Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Невеста с придурью.

Глава 1.

Глава 1

1127 год, Савойские Альпы, дорога к Монревелю

Анна сидела в телеге, поджав под себя ноги в грязных шерстяных чулках, и с таким видом ковыряла ногтем подсохшую корку воска на боковой доске, будто это была не дорога в горы, а скучнейшая из воскресных служб. Телега качалась на камнях, оси стонали, мокрые после ночного дождя еловые ветви царапали брезентовый верх, а от лошадей тянуло паром, навозом и мокрой шкурой. Ветер лез под плащ, бил в лицо холодной сыростью и запутывался в её давно не расчёсанных волосах. Анна не поправляла их нарочно. Пускай висят сосульками. Пускай воняют дымом, салом и старым потом. Пускай мать морщится всякий раз, когда смотрит на дочь, словно та не девка, а корзина протухших яблок.

Это доставляло Анне злую, детскую радость.

Напротив сидела её мать, дама по имени Агнесса, сухая, ровная, как хорошо вытянутая нить, в тёплом тёмно-синем плаще с меховой оторочкой. Мать держала спину так прямо, словно дорога была застлана шёлком, а не разбита копытами и весенними потоками. На коленях у неё лежали чётки, пальцы перебирали костяные бусины быстро, почти сердито. Рядом с ней – маленький дорожный сундук, ларец с бумагами, шкатулка с печатью отца, перевязанная тесьмой. Всё аккуратно. Всё на своём месте. Всё в полном порядке. Кроме дочери.

Отец ехал верхом сбоку от телеги. Его серый конь то и дело фыркал и поднимал голову, встряхивая ремнями уздечки. Этьен Даммар был человеком крепким, с тяжёлой, привычной к деньгам рукой и красным от ветра лицом. Он торговал кожами, сукном, свечным салом, зерном – всем, что могло принести прибыль. У него были две добротные городские лавки, склад, дом с каменным низом и деревянным верхом, погреба, работники, связи с монастырём и священниками. Он привык считать, сколько стоит бочка соли, сколько – добрый мех, сколько – упрямая дочь, которой семнадцать бед на один грязный чепец.

Анне было девятнадцать, и она была его позором.

Не потому, что была дурна лицом. Скорее наоборот. Бог, видимо, посмеялся и дал этой ленивой твари такие черты, за которые иные матери готовы были бы пешком идти в Лион и обратно, только бы пристроить дочь получше. Кожа у Анны, когда её удавалось отмыть, была белой, почти прозрачной. Волосы – светлые, густые, тяжёлые. Глаза – ясные, голубые, как лёд в тени. Черты лица маленькие, кукольные: рот, нос, подбородок. Но всё это портилось тем, что Анна не желала следить ни за собой, ни за одеждой, ни за манерами. Она могла три дня ходить в одной нижней рубахе, уронить жир на подол и даже не попытаться стереть, чесать голову шпилькой на глазах у гостей, жевать корку хлеба, когда за столом читали жития святых, и хохотать там, где следовало склонить голову.

Мать говорила: бесстыдная.

Отец говорил: бесполезная.

Исповедник говорил: душа в лености смердит хуже тела.

Анна на всё это отвечала одинаково – пожимала плечом, кривила рот и делала ещё хуже.

Телега подскочила на камне, сундук ударился углом о борт. Агнесса резко вскинула голову.

– Сиди прямо, – сказала она, глядя не на сундук, а на дочь. – Хоть раз в жизни веди себя как женщина.

Анна лениво повернулась к ней.

– А я кто? Осёл?

– Ты почти им и стала.

– Осла хотя бы не тащат в горы на продажу.

У матери задёргалась тонкая жилка у виска. Этьен, ехавший сбоку, услышал и глухо бросил, не оборачиваясь:

– Закрой рот.

Анна вытянула губы, изображая покорность, и на мгновение действительно замолчала. Только на мгновение. Молчать она не умела так же, как не умела штопать, прясть, молиться без зевоты и держать язык за зубами.

Она высунулась из телеги, чтобы посмотреть вниз, на дорогу. Под колёсами хлюпала грязь, между камнями стекала мутная талая вода. Дальше, за изломом тропы, темнели сосны, а ещё ниже блестела река – быстрая, ледяная, с белыми шапками пены. Весна только-только сдвинулась с места. На тёплых склонах уже проступала молодая трава, но в расщелинах, куда не заглядывало солнце, ещё лежал серый снег. Воздух пах смолой, мокрой корой, конским потом и талой водой. Горы давили сверху, как стены.

