Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 7.

Глава 7

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Утро началось с инея на корыте.

Анна увидела его, когда вышла во двор ещё до полного света – тонкую белую кромку по краю воды, будто кто-то ночью прошёлся по дереву холодным серебром и оставил знак: не обольщайтесь, весна здесь только притворяется доброй. Воздух был острый, прозрачный, синие тени лежали под навесом, из труб тянуло дымом, а горы над домом стояли белёсые, далёкие, как лицо у строгой монахини: красивые, но без малейшего желания согреть.

Во дворе уже шевелилась жизнь. Жеро тащил охапку тонких жердей, подмышкой у него торчала верёвка, а сапоги были так забрызганы глиной, будто он ночью не спал, а вёл тайную войну с болотом. У сарая блеяли овцы. Где-то внизу, у нижнего двора, коротко залаяла собака. Из приоткрытой двери горницы тянуло кашей, старым дымом, тёплым молоком и той особенной утренней сухостью дома, который ещё не успел прожить новый день, но уже приготовился к нему всем своим деревянным, тёмным телом.

Анна остановилась на крыльце, крепче затянула шерстяной платок и медленно посмотрела на дом.

Теперь, когда глаза перестали видеть в нём только чуждость, он раскрывался ей слоями.

Кровля – тёмная, крутая, с чуть выгнутой линией у середины, будто много зим лежало на ней и каждая оставила после себя память. Под свесом висели связки трав и тонкие полосы кожи, а с одного угла ещё капало после ночного тумана. Стены были из тяжёлых брёвен, местами гладких от времени, местами исцарапанных, местами потемневших так, будто дерево впитало в себя все прежние годы до последнего снежного шороха. У двери – толстый порог, истёртый сапогами. У северного угла, который они недавно промазали смолой, шов уже почернел, стал плотным и казался крепче. Анна невольно почувствовала к нему почти детскую гордость.

Под навесом всё по-прежнему лежало слишком тесно. Короба, кадки, пучки прутьев, старые лыжи, обрезки досок, мешки, корзины. Полезное добро, сложенное не так, как хотелось бы, а так, как успевали. Это раздражало её почти физически. Хотелось развесить, переставить, поднять с земли, обозначить, вычистить, выровнять. Будто дом сам всё время подталкивал её локтем: ну? ты видишь? так делай.

– Вы на него смотрите, как на красивого грешника, – заметил за спиной Жеро.

Анна обернулась.

Он стоял с жердями на плече, рыжеватый, растрёпанный от ветра, с носом, покрасневшим от утреннего холода, и ухмылялся во весь свой молодой, лукавый рот.

– На кого именно? – спросила Анна.

– На дом. Так обычно смотрят либо на мужа после удачной ночи, либо на вещь, которую собираются переделать.

– Мужа у меня здесь нет, – сухо ответила она. – А дом, увы, не убежит.

Жеро засмеялся, перехватил жерди удобнее.

– Вот и я говорю: бедный дом.

– Бедный? – Анна вскинула бровь. – Это ещё посмотрим, кто здесь бедный. Пока что я вижу дом, который слишком долго терпели.

– Терпели? – переспросил он весело. – Мы, выходит, с ним как с дурной тёткой жили? Из вежливости?

– Скорее как с больным зубом. Пока ноет – терпите. Когда раздуло щёку – начинаете бегать и креститься.

Жеро так фыркнул, что одна жердь чуть не съехала ему на сапог.

– Господи, спаси и сохрани, – сказал он. – Она и утром кусается.

– Это не кусаюсь. Это проснулась.

– Тогда к вечеру вы нас всех сожрёте.

– Если будете мешать, – спокойно сказала Анна и вошла в дом.

В горнице было теплее, сумрачнее и почти уютно. Очаг уже разгорелся, на стенах дрожал красноватый свет, а дым поднимался под балки ровно, без вчерашнего злого клубления. Беатриса стояла у стола и резала хлеб. На ней было тёмное платье, поверх – тот же меховой жилет, у ворота засел один светлый овечий волос, но стояла она так, будто весь дом держала не на плечах, а на одной прямой спине. Алис, с поджатыми губами и растрёпанной косой, перебирала на лавке бельё: отделяла то, что ещё можно было назвать белым, от того, что уже давно жило собственной серой жизнью.

