях. Слишком мало – в голове.

Она медленно сказала:

– На большие вещи это не пойдёт. А вот на детскую рукавицу – да.

– На Матильду? – спросила Алис.

– Хоть на козу, лишь бы руке было тепло.

Жеро фыркнул.

– Коза оценит.

Анна не ответила. Она уже думала. Не как госпожа. Не как невестка. Не как попаданка, утопленница, чужая душа в чужом теле. А как человек, который стоит у стола и видит вещь ещё до того, как она возникла.

Вот здесь палец.

Здесь сгиб.

Здесь оставить чуть больше.

Шов увести.

Не так грубо.

Не топорно.

Она взяла нож.

И в комнате стало очень тихо.

Даже огонь трещал осторожнее.

Анна резала медленно, но уверенно. Руки будто вспоминали не движение – музыку движения. Поворот запястья. Давление. Плавный край. Потом – примерка на деревянную форму. Потом – шов. Потом ещё.

Алис подалась вперёд.

Жеро перестал улыбаться.

Мартен следил как охотник за зверем, который неожиданно вышел на свет.

Беатриса стояла прямо. Не моргая.

Анна не смотрела на них.

Она смотрела на кожу.

Потому что только так могла не спугнуть то странное, глубокое ощущение, которое накатывало на неё каждый раз, когда пальцы занимались правильным делом. Словно она не шила заново, а возвращала себе то, что давно умела.

Когда первая маленькая рукавица была готова – ещё без пары, без украшений, просто вещь, – в комнате всё ещё стояла тишина.

Анна положила её на стол.

Рядом с деревянной формой.

Рядом с куском кожи.

И только теперь поняла, как сильно у неё бьётся сердце.

Жеро первым подошёл ближе.

Взял рукавицу.

Пощупал.

Вывернул шов.

Потом покосился на неё.

– Господи, – сказал он очень серьёзно. – Так она и правда не только языком работает.

Алис тут же шлёпнула его тряпкой по плечу.

– Дурак.

Но сказала это с таким восхищением, что Жеро только расплылся в улыбке.

Мартен взял рукавицу у него из рук. Посмотрел дольше. Провёл пальцем по шву.

– Тёплая будет, – сказал он. – И сидит лучше.

Беатриса подошла последней.

Взяла вещь.

Подержала в ладони.

И Анне вдруг стало почти больно от ожидания.

Не потому, что она хотела похвалы.

Потому что слишком многое сейчас висело на этом молчании.

Наконец Беатриса подняла глаза.

– Завтра сделаешь пару.

Анна моргнула.

– Это всё?

– Нет. – Беатриса положила рукавицу обратно. – Если вторая будет такой же, как первая, мы попробуем ещё. И если это не случайность, то, возможно, ты наконец начнёшь приносить в дом не только споры, но и прибыль.

Жеро хохотнул. Алис тут же шикнула на него.

Анна же почувствовала, как у неё по телу разливается не тепло – жаркая, живая, почти девчоночья радость.

Не хвалите, значит. Хорошо.

Но попробуем ещё.

А это в устах Беатрисы де Монревель почти как благословение.

Она уже хотела что-то ответить – наверняка колкое, чтобы скрыть слишком явное удовлетворение, – но тут у двери горницы послышался стук сапог, и в дом вошёл мальчишка из нижнего двора. Щёки красные от ветра, волосы мокрые, в руке – палка, а на лице тот особенный вид, который бывает у людей, принесших новость раньше собственного дыхания.

– Госпожа! – выпалил он, глядя на Беатрису. – С перевала видели людей! Едут от южной дороги! Говорят, через день, если не занесёт, будут здесь!

В горнице как будто сразу стало теснее.

Беатриса выпрямилась.

Мартен поднял голову.

Жеро тихо свистнул.

А Матильда, сидевшая тихо у стены с куклой, вдруг так резко сжала пальцы на её тряпичном платье, что побелели костяшки.

Анна почувствовала, как где-то под сердцем что-то сжалось и тут же горячо разжалось.

Через день.

Если не занесёт.

Будут здесь.

И весь дом – стены, подушки, кожа, ребёнок, запах дыма, смолы и можжевельника – вдруг словно выпрямился вместе с ней навстречу тому, кто должен был это увидеть.