Анна ненавидела эту дорогу, ненавидела холод, ненавидела лес, ненавидела всё, что было не городом, не лавкой, не шумным рынком, где можно спрятаться в толпе, подслушать грубые шутки кожевников, улыбнуться чужому молодому рту и сделать вид, что жизнь – длинная, а расплата бывает только в проповедях.

Теперь расплата ехала рядом с ней в образе матери.

Агнесса, будто угадав её мысли, сказала ровно:

– Госпожа Беатриса де Монревель оказала нам честь, согласившись принять тебя в дом.

Анна фыркнула.

– Приданое оказало честь. Не я.

– И это больше, чем ты заслужила.

– Ах, конечно. Я же грязь. Ты это с утра ещё не говорила.

– Я скажу столько раз, сколько потребуется, пока в твою глупую голову хоть что-нибудь войдёт.

– Поздновато. Вы меня уже везёте. В горы. К охотникам, скорнякам и ветру в щелях. Какая теперь разница, что войдёт в мою голову? Мне бы шапку потеплее.

Мать так резко сжала чётки, что костяные бусины скрипнули.

– Не смей издеваться.

– А что мне ещё остаётся? Монастырь меня не взял. Любезный брат Готье из Сен-Мартена так краснел, когда говорил, что мои обеты не будут угодны Господу, будто сам грешил со мной на сеновале.

Этьен осадил коня и повернул голову. На его тяжёлом лице было то выражение, от которого работники в лавке сразу начинали шевелиться быстрее.

– Ещё слово о монастыре, – сказал он негромко, – и я велю заткнуть тебе рот тряпкой до самого Монревеля.

Анна посмотрела на него с холодным, почти ленивым любопытством. В её взгляде не было ни страха, ни уважения – только упрямая, глупая злость человека, который слишком долго думал, что всё сойдёт с рук.

Сошло не всё.

Когда минувшей осенью отец впервые заговорил о монастыре, она расхохоталась. Не потому, что было весело. От неожиданности. Анна всегда думала, что её будут ругать, бранить, тащить к исповеди, запирать, бить, в конце концов. Но чтобы постриг? Чтобы навсегда обрезать волосы, затянуть в грубую шерсть, заставить вставать ночью по колоколу, молчать за столом, шить для чужих, молиться до судорог в коленях и смотреть на мир сквозь решётку?

Нет.

Она тогда так и сказала отцу: лучше сдохнуть.

Отец ответил, что это можно устроить после пострига, если она не уймётся.

Анна была уверена, что найдёт выход. Она всегда находила обходные тропы там, где другие послушно шли по дороге. У неё было мало ума, мало терпения и совсем не было стыда, но хитрости на маленькие пакости хватало. Ей казалось, этого достаточно.

Той же осенью в дом приехал молодой торговец из Гренобля – дальний знакомый отца, с хорошими сапогами, тонкими пальцами и веселыми глазами. Он пробыл три дня, ел за их столом, смеялся над шутками Этьена, щурился на огонь и однажды вечером, когда на дворе уже стемнело, а в сенях пахло мокрой шерстью и яблочной кожурой, слишком долго посмотрел на Анну. Она заметила. Она всегда замечала такие взгляды.

Через два дня она сама пошла туда, куда ходить не следовало.

Не из любви. Не из страсти. Даже не из любопытства, хотя его тоже было немало. Из злой, самоуверенной уверенности, что если станет «нечистой», всё рухнет. Никакого монастыря. Никакого брака. Родители поноют, поплачут, пошипят – и смирятся. Кому нужна девка, которая уже побывала в мужских руках? Кому нужна такая жена? Кто захочет связаться с опозоренной?

Оказалось – захотят.

Сначала был скандал. Мать бледнела, потом краснела, потом молилась, потом шептала на неё такие слова, от которых у Анны звенело в ушах. Отец впервые ударил её не ладонью, а ремнём. Исповедник говорил долго, с тяжёлым отвращением. Потом был разговор в монастыре, куда всё же попробовали её пристроить – на покаяние, на отсечение греха, на закрытые двери. Монастырь отказал. Слишком громкая история. Слишком большой риск. Слишком мало раскаяния. Анна и там умудрилась ответить настоятельнице, что монастырские стены не моют души лучше, чем баня – ноги.