– Ты чего застыла во дворе? – спросила Беатриса, даже не глядя на Анну. – Там ничего нового за ночь не выросло.

– Ошибаетесь. Выросло раздражение.

– Это у тебя полезное состояние, я заметила.

Анна села к столу.

– А у вас полезное – язвить натощак?

– Лучше натощак, чем после обеда. Тогда лениво.

Анна взяла кусок хлеба, вдохнула запах тёплого зерна, дыма и вчерашней смолы, въевшейся в рукава. В этом доме даже еда пахла так, будто сначала пережила зиму.

Завтрак прошёл почти спокойно. Почти – потому что Жеро всё ещё хмыкал себе под нос, вспоминая «красивого грешника», а Алис дважды так взглянула на него, что даже баран во дворе, будь он рядом, понял бы: ещё слово – и его шкура пойдёт на новую сумку.

После каши и молока Беатриса отложила ложку.

– Сегодня с утра в доме работы и без тебя полно, – сказала она Анне. – Потому сначала разберёшь полку у западной стены в кладовой. Потом посмотришь на короба под навесом. И если у тебя по дороге опять появятся великие мысли, сначала говори, потом делай.

– Какой ужас, – отозвалась Анна. – Меня почти стали пускать думать вслух.

– Не наглей.

– Уже поздно.

Мартен, только что вошедший с улицы, снял шапку и посмотрел на Анну с той тихой насмешкой, которая в нём теперь стала почти привычной.

– Ещё немного, – сказал он, – и госпожа решит, что здесь всё её.

Анна повернулась к нему.

– Упаси Бог. Я пока ещё не настолько безумна.

– Пока? – уточнил Жеро.

– Не подсказывай, – буркнула Беатриса. – Иди лучше в нижний двор. Кожа сама себя не повесит.

День шёл своим порядком. Анна перебирала полку в кладовой, сортировала сухие яблоки, переставляла горшки с жиром, морщилась на отсыревшие мешки и всё время думала. Где поднять полку выше. Как проветривать. Что можно уложить плотнее. Как сделать так, чтобы за каждой мелочью не рылись, как сороки в тряпках. Руки работали сами, голова выстраивала линии.

В какой-то момент она заметила, что Беатриса наблюдает из дверей. Молча. Не мешая. Просто смотрит.

Анна не подала виду, но внутри это отозвалось странно: будто её не стерегут, а уже взвешивают иначе. Не как бедствие. Как силу. Непонятную, спорную, но силу.

Потом был навес. Короба, верёвки, старые крюки, два разбитых ведра, один целый деревянный ящик, который уже полгода, по словам Алис, никто не открывал, потому что там «или гвозди, или крысы, а радости одинаково мало».

Анна как раз вытаскивала этот ящик, когда услышала тихий, надорванный кашель.

Не взрослый. Маленький.

Она замерла.

Кашель был откуда-то из дальнего конца дома, за стеной, где, как ей казалось, шли только крохотная каморка для запасной утвари и узкий проход к задней двери. Короткий, сухой, будто ребёнок старался кашлять тише, чтобы никто не заметил.

Анна выпрямилась.

Снова.

Теперь – ещё тише.

Как будто из-под одеяла.

Она повернула голову к Алис, которая как раз несла бельё через двор.

– У вас в доме кто-то болен?

Алис остановилась так резко, что край простыни едва не упал в грязь.

И сразу отвела глаза.

– Кто? – переспросила она, слишком быстро.

– Не изображай святую простоту, – отрезала Анна. – Я не глухая. Кто там кашляет?

Алис поджала рот, потом обернулась на дверь, потом снова на Анну.

– Никто, госпожа.

– Вот ведь удивительно. Никто кашляет, а я слышу.

– Вам послышалось.

