Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Он натянул одну перчатку, потом вторую. Селявый, рыжеватый мех внутри, мягкая плотная кожа снаружи, ровный шов по пальцам. Перчатки сели так, будто она делала их по гипсовому слепку. Илья сжал кулак, разжал, провёл ладонью по тыльной стороне, потом поднял глаза на жену.

– Очень круто, – сказал он, и в голосе прозвучало то искреннее восхищение, которое никакими фильтрами не заменишь. – Прям очень.

– Я знаю.

– Спасибо.

– Не за что. Просто мне стыдно смотреть на твои прежние руки.

Он рассмеялся, а потом, совершенно не стесняясь матери, которая громко бряцала посудой на кухне, обнял её одной рукой за талию и притянул к себе. От него пахло холодом, железом, мокрой курткой и хлебом. Анна уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза.

Её жизнь не была идеальной. Денег постоянно не хватало так свободно, как хотелось. Клиенты временами выматывали. Свекровь могла за пять минут довести до нервного смеха. Илья иногда бесил своей мягкостью. Но всё это было живое, настоящее, её. Здесь она понимала, кто она, что умеет, зачем работает и за что отвечает. Здесь был смысл. Здесь были руки, запахи, швы, специи, земля, планы на лето, поддоны с рассадой, споры о травяных настоях и тёплая мужская ладонь на пояснице.

Вечером они сидели на кухне втроём. Ели суп, свежий хлеб, сыр, пили чай с мятой и спорили о том, нужно ли проводить воду в летнюю кухню капитально или можно ещё один сезон побегать с вёдрами. Свекровь настаивала на деревянном коробе и нормальном сливе. Анна говорила, что если делать, то сразу толково: с уклоном, с утеплением и не тяп-ляп. Илья жевал и пытался объяснить двум женщинам, что у него вообще-то не восемь рук и на участке уже половина системы требует переделки.

– Не половина, а две трети, – поправила Анна. – И я тебе сто раз говорила, что шланг через весь двор – это не инженерное решение, а бытовое унижение.

– Зато работает.

– До первого нормального холода.

– До первого твоего психа, – уточнила свекровь.

– Это тоже фактор, – согласился Илья.

– Вот видишь, – сказала свекровь. – Даже он уже знает.

Анна улыбалась, спорила, рисовала пальцем на столе схему, как можно завести воду ближе к дому, и сама не замечала, как всё сильнее увлекается. Её всегда захватывали такие вещи – когда можно было представить, придумать, улучшить. Не просто мечтать, а сделать лучше руками. От этого будто включалось всё внутри.

Потом мыли посуду. Свекровь ушла проверить теплицу и укрыть рассаду на ночь. Илья вышел во двор, чтобы забрать из машины инструменты. Анна осталась одна на кухне, вытерла ладони, поставила на плиту чайник и вдруг заметила на подоконнике старую жестяную банку из-под чая, в которой стояли веточки можжевельника.

Она взяла одну веточку в руки, растёрла пальцами. Аромат был терпкий, холодный, лесной.

– Можно в подушки немного добавить, – сказала она сама себе. – И лаванду. И мяту. Будет не так душно.

Сказала – и замерла.

Почему именно так? Откуда? Она, конечно, уже делала ароматические мешочки и саше, но сама мысль пришла так легко, будто за ней стояла целая цепочка других: как сушить, как набивать, как смешивать, как хранить, как лучше положить возле головы, а как у ног. Мелочи. Очень конкретные, слишком уверенные.

Анна нахмурилась. Потом фыркнула. Устала, вот и всё.

Ночью ветер усилился. Деревья за окном шумели, крыша тихо постанывала, где-то скрипела дверь сарая. Анна долго не спала. Лежала рядом с Ильёй, слушала его ровное дыхание, чувствовала тёплую тяжесть его руки на животе и смотрела в потолок. Мысли, как всегда, лезли одна за другой: про заказ на сумку, про смолу для сарая, про лаванду, про рассаду, про то, что хорошо бы придумать новые зимние варежки – не просто обычные, а с меховым отворотом и кожаной вставкой на ладони, чтобы не скользило. Потом вдруг вспомнился дедовский сундук на чердаке, старый овчинный тулуп, который можно распустить и сделать шикарный жилет. Потом – почему-то – мох между брёвнами в стене, будто она видела его совсем близко. Серо-зелёный, влажный, плотно вбитый в щели. Потом – запах сырого дерева, дыма и какого-то холодного зверя.