После этого отец будто окаменел. Он больше не кричал. Просто начал искать, куда выгодно и тихо сбыть это несчастье.

И нашёл.

Дом де Монревель стоял высоко в горах, в стороне от больших дорог. Старый род, бедный, но упрямый. Люди там держали овец, снимали шкуры с добычи, выделывали кожу, торговали мехами, охотничьими ножнами, рукавицами, тёплыми плащами. Сын хозяйки, Рено де Монревель, большую часть года проводил в разъездах и на охоте. Дом был нещедрый, ветреный, деревянный, пахнущий дымом и зверем. Зато имя у рода было честное, без позора, а сама Беатриса де Монревель, овдовевшая много лет назад, согласилась принять невестку с хорошим приданым, не задавая лишних вопросов. Или почти не задавая.

Анна тогда поняла: её не спасло даже это.

Её не оттолкнули. Её просто продали дешевле, чем мечтали раньше, но дороже, чем она, по мнению отца, стоила теперь.

Телега качнулась снова. Мать поправила край плаща и посмотрела на дочь долгим, утомлённым взглядом.

– Ты могла бы хоть сегодня быть чистой, – сказала она. – Хоть сегодня.

Анна опустила глаза на свои руки. Под ногтями чернела грязь. На рукаве засохло что-то жирное. Волосы под чепцом сбились в колтуны. Она знала, какой от неё идёт запах. Знала и нарочно не меняла ничего с самого утра, хотя служанка Мари перед отъездом принесла ей таз тёплой воды и чистую сорочку.

Анна вылила воду под лавку.

– Пусть они увидят, кого берут, – сказала она тогда Мари. – Может, передумают.

Не передумали.

Теперь ей оставалось только делать вид, будто и это тоже было её решением.

– А если я чистая, вы сразу полюбите меня? – спросила она у матери. – Или хотя бы оставите в покое?

Агнесса медленно перекрестилась.

– Я бы предпочла, чтобы ты впервые в жизни подумала не о себе.

Анна закатила глаза и откинулась на жесткий мешок с дорожным бельём. От телеги пахло мокрым деревом. Где-то в глубине сундука тихо звякнули серебряные кубки из приданого. Там были скатерти, отрезы хорошего сукна, меха, подсвечники, несколько кусков дорогой окрашенной кожи, сундук белья, серебряная чаша, пара шёлковых лент, иглы, пуговицы, домашняя утварь, даже маленькое распятие в деревянном футляре. Всё, что должно было показать Монревелю: невестка хоть и с придурью, но не с пустыми руками.

Анна зло усмехнулась. Выходит, ценность всё-таки можно было сложить в сундук и перевязать ремнями.

К полудню дорога стала ещё хуже. Колёса вязли в грязи, потом цеплялись за камни. Приходилось то и дело останавливаться, чтобы слуги подталкивали телегу, а отец ругался на возницу. Сосны стали гуще, небо – уже, воздух – холоднее. Впереди показались крыши нескольких домов, вросших в склон. Из труб тянуло сизым дымом. У забора стояли дети в грубых коротких куртках и смотрели на проезжающих молча, настороженно. Одна старуха в коричневом платке перекрестилась, увидев герб на сундуке.

– Это уже их земли? – спросила Анна.

Никто не ответил.

Она приподнялась, вытянула шею и увидела дальше, на пригорке, длинный деревянный дом под крутой крышей. Крыша была тёмная, местами латанная, тяжёлая от старой смолы. Под навесом висели сушиться шкуры. Возле стены громоздились чурбаки, дрова, какие-то ящики, охотничьи силки. Чуть поодаль тянулся низкий сарай. Всё было серое, крепкое, насквозь продутое ветром. Не дом – большой упрямый сундук, который забыли посреди горы.

Анне стало нехорошо.

Вот сюда.

Сюда её везли.

Из города, где было хоть какое-то движение, хоть какие-то лица, хоть витрины лавок, хоть звон колоколов, хоть мостовая, хоть тёплая пекарня за углом. Сюда, где по вечерам наверняка слышно только собак, ветер и овец.