– А тебе сейчас послышится, как я иду смотреть сама.

Анна шагнула к дому. Алис рванулась за ней почти с испугом.

– Не надо!

Анна обернулась.

Девушка стояла с мокрым бельём на руках, взъерошенная, сердитая и вдруг по-настоящему встревоженная.

– Почему?

Алис молчала две секунды слишком долго.

Потом тихо, будто сама не хотела, сказала:

– Потому что это девочка.

Анна не сразу поняла.

– Какая девочка?

Алис отвернулась.

– Его.

– Чья?

Алис подняла на неё глаза. И в них было не злорадство, не дерзость – неловкость.

– Господина Рено. Внебрачная.

Слова повисли в холодном воздухе.

Анна медленно выпрямилась.

Где-то внизу двора закричала коза. Ветер качнул край навеса. От корыта пахнуло ледяной водой.

– Сколько ей? – спросила Анна.

– Шестой год.

Шестой.

Ещё маленькая. Уже всё понимает.

– Почему она здесь прячется?

Алис прикусила губу.

– Она не прячется. Она… живёт здесь.

– В той каморке?

– Это не каморка. Там маленькая комнатка за задней стеной. Тёплая. Ну… не тёплая, конечно. Но не совсем чулан.

– Поразительная роскошь, – сказала Анна так тихо, что Алис вздрогнула.

Она уже развернулась к дому, когда Алис шёпотом бросила ей вслед:

– Не ходите сердитой. Она вас боится.

Анна остановилась.

– С чего вдруг?

– Ей сказали, что вы – жена её отца.

Это прозвучало так, будто этим было сказано всё. И, наверное, для ребёнка так и было.

Жена отца. Значит, чужая женщина. Та, которая может оттолкнуть. Выгнать. Ударить. Отправить в монастырь. Не заметить. Велеть молчать.

Анна медленно выдохнула.

– Кто ей это сказал?

Алис пожала плечом.

– Да все понемногу. Она не дура.

– Это я уже поняла.

И вошла в дом.

За большой горницей, мимо кладовой и коридора, действительно был ещё один узкий проход, который Анна прежде почти не замечала. Дальше – низкая дверца, такой нелепой высоты, будто её нарочно делали для того, чтобы взрослый человек входил туда с ощущением собственной вины. Из-за неё и донёсся новый кашель.

Анна постучала.

Внутри всё стихло.

Она подождала.

Потом постучала ещё раз, уже мягче.

– Я войду, – сказала она спокойно.

И толкнула дверь.

Комнатка была крошечной, но не чуланом. Скорее отгороженным углом дома, где нашли место для ещё одной жизни. Под самым окном стояла узкая кровать с потемневшим от времени деревянным бортом. На кровати – две подушки, одна почти плоская, другая сбитая комом, серое шерстяное одеяло и лоскутное покрывало, когда-то, видно, яркое, а теперь выцветшее до цвета осенних листьев. У стены – маленький сундук с треснувшей крышкой. На нём лежала тряпичная кукла без одного глаза и деревянная лошадка с отбитым ухом. В углу висела детская накидка, слишком тонкая для этого холода. Под окном – глиняная миска с водой и кружка.

И на кровати, поджав ноги под одеяло, сидела девочка.

Маленькая. Худая. Слишком тихая.

Волосы у неё были светлые, но не золотистые, как у самой Анны, а скорее пепельные, тонкие, чуть вьющиеся у висков. Чёлка, неровно подрезанная, прилипла ко лбу. Глаза – большие, серо-голубые, на слишком бледном лице ещё больше кажущиеся огромными. Нос вздёрнутый, рот маленький, обиженный от природы. На щеках – лихорадочный румянец, не детский, а нехороший. Она прижимала к груди куклу и смотрела на Анну так, будто та могла в любую минуту превратиться в волчицу.

Анна прикрыла за собой дверь.

– Здравствуй.

Девочка молчала.

Глаза её метнулись к двери и обратно.

– Меня зовут Анна.

Девочка сглотнула.

– Я знаю.