Она повернулась на бок.

– Не спишь? – сонно спросил Илья.

– Думаю.

– Опять.

– Опять.

– Не думай до утра.

– Гениальный совет.

Он пробормотал что-то неразборчивое, притянул её ближе и уснул окончательно. Анна улыбнулась в темноту. За окном хлопнула ветка о стену. Вдалеке завыл какой-то деревенский пёс.

Утром они собирались ехать на участок пораньше. Свекровь встала раньше всех, уже гремела в кухне чайником и говорила кому-то по телефону про посадки, настой золы и соседскую грушу, которую опять обрезали как попало. Анна лениво сползла с кровати, накинула длинную футболку, заплела волосы в узел, вышла на веранду и вдохнула прохладный сырой воздух.

Земля пахла так вкусно, что хотелось есть её ложкой. Ночь прошла с небольшим дождём, и теперь на досках веранды блестели капли. На краю участка мокли старые яблони, внизу, за забором, тянулась неглубокая канава с весенней водой. Над грядками поднимался пар. Свекровь уже стояла у теплицы, закутавшись в жилет, и ругалась на какого-то слизня с такой яростью, будто он лично оскорбил честь семьи.

Анна улыбнулась и пошла к ней, сунув руки в карманы спортивных штанов.

– Доброе утро, богиня огорода.

– Доброе. Надень сапоги.

– На веранде сухо.

– А дальше грязь.

– Я сильная независимая женщина, я дойду.

– Потом я буду стирать твои носки.

– Аргумент.

Она вернулась в дом, сунула ноги в резиновые сапоги, натянула старую куртку и вышла снова. У теплицы уже стояли поддоны с рассадой. Свекровь строго оглядела их и сказала:

– Сегодня высаживаем часть капусты. Томаты рано.

– Я и не спорю.

– Потому что ты не сумасшедшая.

– Смотря в чём.

Они работали молча, только иногда перебрасывались короткими репликами. Анна любила эти часы. Земля под пальцами, вода в лейке, тяжесть ящика, шорох листьев, солнечные пятна на плёнке теплицы. Всё простое. Всё настоящее. И в этом простом – странное удовольствие. Будто каждое действие что-то выправляло внутри.

Часов в одиннадцать приехал сосед, привёз доски и долго болтал с Ильёй у ворот. Анна в это время перебирала старый ящик в сарае и нашла там рулон грубой льняной ткани, почти забытой, но целой. Под тканью лежал мешочек с сухой лавандой, уже выветрившейся. Она развязала его, вдохнула слабый аромат и неожиданно подумала: если сделать подушки с лавандой и можжевельником, будет лучше спаться. А если простегать шерсть между двумя слоями плотной ткани, получится хорошее одеяло. И если добавить тонкий кожаный кант, края прослужат дольше. И если…

Анна села прямо на перевёрнутое ведро и уставилась в мешочек.

Откуда это шло? Нет, не сами идеи. Идеи – ладно, она ими жила. Но это ощущение… будто в голове на секунду открылся какой-то длинный коридор, полный готовых решений. Слишком бытовых, слишком конкретных, слишком чужих и при этом пугающе своих.

– Ань! – крикнул Илья со двора. – Ты где?

– В сарае!

– Иди сюда, надо посмотреть, как короб под воду лучше пустить.

Она выпрямилась, сунула мешочек под мышку и вышла на улицу. Илья стоял у дома с соседом и палкой чертил на земле линию.

– Если вести отсюда, – говорил он, – зимой может подмораживать.

– Тогда глубже, – сказала Анна прежде, чем успела подумать.

Оба мужчины обернулись.

– Глубже? – переспросил сосед.

– Ну да. И короб сверху. Деревянный. И если ещё утеплить… – она замолчала, потому что фраза сама выросла в голове уже почти законченной. – Ну… чем-нибудь сухим. Опилками, например. Или… – Она нахмурилась, пытаясь поймать мысль. – Или не опилками. Мхом, наверное, тоже можно. Сухим.

Илья удивлённо посмотрел на неё.

– Откуда ты это знаешь?

– В интернете читала, – быстро ответила она и сама услышала, как глупо это звучит. Конечно, читала. Что только не читаешь, когда однажды начинается ремонт, а потом уже не можешь остановиться.