– Я не выйду, – сказала она вдруг.

Мать даже не моргнула.

– Выйдешь.

– Нет.

– Ещё как.

– Я сказала – нет.

Этьен, не поворачивая головы, крикнул вознице, чтобы тот остановил. Телега дернулась, лошади вскинули морды. Отец подъехал ближе, опустил руку на борт и посмотрел на дочь сверху вниз.

– Ты сейчас выйдешь, – сказал он. – Сама. Или я стащу тебя за волосы.

Анна вскинула подбородок. В этом движении было столько же гордости, сколько глупости.

– Попробуй.

Он действительно попробовал.

Мгновение спустя его тяжёлая ладонь ухватила её за локоть так, что ткань врезалась в кожу. Анна взвизгнула, лягнула доску, зацепилась чулком за щербину и, вырываясь, ударила его свободной рукой по лицу. Удар вышел слабый, больше шумный, чем болезненный, но этого хватило, чтобы у возницы отвисла челюсть, а мать тихо ахнула.

Этьен замер. Потом медленно, с ледяным спокойствием, разжал пальцы.

– Господи, – выдохнула Агнесса. – Дьявол в ней сидит.

– Не дьявол, – сказала Анна, задыхаясь. – Я сама.

Она соскочила с телеги прежде, чем отец успел схватить её снова, и, путаясь в подоле, бросилась вниз по склону, туда, где дорога делала поворот к реке. Под ногами скользили камни и мокрая трава. Плащ цеплялся за кусты. За спиной кто-то закричал – мать, возница, может быть, даже отец, но Анна уже не слушала. Она бежала, ничего толком не видя перед собой, только с одной яркой, дурной мыслью: не туда. Куда угодно, только не туда.

Ветер ударил в лицо сильнее. Снизу ревела вода. Дорога сузилась, слева вырос серый валун, справа обрывался склон. Река неслась внизу, вспененная, злая, холодная. Анна остановилась на мгновение, хватая ртом воздух. Башмаки разъехались в грязи. За спиной послышались быстрые тяжёлые шаги – отец или слуга.

– Анна! – рявкнул Этьен. – Стой!

Она обернулась через плечо и увидела его в нескольких шагах, бледного от ярости. За ним, подбирая юбки, спускалась мать. Ещё выше топтались двое слуг. Всё происходило нелепо, некрасиво, по-скотски. Вот так её и будут тащить дальше – за руку, за волосы, за шиворот, как упирающуюся козу.

Эта мысль и добила её.

– Не пойду! – крикнула Анна, сама не слыша собственного голоса за ревом воды. – Слышишь? Не пойду!

Она шагнула назад – резко, зло, наудачу, будто сам воздух должен был поддержать её упрямство.

Под пяткой оказался не камень, а мокрый мох.

Мир вдруг ушёл из-под ног.

Сначала был короткий, оглушающий миг пустоты, когда тело ещё не поняло, что падает. Потом – удар о ледяную воду, такой страшный, что из груди вышибло и воздух, и крик. Холод вонзился сразу везде: в спину, в шею, под рёбра, в рот, в уши, в глаза. Анна захлебнулась, рванулась вверх, не понимая, где верх и есть ли он вообще. Плащ намок и потянул вниз. Подол опутал ноги. Волосы, тяжёлые и грязные, прилипли к лицу. Вода тащила, крутила, била о камни.

Она барахталась вслепую, в дикой животной панике. Пальцы скребли по чему-то скользкому, не находили опоры. В рот лилась ледяная горечь. В ушах стоял гул, будто рядом звонили все колокола сразу. На миг сквозь пену мелькнуло небо – белёсое, далёкое – и тут же исчезло под чёрной водой.

Анна никогда не умела плавать. Вода пугала её с детства: глубиной, холодом, тем, как тихо и безжалостно она принимает крик. Теперь страх стал телом. Река вошла в неё целиком, забрала дыхание, силу, мысли. Осталось только одно: нет, нет, нет, не хочу, не так, не здесь…

Кто-то схватил её за ворот.

Потом – за волосы.

Боль прострелила кожу головы, резкая, спасительная. Анну рванули вверх, ударили плечом о камень, снова потащили. Она кашляла, захлёбываясь, ничего не видела. Мир был из воды, боли и чужих голосов.