Голос у неё был хрипловатый, слабый.

Анна подошла ближе, но не слишком. Остановилась возле сундука, чтобы не нависать.

– А тебя?

– Матильда.

Имя ей шло. Тонкое, почти звонкое, как фарфоровая чашка в грубых руках этого дома.

– Красивое имя.

Матильда не ответила. Только сильнее вцепилась в куклу.

Анна посмотрела на миску у окна. Вода не тронута. На блюдце – кусок хлеба. Тоже почти целый. На покрывале – мокрые от пота пятна у шеи. И кашель. И этот румянец.

– Ты давно кашляешь?

Матильда сразу насторожилась.

– Нисколько.

– Очень убедительно, – сказала Анна.

Девочка моргнула.

Видимо, ожидала другого.

– У тебя жар, – продолжила Анна спокойнее. – Можно я подойду?

Матильда замотала головой так резко, что тут же закашлялась. Сухо, надрывно, до слёз в глазах.

Анна подождала, пока приступ пройдёт.

– Тебе кто-нибудь давал отвар?

– Алис давала.

– И?

Матильда пожала одним плечом.

Жест был взрослый. Слишком взрослый для шестилетней.

Анна почувствовала, как внутри поднимается тихая злость. Не на девочку. На весь этот дом. На холод. На равнодушную горную жизнь, в которой ребёнок с жаром сидит в маленькой комнате и старается кашлять потише, чтобы никому не мешать.

– Где твоя мать? – спросила она мягко.

Матильда уставилась на куклу.

– Уехала.

– Давно?

– Когда я была маленькая.

– Ты и сейчас маленькая.

Девочка впервые посмотрела прямо на неё. И в этом взгляде было не детское кокетство, а сухая, почти старая серьёзность.

– Тогда ещё меньше.

Анна невольно сжала пальцы.

– А отец?

– Приезжает.

Сказала – и тут же добавила, будто защищая его заранее:

– Он приносит мне ленты. И яблоки. Когда есть.

Это прозвучало так просто и так больно, что Анна едва удержалась, чтобы не выругаться вслух.

Приезжает. Приносит ленты и яблоки. Хороший отец по меркам ребёнка, которому объяснили, что благодарным надо быть даже за крошки.

– Можно я потрогаю твой лоб? – спросила она.

Матильда замялась. Губы её дрогнули.

– Вы… не будете меня бить?

Анна так и замерла.

– Что?

– Мне сказали… – Девочка сглотнула. – Если вам не понравится, вы можете велеть меня отдать.

– Куда?

Матильда молчала.

И это молчание было красноречивее любого ответа.

Монастырь.

Или куда-нибудь ещё, где ненужные дети исчезают тихо и без удобств.

Анна села на край сундука медленно, чтобы не спугнуть её.

– Слушай меня внимательно, Матильда. Я никому не собираюсь тебя отдавать. И бить – тоже. Я хочу понять, насколько ты больна. Всё. Больше ничего.

Девочка смотрела долго. Слишком долго для такого крошечного лица. Потом едва заметно кивнула.

Анна подошла.

Приложила ладонь ко лбу.

Горячая. Не страшно, но серьёзно. Кожа сухая. Губы пересохли. На шее под тонкой сорочкой – испарина. Пахло от ребёнка не грязью, а жаром, шерстью, подушкой и слабым кислым дыханием болезни.

– Ты мёрзнешь?

Матильда шёпотом ответила:

– Ночью.

Анна огляделась.

Щель у окна. Тонкое покрывало. Одеяло тяжёлое, но сырое по краю. Подушка старая. Воздух в комнате застойный, тёплый только от её собственного жара.

– Конечно ты мёрзнешь, – пробормотала Анна себе под нос.

Потом встала и вышла.

В горнице Беатриса как раз пересчитывала сушёные травы. Алис месила тесто. Мартен, сидя у двери, чинил ремень.

Анна вошла быстро.

– У девочки жар.

Беатриса даже не подняла головы.

– И?

– И она кашляет.

– Я слышала.