Но странность всё равно осталась. Небольшая, колючая, как застрявшая под кожей заноза.

После обеда они поехали в строительный магазин и на рынок. Анна выбирала смолу, вертела в руках пучки сушёной лаванды, торговалась за грубую шерсть на набивку, покупала банку воска, мешок земли, лук-севок и пакетик семян, хотя свекровь сказала, что они не взойдут, потому что «не климат». На обратной дороге заехали к старому мосту через речку, потому что Илья хотел показать, где можно взять ещё пару хороших досок у знакомого.

Речка была небольшая, но быстрая после дождей. Вода шла мутная, коричневатая, с белой пеной у камней. У берега стояли голые кусты, трава ещё только пробивалась, воздух был резкий, холодный, пахнущий водой и сырой корой.

– Красиво, – сказала Анна, выходя из машины.

– Холодно, – отозвался Илья.

– Тоже красиво.

Они пошли по влажной тропе вдоль берега. Под ногами чавкала земля. Над водой свисали ветки. Где-то наверху по дороге проехал трактор, и звук разнёсся между склонами глухо, тяжело.

Анна остановилась, глядя на воду.

Странное чувство накрыло так внезапно, что ей пришлось сделать вдох поглубже. Будто она уже видела этот берег. Не этот – и этот. Не сейчас – и когда-то. Те же мокрые камни. Тот же холод. Та же вода, слишком быстрая, слишком живая. Сердце на секунду сжалось без причины.

– Ань? – Илья коснулся её локтя. – Ты чего?

– Не знаю…

Она действительно не знала. Воздух вдруг стал слишком острым. Запах воды – слишком сильным. В голове мелькнуло что-то рваное: мокрые волосы на лице, чужой крик, грубая шерсть, дым, резкий женский голос: «Потерпи, к вечеру будешь дома, там хоть отмоешься». Отмоешься. От тела. От души. От чего-то ещё.

Анна моргнула и отступила на шаг.

– Всё нормально, – сказала она быстро. – Голова чуть кружится.

– Ты ела мало, – немедленно отозвалась свекровь, которая как раз вылезала из машины с пакетом. – Я же говорила, не надо на кофе жить.

– Мама, я не на кофе живу.

– На язве и упрямстве.

– Это калорийно.

Свекровь хотела ответить, но Анна уже не слышала. Шум воды вдруг стал громче, ближе. Мир качнулся, как будто она стояла не на земле, а на плохо закреплённой доске. В висках стукнуло. Перед глазами на миг потемнело, потом вспыхнуло слишком ярко.

Илья успел подхватить её за плечи.

– Аня!

Она открыла рот, собираясь сказать, что всё в порядке, просто душно, просто устала, просто надо сесть, – и не сказала ничего.

В лицо ударил ледяной воздух.

Потом – вода.

Нет, не вода. Память о воде. Или сон. Или ужас, надетый на реальность. Её как будто рвануло сквозь что-то холодное, мокрое, темное. На секунду исчезли и Илья, и весенний берег, и машина, и свекровь с пакетом лаванды. Остался только рев, ледяная боль и чужое тело, дрожащее от холода.

Анна зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела не серое апрельское небо и не знакомое лицо мужа.

Над ней склонилась незнакомая женщина в тёмном плате. За её плечом маячили деревянные балки, шкура на стене, дымный рыжий свет. Пахло мокрой шерстью, смолой, потом и чем-то ещё – тяжёлым, звериным, старым.

Анна судорожно вдохнула и дёрнулась, пытаясь отодвинуться.

От неё пахло.

Господи, как от неё пахло.

Мокрой грязной шерстью, рекой, чужим телом, старым потом, дымом. Под щекой была грубая ткань. Волосы прилипли к лицу липкими, тяжёлыми прядями. Во рту стоял металлический привкус. И этот запах, этот ужасный запах был так близко, будто сидел у неё прямо под кожей.

– Тише, – сказал мужской голос, незнакомый, глухой. – Очнулась.

– Потерпите ещё, госпожа, – буркнул кто-то другой. – К вечеру уже будете дома. Если так не любите вонь, там вас хоть отмоют.

Отмоют.

Слово ударило куда-то глубже кожи.