– Держи! – За руку её! – Осторожнее, Господи помилуй… – Тащи к берегу!

Её выволокли на гальку. Тело било крупной дрожью так, что зубы стучали сами по себе. Плащ был тяжёл как мёртвый зверь. Кто-то перевернул её на бок, надавил между лопатками. Изо рта хлынула вода вперемешку с желчью. Анна закашлялась так, будто горло разрывали изнутри.

– Дышит, – сказал мужской голос. – Дышит.

Её трясли, звали по имени, ругались, крестились. Она слышала всё будто издалека, сквозь ватный гул.

Потом стало темно.

А потом – слишком светло.

Сначала она почувствовала запах. Дым. Мокрая шерсть. Смола. Чей-то пот. Ещё – холодную ткань под щекой и острую боль в виске. Где-то рядом скрипели половицы или колёса – нет, не колёса. Дерево. Дом? Сарай? Она лежала на чём-то жёстком. На лавке? На полу? Мир медленно собирался из отдельных кусков и никак не хотел складываться.

Анна открыла глаза.

Над ней был тёмный потолок из деревянных балок, между которыми торчал мох. Из щели у стены тянуло белым светом. У самого лица колыхался огонь – не свеча, слишком рыжий, слишком живой. Очаг. Голоса слышались низкие, чужие. Один женский. Два мужских. Кто-то сказал что-то быстро, на местном наречии, и Анна почему-то не сразу поняла смысл слов, хотя должна была понять.

Она моргнула.

Над ней склонилась незнакомая женщина с вытянутым, строгим лицом. На её голове был тёмный плат, ворот плаща подбит мехом. Женщина смотрела не с материнской тревогой и не со служаночьим испугом – внимательно, цепко, почти настороженно. Позади неё маячили двое мужчин в грубой охотничьей одежде. Один держал в руках её мокрый чепец. Другой – деревянную кружку.

Анна перевела взгляд на собственные руки.

Маленькие. Побелевшие от холода. С посиневшими ногтями. На запястье – красная царапина, которой она не помнила.

Что-то было не так.

Не просто не так – страшно, неправильно, чуждо.

Она резко села, задыхаясь, и увидела вокруг не комнату в отцовском доме, не телегу, не мать, не серый склон над рекой, а низкое помещение с дымным светом, шкурами на стене, железным котлом у огня и незнакомыми лицами, которые смотрели на неё так, будто ждали не слов, а чуда или новой беды.

Анна уставилась на них в немом, ледяном ужасе.

И не поняла, где находится.

Глава 2.

Глава 2

2026 год

– Нет, мама, если ты ещё раз скажешь слово «химия», я сама тебя в этот порошок заверну и постираю.

Анна, не поднимая головы, прикусила нитку зубами и резко потянула, отрывая её от кожи. Шов лёг ровно, плотно, как она и хотела. Тонкая полоска тёмно-коньячного меха легла вдоль края мягкой кожаной варежки, и вещь сразу стала выглядеть так, будто её купили не на ярмарке мастеров под дождём, а в дорогом шоуруме, где продавщицы смотрят на тебя с лицом «вы вообще можете себе это позволить?».

– Я не говорю «химия», я говорю – яд, – спокойно ответила женщина у окна и, не оборачиваясь, стряхнула в чашку горсть сушёной мяты. – Ты вообще понимаешь, чем ты дышишь? Чем ты мажешься? Чем моешься?

– Я понимаю, что у меня есть клиентка, которой надо спасти белую дублёнку после вина, мандаринов, двух детей и одного развода, – Анна подцепила ножничками край шва и откинулась на спинку стула. – И если я начну мыть кожу твоим настоем из коры, сена и святого духа, меня потом же этой дублёнкой и задушат.

– Ты смеёшься, а потом будешь болеть печенью.

– Мама, я не нюхаю растворитель ложкой.

– Пока не нюхаешь.

Анна закатила глаза и подняла голову. За окном стоял конец апреля – не тот ласковый, открытка-цветочки, а тот, который вечно в грязи, с холодным ветром и неожиданным солнцем. Во дворе старого дома дрожали от сквозняка пластиковые бутылки, надетые на молодую рассаду. У крыльца темнели ящики с землёй, моток поливочного шланга лежал, как усталая змея, а у сарая стояли две огромные бочки, одна с дождевой водой, вторая – с каким-то травяным настоем, который свекровь гордо называла «живым удобрением», а Анна – «ферментированной пыткой для носа».

Мастерская занимала бывшую летнюю кухню на даче. Когда-то здесь готовили на плитке, варили варенье и сушили яблоки, теперь же вдоль стены стояли стеллажи с рулонами кожи, коробками фурнитуры, банками воска, нитками, ножами, пробойниками, выкройками, молниями, меховыми обрезками, ременными пряжками и пакетами с заказами. У окна – швейная машина, хорошая, тяжёлая, надёжная, рядом – маленькая лампа, увеличительное стекло и чашка остывшего кофе. Запах стоял любимый: кожа, мех, воск, древесная пыль, крепкий кофе, немного железа и – из-за открытой двери – влажная земля и первые побеги укропа.

Анна этот запах любила почти так же, как тишину после сообщения клиента «вау, это лучше, чем было». В такие моменты ей казалось, что мир если и не прекрасен, то хотя бы терпим.

– Ты опять сидишь сутками, – сказала свекровь, не оборачиваясь. – Поясницу сорвёшь.

– Какой трогательный переход от «яд» к «пояснице».

– Я женщина последовательная. Сначала душа, потом спина.

Анна усмехнулась. Со свекровью у них были отношения странные, местами даже смешные. Они не были подругами и, если честно, не стремились к этому. Просто обе были слишком деятельными, слишком уверенными в собственной правоте и слишком упрямыми, чтобы тихо существовать рядом. Первая неделя после свадьбы с Ильёй прошла под лозунгом: «Кто из нас тут хозяйка?» Вторая – под лозунгом: «Почему у вас вся кастрюля сковородок не по размеру?» Третья – под знаком сепарации мусора, когда Анна едва не ушла из дома с пакетами и своим чувством достоинства, а свекровь – с выражением лица «я родила сына, а получила ещё одну больную на голову женщину».

Потом они каким-то чудом договорились. Не о любви – о правилах. Свекровь не лезла в мастерскую с мокрыми тряпками и нравоучениями про «надо было выбрать бухгалтерию, а не кожу». Анна не трогала баночки с сушёными травами, развешанные в доме, и не комментировала фразы вроде «мы теперь хлеб едим только на закваске, дрожжи портят кишечник и карму». Обе соблюдали дистанцию, обе язвили, обе временами были невыносимы, и обе почему-то прекрасно понимали друг друга в главном: дом должен работать, еда – быть вкусной, вещи – полезными, а мужчина в центре этого хозяйственного урагана вечно не догоняет, насколько ему повезло.

– Илья когда приедет? – спросила свекровь.

– Сказал, к вечеру. Если клиент не утопит его в канализации.

– У него руки золотые.

– У него характер кисельный, мама.

– Не кисельный, а мягкий.

– Ты это называешь «мягкий», я – «сыночка-корзиночка». Разница в формулировке.

Свекровь наконец повернулась. Она была сухощавая, подтянутая, с хорошими скулами, прямой спиной и тем видом особенной женщины за пятьдесят, которая умеет и пирог испечь, и человека взглядом обнулить. Волосы собраны в узел, лицо без косметики, руки пахнут мятой, землёй и мылом. Мыло она варила сама – с травами, глиной, маслами, какими-то своими священными ритуалами, и Анна, к собственному изумлению, давно уже пользовалась именно им, потому что оно действительно было хорошим.

– Ты над ним издеваешься, – заметила свекровь.

– Потому что могу.

– Потому что любишь.

– Не драматизируй.

– Я? Это ты три часа выбирала цвет нити для его перчаток.

Анна посмотрела на стол, где лежала почти готовая пара мужских перчаток из мягкой тёплой кожи – серо-коричневых, с тёмно-рыжей подкладкой. Крупная мужская ладонь, длинные пальцы, крепкое запястье. Она делала их не на заказ. Просто так. Потому что прежняя пара у Ильи давно умерла смертью храбрых в подвале какого-то новостроя, а ему было всё равно. Он ходил в этих растянутых, потерявших форму обносках с тем спокойствием мужчины, который и в пакете из супермаркета способен выглядеть так, будто это концептуальный выбор.