Анна моргнула, ничего не понимая. Хотела спросить, где Илья, где машина, где свекровь, почему так пахнет дымом и сырой шкурой, почему эти люди говорят с ней, как с кем-то другим, – но язык будто не послушался. В груди поднялась холодная, бессвязная паника.

Она медленно подняла руку, увидела тонкие, посиневшие от холода пальцы, мокрый рукав, чужую ткань, и в полном, оглушённом смятении уставилась на людей вокруг.

Словно не понимая, что вдруг произошло.

Словно что-то внутри неё сдвинулось – и мир вместе с ним.

Глава 3.

Глава 3

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Первым, что Анна поняла, было не то, что вокруг чужие люди. И даже не то, что она лежит в незнакомом доме на жёсткой лавке, под тяжёлым серым одеялом, от которого пахнет старой овчиной и дымом.

Первым она поняла, что её сейчас вывернет.

Запах ударил так сильно, что на глазах выступили слёзы. Мокрая шерсть. Кислый человеческий пот. Старое дерево, годами напитанное дымом. Влажная шкура, сохнущая где-то совсем близко. Капли речной воды в её волосах. Что-то прелое, застрявшее между досками пола. И поверх всего – жирный запах варева, кипящего в котле у очага. Не еда даже, а тёплый тяжёлый пар, в котором жили лук, звериный жир и что-то травяное, горькое.

Анна резко дёрнулась, пытаясь отползти от этого запаха, от чужих лиц, от собственной мокрой одежды, липнущей к телу, и тут же застонала – виски прострелило болью. В груди закололо так, будто река всё ещё стояла в лёгких.

– Не двигайтесь так, – сказал тот же низкий мужской голос, который она уже слышала сквозь туман. – Вы и так еле откашлялись.

Она уставилась на говорившего.

Мужчина был широк в плечах, тёмен от ветра и солнца, в плотной шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На его шее висел маленький деревянный крест. Пахло от него дымом, мокрой собакой и железом. Волосы коротко острижены, нос переломан когда-то давно. На руках – шрамы и въевшаяся в складки кожи чёрная грязь.

Анна моргнула, потом перевела взгляд на женщину в плате. Та стояла ближе всех, сложив руки на груди. Лицо у неё было тонкое, сухое, с прямым носом и крепко сжатыми губами. На вороте тёмного платья серел мех, вытертый, но дорогой. Глаза – внимательные, холодноватые, как вода в медном тазу на рассвете.

Эта женщина смотрела на Анну так, будто та была не пострадавшей девушкой, а сомнительной покупкой, которую привезли в дом сырой и с трещиной по боку.

– Ну? – сказала она наконец. – Узнаёшь меня?

Анна открыла рот.

И не сразу поняла, что знает эти слова. Что должна знать. Что они не чужие. Язык будто запнулся не на смысле, а на чём-то глубже – на самом себе.

– Я… – Голос у неё вышел сиплый, чужой. – Воды.

– Рано. – Женщина и не подумала подать кружку. – Сначала скажи, ты понимаешь, где находишься?

Анна судорожно провела языком по сухим губам. В голове было мутно, как после тяжёлой болезни. Она знала, что надо ответить. Знала, что эти люди ждут чего-то определённого. Но вместо ясной мысли в ней жили только куски: ледяная река, чужие руки, боль в голове, запах дыма, низкий потолок, шкура на стене… и ещё почему-то отчётливая, почти оскорбительная мысль: если немедленно не снять с себя это мокрое, вонючее тряпьё, можно просто умереть от омерзения.

Она посмотрела вниз.

На ней была грубая, тяжёлая от влаги верхняя юбка тёмно-бурого цвета, нижняя рубаха, липнущая к коже, шнурованный корсаж, сбившийся на бок, и шерстяной плащ, который кто-то уже стащил до пояса, но не снял целиком. Всё это намокло, воняло рекой, дымом, потом и старой овчиной. На запястье виднелась ссадина. Под ногтями – грязь.

Грязь.

Анна вскинула руки к голове, зацепила мокрые пряди и замерла. Волосы были длинные. Слишком длинные. Тяжёлые, спутанные, и вовсе не того ощущения, к которому она привыкла. Они липли к щекам, шее, плечам. Чепца на голове не было. Под пальцами – кожа, дрожащая от холода.

Она медленно подняла глаза на женщину.