Илья вообще был человеком безобидным. Не дурак, не лентяй, не хам. Высокий, плечистый, с хорошими руками сантехника, спокойным взглядом, тёмно-рыжими волосами и привычкой говорить «да ладно, разберёмся» даже тогда, когда всё уже горело. Он не умел ругаться красиво, не любил конфликты, избегал ссор, и иногда Анне хотелось либо поцеловать его, либо слегка придушить чем-нибудь мягким. Потому что мужчине с таким ростом, с такими плечами и с таким лицом грех быть настолько покладистым.

– У него вкус как у бетонной стены, – сказала Анна. – Если я не выберу цвет нити, он наденет что угодно.

– Вот и хорошо. Не придирается.

– Это не хорошо. Это бесит.

Свекровь подошла ближе, посмотрела на перчатки и довольно хмыкнула.

– Красивые.

– Я знаю.

– Скромность сегодня тоже не твоя сильная сторона?

– А зачем? У меня есть сильные стороны поинтереснее.

Свекровь вскинула бровь. Анна невозмутимо взялась за следующую выкройку.

Она любила свою работу до дрожи в пальцах. Любила не только кожу и мех – любила возможность сделать из чужой затёртой, уставшей вещи что-то красивое, удобное, живое. Любила придумывать детали, сочетать фактуры, искать не очевидное. Могла полночи просидеть над одной сумкой, выбирая, какой будет кант, какая пряжка, нужен ли здесь тонкий меховой край или будет слишком. Могла внезапно остановиться посреди ужина, схватить салфетку и начать рисовать, если в голову приходила новая форма клапана или необычный способ соединить кожаные полосы. У неё не было модного образования, громкого имени, дизайнерской студии и глянцевых интервью. Были руки, глаз, вкус и упрямство. Иногда этого хватало больше, чем дипломов.

На стене над столом висели эскизы: жилетка с асимметричным запахом, короткая куртка с меховой спинкой, жёсткая поясная сумка, детские варежки с контрастным отворотом, подушки из грубого льна с кожаными вставками, декоративный короб для дров, плед с широким меховым кантом. На подоконнике лежали сухие веточки лаванды, кусок старого сукна и маленький глиняный горшок с тимьяном. Анна иногда брала травы у свекрови не потому, что внезапно уверовала в натуральное земледелие, а потому что запахи действительно работали. Лаванда в подушках. Мята в шкафу. Полынь от моли. Можжевельник для аромата в прихожей. Кожа, мех, дерево и травы – вместе это звучало так, как не звучал ни один магазинный освежитель воздуха.

Телефон завибрировал на столе. Анна схватила его, взглянула на экран и хмыкнула.

– Ну вот. Явление сантехнического Христа откладывается.

– Что опять?

– У клиента потекло там, где никто не ждал, – прочитала она. – «Зай, задержусь. Не ругайся. Купи, пожалуйста, хлеб». Посмотри, как изящно он вписал хлеб между катастрофой и просьбой о помиловании.

– Купишь.

– Конечно. Я же хорошая жена.

– Ты язва.

– А ты это говоришь с такой теплотой, что мне даже неловко.

Свекровь фыркнула, но улыбнулась в чашку. В этой улыбке было нечто знакомое. Не материнское, не дружеское – скорее уважение к хорошему удару. Они обе любили словесные шпильки. Просто мать Ильи делала это сухо и тонко, а Анна – с азартом и огоньком.

На кухне хлопнула дверь. С улицы тянуло холодом и запахом мокрой земли. Анна потянулась, выгнула спину, чувствуя, как затекли плечи, и вышла вслед за свекровью в дом.

Дача была не дача в классическом смысле слова, а маленький старый дом на участке за городом, купленный ещё отцом Ильи в девяностых. Дом был деревянный, с пристроенной верандой, печью, узким коридором и низкими потолками. В нём не было ничего красивого в журналовом смысле. Но было то, что Анна любила больше: возможность переделывать. Здесь уже исчезли облезлые клеёнки, страшные ковры и тяжёлые, пахнущие пылью шторы. Появились светлые льняные занавески, полки для банок, ящики для хранения, деревянные короба, плетёные корзины, длинные лавки с подушками, новый крючок для трав на кухне, аккуратные банки со специями, сушёные букеты, светлая скатерть и почти незаметные, но очень удобные мелочи, от которых жизнь становилась лучше.