– Это что? – спросила она шёпотом.

В комнате повисла тишина.

Мужчина с переломанным носом хмыкнул. Другой, помоложе, переступил с ноги на ногу. Женщина в плате даже не моргнула.

– Это мой дом, – ответила она сухо. – И если ты вправду так ударилась головой, что не понимаешь очевидного, то день у меня будет длиннее, чем я думала.

Анна уставилась на неё во все глаза.

И в эту же секунду где-то на самом краю сознания, как тонкий нож, мелькнуло имя.

Беатриса.

Не «госпожа», не «женщина», не «хозяйка». Беатриса.

Имя пришло само, без усилия, без размышления, будто давно лежало внутри и просто поднялось наверх.

Анна вздрогнула.

Женщина заметила это.

– Узнала всё-таки.

Анна медленно кивнула, хотя совершенно не понимала, почему кивает.

– Хорошо. Значит, не окончательная дура, – сказала Беатриса де Монревель. – Мартен, дай ей воды. По чуть-чуть.

Мужчина с переломанным носом подал ей деревянную кружку. Анна взяла её обеими руками и тут же почувствовала ещё один удар странности – кружка была шершавая, тёплая, пахла деревом и дымом, и пальцы знали, как её держать. Но в глубине, очень глубоко, всплыло иное: белая керамика, гладкий край, холод стеклянного графина, чистая вода без запаха…

Мысль мелькнула и исчезла так быстро, что Анна даже не успела удивиться.

Вода оказалась прохладной, с лёгким привкусом дерева и железа. Она выпила жадно, закашлялась и прижала кружку к груди.

Беатриса смотрела, не скрывая неодобрения.

– Я предупреждала твоего отца, – сказала она наконец. – Если мне везут невестку, которая не умеет ходить по дороге, это дурной знак.

Слова были простыми, но в них сквозило раздражение женщины, у которой и без того хватает дел, а тут ей ещё привезли утопленницу с приданым.

Анна медленно перевела взгляд с Беатрисы на мужчин, потом на очаг, потом снова на неё.

Снова – будто острым краем по памяти – мелькнули другие лица.

Мужчина в тёмном плаще, тяжёлые удила, серый конь. Сухая женщина с чётками и губами, поджатыми как нитка. Телега. Грязь. Крик. Склон. Река.

Отец.

Мать.

Она сжала кружку так сильно, что пальцы побелели.

– Где… – Голос снова сорвался. – Где мой отец?

– Уехал, – ответила Беатриса. – И, надеюсь, уже достаточно далеко, чтобы не видеть, как ты приходишь в себя. Ему и без того было не по себе.

Анна нахмурилась.

Не по себе.

Да. Было. Она это вдруг увидела – отца, стоящего у края реки, мокрый плащ, бледное от злости лицо, тяжёлое дыхание. И мать – белая как воск, с глазами, полными не страха даже, а унижения. Потому что всё опять вышло мерзко. Некрасиво. С позором.

С позором.

Мысль резанула неожиданно остро. Анна сама не поняла, отчего ей стало так тесно в груди. Ещё час назад – или день? – или вечность? – всё это, кажется, казалось ей смешным. Упрямством. Победой. А сейчас от одного воспоминания о собственной мокрой, грязной, растрёпанной фигуре на берегу хотелось сгореть со стыда.

Она зажмурилась.

Беатриса подошла на шаг ближе.

– Ты меня слышишь, Анна?

Анна.

Имя тоже было её. И не её. Словно кто-то произнёс его изнутри головы и снаружи одновременно.

Она медленно открыла глаза.

– Слышу.

– Тогда слушай внимательно. – Беатриса говорила ровно, без крика, но так, что у мужчин за её спиной сразу вытянулись лица. – Ты жива. Это уже лучше, чем могло быть. Ты в доме Монревелей. До вечера останешься здесь, в малой комнате. Лечить твою гордость мне некогда, а лечить твою глупость, боюсь, поздно. Но если ты в ближайший час не начнёшь снова шипеть, царапаться и вопить, как до реки, я сочту это добрым знаком.

Мужчина помоложе фыркнул и тут же сделал вид, что кашляет.

Анна медленно посмотрела на него.

Лицо у него было совсем молодое, загорелое, с мягким ещё ртом и веснушками на переносице. Волосы пахли козьим жиром. Башмаки – мокрой землёй. И у него под ногтями, Господи помилуй, тоже была грязь.

Странное раздражение подкатило к горлу.

Не на него даже. На всё. На комнату, на запах, на мокрую ткань, на липкие волосы, на собственное тело, которое дрожало не переставая.

– Мне надо помыться, – сказала она прежде, чем успела подумать, как это прозвучит.

Все трое уставились на неё.

Беатриса вскинула брови.

– Что?

– Помыться, – повторила Анна, уже тише, потому что сама услышала в своём голосе что-то слишком резкое, чуждое этой комнате, этому веку, этим людям. – Мне… мне холодно. И… – Она сглотнула. – Я воняю.

Повисла такая тишина, что слышно стало, как в очаге лопнула смоляная полешка.

Потом молодой прыснул в рукав. Мартен посмотрел на потолок. Беатриса де Монревель медленно, очень медленно опустила взгляд на мокрую юбку Анны, на грязный подол, на спутанные волосы и произнесла с сухим изумлением:

– Надо же. Ты заметила.

Анна почувствовала, как у неё краснеют щёки.

– Это смешно? – спросила она.

– Нет, – ответила Беатриса. – Это неожиданно.

Она отвернулась к мужчинам.

– Жеро, скажи Алис, пусть нагреет два котла воды. И пусть найдёт чистую рубаху. Не праздничную. Просто чистую.

Молодой кивнул и исчез за дверью.

Беатриса снова посмотрела на Анну.

– Только не думай, что я расцениваю это как раскаяние. Возможно, ты просто испугалась, что рыбаки примут тебя за своего улова.

Анна посмотрела на неё несколько секунд – и вдруг, совершенно неожиданно для самой себя, хрипло сказала:

– Рыба хотя бы молчит.

Мартен поперхнулся воздухом.

Беатриса застыла.

Анна сама испугалась своих слов. Они вылетели легко, почти привычно – как будто всю жизнь сидели на кончике языка. Но комната была не та, люди не те, да и она… она не должна была сейчас отвечать так. Не после падения. Не после этого взгляда. Не в чужом доме.

Она уже ожидала окрика.

Вместо этого в уголках губ Беатрисы что-то едва заметно дрогнуло. Не улыбка. Тень её. Быстрый, сухой признак того, что женщина услышала удар и оценила его точность.

– Это мы ещё посмотрим, – сказала она. – Мартен, вынеси отсюда плащ. От него воняет рекой.

«И всем остальным тоже», – хотела сказать Анна, но удержалась.

Комната, куда её перевели, оказалась маленькой, с одной узкой кроватью, сундуком у стены и крошечным оконцем, затянутым пузырчатым стеклом. По углам торчал мох, вбитый между брёвнами. На столике у кровати стояла глиняная миска, гребень с редкими зубьями и пучок сушёной полыни. От пола тянуло холодом, но всё равно здесь было лучше, чем в большой горнице: меньше людей, меньше глаз, меньше чужих запахов.

Когда пришли две женщины с горячей водой, Анна сначала не поняла, что одна из них – служанка, а вторая – дочь ключницы. Просто увидела: одна полная, с красным лицом и руками, разъеденными щёлоком, другая – худощавая, с настороженными глазами и узким ртом. Обе смотрели на неё как на проблему, которая внезапно решила разговаривать человеческим голосом.

– Госпожа сказала отмыть вас, – буркнула полная, ставя медный котёл на скамью. – Только не орите опять.

Анна нахмурилась.

– Я… орала?

Обе переглянулись.

– Ещё как, – сказала худощавая. – Всю дорогу. Будто вас на бойню везли.

Анна села на кровати ровнее.

В голове снова мелькнуло: телега, дорога, собственный крик, упрямый подбородок, отец, мать, проклятая река. И вслед за этим – странное, почти телесное отвращение. Не к ним. К той себе. К той девице, которая скребла ногтем воск, чесала голову шпилькой и наслаждалась тем, как морщится мать.

Анна опустила глаза на собственные руки.

Эти руки были её. Тонкие, светлые, но сейчас грубые от холода, исцарапанные, с грязью под ногтями. И всё же в них будто уже жило иное движение – не ленивое, не капризное. Что-то собранное, быстрое, полезное.

– Я сама могу, – сказала она тихо, когда женщины шагнули к ней, чтобы расшнуровать корсаж.