Она обожала такие мелочи. Не великие жесты, не пафосные ремонты. А вот это: сделать короб под картошку красивым, найти старому табурету новую жизнь, придумать, как провести воду к кухне не через вечное «принеси ведро», сшить накидки на стулья, утеплить дверь войлоком так, чтобы не уродливо, а толково. В этом была какая-то честная радость.

На столе уже стояла кастрюля с супом, тарелка с редиской, лук, банка сметаны, миска с тёплым картофелем в укропе. Свекровь шинковала зелень и, не поднимая головы, сказала:

– К вечеру заморозок будет.

– Угу.

– Помидоры укрыть.

– Угу.

– Перцы занести.

– Угу.

– И не забудь лук-севок проверить.

Анна опёрлась бёдрами о столешницу и вздохнула.

– Иногда мне кажется, что ты меня невесткой брала, а сезонным работником.

– И что характерно, не прогадала.

– Ты удивительно романтичная женщина.

– Я практичная. Это надёжнее.

Анна взяла редиску, вытерла о полотенце и откусила. Острая, сочная, с холодком. За окном солнце вдруг вынырнуло из-за облаков и осветило кухню так ярко, что стеклянные банки на полке вспыхнули медовыми, зелёными и янтарными бликами. В воздухе смешались укроп, мята, тёплая картошка, земля, суп, старое дерево и лёгкий запах дегтярного мыла от собственных рук. Ей внезапно стало хорошо. Так хорошо, что даже удивительно.

– Ты на рынок поедешь? – спросила свекровь.

– После обеда.

– Купи смолу.

– Смолу? Зачем?

– Крышу на сарае подмазать.

– Мы же хотели летом.

– Летом ты придумаешь ещё десять вещей. Делать надо сейчас.

Анна усмехнулась.

– Ты меня знаешь лучше, чем я сама.

– Конечно. Я наблюдаю.

– Это угроза?

– Это опыт.

Илья приехал ближе к семи вечера. Сначала послышался звук машины у ворот, потом хлопнула калитка, потом в коридоре затопали тяжёлые шаги. Анна в это время стояла на веранде и перебирала поддоны с рассадой – томаты, базилик, салат, поздние бархатцы, немного лаванды и один ящик с чем-то экспериментальным, что свекровь назвала «попробуем, вдруг взойдёт». Она подняла голову на звук и машинально улыбнулась.

Илья вошёл в дом, пригнувшись под притолокой. Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, пахнущий улицей, металлом, сыростью и чем-то ещё своим, родным. Волосы взъерошены ветром, на щеке – тёмная полоска от грязной ладони, в руке – пакет с хлебом, который он, конечно, всё-таки не забыл.

– О, мои колхозницы, – сказал он, увидев жену и мать. – Чем кормите страну?

– Собой, – ответила Анна. – А ты чем пахнешь? Ты что, опять ползал в каком-то подвале?

– В двух. Один был с сюрпризом.

– Живым?

– Почти. Там трубу прорвало, а хозяин квартиры решил, что это знак свыше и можно не перекрывать воду.

– И как, перекрыл?

– Хозяина – морально. Воду – физически.

Свекровь забрала у сына пакет, погладила его по плечу и ушла на кухню с тем видом, будто этот выросший мужчина всё ещё нуждается в контроле, супе и сухих носках. Анна проводила её взглядом.

– Ты в курсе, что тебя до сих пор считают мальчиком, которого нужно кормить, сушить и укладывать спать?

Илья подошёл ближе, наклонился и быстро чмокнул её в висок.

– А тебя – стихийным бедствием.

– И кто из нас выиграл?

– Я. Я между вами.

– Ну да. На линии огня.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, спокойная, чуть виноватая – как у человека, который и рад бы быть суровым добытчиком, но жизнь сделала из него милого сантехника с терпеливым сердцем. Иногда это раздражало. Чаще – трогало.

– Я тебе кое-что сделала, – сказала Анна.

– Опять?

– Почему «опять» таким тоном? Радоваться надо.

Она ушла в мастерскую, вернулась с перчатками и молча сунула ему в руки. Илья развернул, посмотрел, поднял брови.

– Ань…

– Надень.

– Я и старые носил.

– У тебя старые умерли ещё осенью. Надень.