Полная хмыкнула.

– Вы? Сами?

– Да.

Худощавая скривила губы.

– Вы даже чулки на себя натянуть не любили, госпожа Анна.

Это было сказано без злобы, почти с усталым недоумением человека, который много раз видел одно и то же чудо лени.

Анна почувствовала, как внутри поднимается что-то острое.

– Значит, сегодня будет день новых впечатлений, – ответила она.

Обе замолчали.

Полная медленно перекрестилась.

– Она точно головой ударилась.

Когда они наконец вышли, оставив за собой чистую рубаху, грубое полотенце и деревянный ковш, Анна стянула с себя мокрую одежду и замерла.

Тело было молодое. Очень молодое. Хрупкое, худое, с тонкой талией, острыми ключицами и маленькой грудью. На бёдрах – синяки, на коленях – старые царапины, на ногах – следы от грубых чулок. Кожа бледная, почти прозрачная, если её отмыть. Волосы, когда она с трудом распутала их и отжала, оказались светлыми, густыми, тянулись ниже пояса.

Она смотрела на себя так, будто увидела чужую девушку, живущую в зеркале воды.

Потом зачерпнула ковшом горячую воду.

Первое прикосновение было почти болезненным. Кожа вспыхнула. Пар пошёл в лицо. Анна зажмурилась, и вдруг – резко, ярко, до подступивших к горлу слёз – вспомнила иной пар.

Белая ванная комната.

Плитка.

Крючок для полотенца.

Флаконы на полке.

Мыло с запахом лаванды.

Чужой голос за стеной: «Ань, ты опять заняла душ на сорок минут?»

Она резко открыла глаза.

Перед ней была не плитка. Серое дерево. Миска. Дымное окно. Грубая ткань.

Анна оперлась ладонью о стену.

Голова закружилась.

Она не понимала, что с ней происходит. Не понимала, откуда взялась эта ослепительно ясная, мучительная картинка. Не понимала, почему её сердце сжалось при слове «душ» – слове, которого здесь никто не говорил и не должен был говорить. Не понимала, почему горячая вода вдруг показалась одновременно привычной до скуки и драгоценной до дрожи.

Она мылась долго. Слишком долго для женщины, которая ещё утром едва не захлебнулась в реке. Тёрла шею, плечи, руки, ногти, волосы. Стирала с кожи запах реки, дороги, старого пота и той противной девицы, чьё прошлое всё ещё сидело в ней осколками. В какой-то момент она поймала себя на том, что осматривает края ногтей, морщится от оставшейся черноты и думает: щёлок бы, золу и жир… Нет. Мягче. Сначала настой трав. Потом жир. Потом… потом что?

Мысль оборвалась.

Анна замерла с мокрым полотенцем в руках.

Что это было?

Она знала. И не знала.

Словно кто-то положил ей в голову целую связку простых, точных решений – и тут же задёрнул занавеску, не дав рассмотреть, кто их принёс.

Когда она вышла из комнаты, завёрнутая в чистую, ещё жёсткую от стирки рубаху и тёмную верхнюю юбку, найденную Алис, в коридоре было пусто. Только из большой горницы тянуло светом, голосами и запахом еды.

Анна сделала несколько шагов – осторожно, потому что ноги ещё были ватными, – и остановилась на пороге.

Дом оказался больше, чем ей почудилось сначала. Длинная горница с низкими балками, потемневшими от дыма. У стены – массивный стол, иссечённый ножами и годами. Лавки. Крючья для шкур. На перекладине сушатся рукавицы и чулки. В углу – сундук, на котором лежат свёрнутые плащи. На полке – глиняные миски, деревянные ложки, толстые свечи из жёлтого воска. Над очагом – чёрный котёл. У самой двери – охапка сырого елового лапника, принесённого, должно быть, для подстилки или растопки.

От дымного света всё казалось жёстким, грубым, но по-своему крепким. Дом не пытался быть красивым. Он просто жил.

Беатриса сидела у стола и разбирала какие-то ремни. При виде Анны она подняла голову.

На секунду в её лице мелькнуло то самое выражение, которое мелькает у женщин, когда они видят: под слоем грязи вещь оказалась куда лучше, чем казалось.

Анна почти физически почувствовала, как изменилась оценка.

Не тёплая. Не ласковая. Но уже и не презрительная до конца.

– Вот так, – сказала Беатриса. – Значит, лицо у тебя всё же было.

Анна опустила взгляд.

На секунду ей захотелось ответить колкостью. Что-нибудь вроде: «Вы тоже ничего, если не смотреть со злостью». Но что-то удержало. Не страх. Скорее осторожность. Новая, непривычная. Умение не лезть грудью на вилы в первую же минуту.

– Благодарю за воду, – сказала она вместо этого.

Беатриса посмотрела на неё с ещё большим удивлением.

– Да ты и вправду чуть не утонула до перемены.

Мартен, сидевший в углу с ножом и ремнём кожи, прыснул в кулак.

Анна медленно перевела на него глаза.

– Я вижу, смех у вас здесь дешёвый.

Мартен поперхнулся.

Беатриса опустила голову, будто рассматривая ремень. Но уголок её рта снова дрогнул.

– Садись, – сказала она. – Раз уж ожила, будешь есть.

Анна села на край лавки.

Перед ней поставили миску густой похлёбки. Пар шёл жирный, луковый, пахнущий мясом и кореньями. Рядом – кусок тёмного хлеба и деревянная ложка.

Она взяла ложку.

И на миг всё внутри словно споткнулось.

Ложка была тяжёлая, грубо вырезанная, тёплая от рук. Но в голове с такой ясностью мелькнула иная картинка, что Анна едва не уронила её: глубокая тарелка из белой керамики, суп с зеленью, блеск металла, смешной магнит на холодильнике, чужой мужской голос: «Мне сметаны положи».

Она зажмурилась.

– Ешь, – резко сказала Беатриса. – Или снова решишь спорить с едой?

Анна открыла глаза и послушно поднесла ложку ко рту.

Похлёбка оказалась горячей, густой, слишком жирной, но вкусной. И сразу пришло понимание, что она голодна так, будто не ела весь день.

Мартен работал ножом. Беатриса разбирала ремни. Ветер трогал ставню. Где-то за стеной мекнула коза. Дом жил своим порядком, не собираясь подстраиваться под её растерянность.

– Рено вернётся к первым снегам, – сказала вдруг Беатриса, не поднимая глаз. – До тех пор ты будешь жить здесь под моей рукой.

Анна подняла голову.

Имя Рено отозвалось в ней новым, неприятным уколом. Сын. Муж. Тот самый, ради которого её сюда и везли. Где-то на краю памяти сразу всплыло: охота, дороги, меха, торговля, чужое мужское лицо, которого она толком не знала.

И рядом – другое, ещё более странное движение мысли: если зимы здесь такие, как я думаю, им нужен более плотный подбой на рукавицы. И войлок на дверь. И тёплые подушки. И воду бы…

Анна замерла.

Воду.

Зачем воде быть в голове сейчас?

– Ты слышала меня? – спросила Беатриса.

– Да.

– Хорошо. Тогда запомни и другое. В моём доме от тебя ждут не красоты и не истерик. Пользы. Сумеешь быть полезной – проживёшь спокойно. Нет – будешь мешать.

Анна медленно положила ложку.

Полезной.

Слово отозвалось неожиданно глубоко. Словно не Беатриса его сказала, а кто-то другой, далёкий, но очень знакомый. И словно это слово давно чего-то в ней ждало.

Она посмотрела на свои руки. Тонкие, пока ещё пустые, бесполезные на вид.

А потом подняла глаза на хозяйку дома.

– Если вы покажете, как здесь всё устроено, – сказала она медленно, выбирая слова, будто нащупывая их в незнакомой ткани, – я мешать не стану.

Беатриса застыла.

Мартен перестал работать ножом.

Анна и сама услышала, как иначе звучит её голос. Не капризно. Не лениво. Не зло. Тихо, ровно, почти по-взрослому.

И в этой тишине каждый, кажется, подумал об одном и том же: река вытащила на берег не совсем ту девушку, которую туда столкнули.

Беатриса первой отвела взгляд.

– Посмотрим, – сказала она. – Сначала научись не падать в воду.

Анна опустила голову к миске.

Но пока ела, пока слышала треск огня, стук ножа о доску, шаги за стеной, пока вдыхала этот дом – дымный, грубый, чужой, – в ней медленно, осторожно, как зверёк из норы, поднималось новое чувство.