– И что вы с этим делаете?

Теперь Беатриса медленно подняла глаза.

– То, что делаем всегда. Даем отвар. Следим, чтобы пила. Ждём.

– Чего ждёте?

– Воли Божьей.

Анна уставилась на неё.

– Прелестно. А если Божья воля – чтобы взрослые не были идиотами?

Алис застыла с руками в тесте. Мартен тихо выдохнул сквозь зубы, но не вмешался.

Беатриса выпрямилась.

– Осторожнее, девочка.

– Нет, это вы осторожнее, – ответила Анна, сама чувствуя, как её голос становится ниже и жёстче. – У неё жар, холодная комната и кашель. Она ребёнок, а не овца, которая либо выживет, либо нет.

– Здесь не город, чтобы слать за лекарем на каждый хрип.

– Я и не прошу лекаря. Я прошу перестать смотреть на это как на погоду.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что даже огонь в очаге будто начал трещать тише.

– И что ты предлагаешь? – спросила она наконец.

Анна уже открыла рот – и слова пришли сами. Не паникой. Не чудом. Спокойной, жёсткой цепочкой.

– Тепло. Сухое одеяло. Горячий питьё, а не чуть тёплая вода. Подушка новая. Щели у окна забить сегодня же. Горло смотреть. Ноги держать в тепле. И не оставлять её одну лежать и кашлять в холоде, как ненужный свёрток.

Алис подняла голову.

Мартен перестал шить ремень.

Беатриса сжала в пальцах пучок сушёного чабреца.

– Ты говоришь, как знахарка.

– Я говорю как человек, у которого есть глаза.

– И слишком длинный язык.

– Это тоже помогает.

Мартен вдруг кашлянул в кулак, пряча смешок.

Беатриса бросила на него быстрый взгляд, потом снова на Анну.

– Хорошо. Делай. Если уж Господь вытащил тебя из реки не просто так, посмотрим, зачем именно.

Анна не дала себе даже секунды на удивление. Просто кивнула.

– Алис, – сказала она, уже разворачиваясь, – принеси горячей воды. Не кипяток. И сухую рубаху для девочки. Самую мягкую, если у вас здесь вообще существует такое слово.

Алис моргнула.

– Сейчас?

– Нет, через Рождество. Конечно сейчас.

Алис вскочила так быстро, что едва не уронила миску.

– Есть, госпожа.

– И можжевельник с полынью. Немного. И новую подушку.

– Ту, что мы…

– Да.

Алис уже бежала к кладовой.

Анна повернулась к Мартену.

– Ты.

Он поднял брови.

– Я?

– Да, ты. Там щель у окна и, кажется, у порога. Мне нужно, чтобы через час эта комната перестала дуть так, будто в ней поселился северный ветер.

Мартен посмотрел на Беатрису. Та чуть кивнула.

– Понял, госпожа.

– И ещё что-нибудь под кровать. Хоть доску, хоть сухие ветки, хоть святую кость, лишь бы от пола меньше тянуло.

– Святую кость в хозяйстве не держим, – буркнул он, вставая.

– Удивительно бедный дом.

И ушла обратно к Матильде.

Девочка всё так же сидела на кровати, только теперь без куклы – та сползла на покрывало. Она явно прислушивалась. Лицо её было ещё более напряжённым, чем прежде.

– Вы… ругались? – спросила она тихо.

Анна села рядом, но не слишком близко.

– Не ругалась. Разговаривала убедительно.

– Бабушка Беатриса сердится?

– На меня? Да. Это её обычное лицо.

Матильда невольно моргнула, потом вдруг тихо, хрипло фыркнула. Почти смех. Почти.

– Можно я тебя разую? – спросила Анна.

Девочка кивнула.

Башмачки у неё были холодные. Чулки сырые у ступней. Ноги ледяные. Анна сжала зубы. Ещё немного, и она действительно начала бы ругаться не как приличная жена, а как портовый грузчик из другой жизни.

Она осторожно растёрла маленькие ступни через ткань. Матильда напряглась, но не отдёрнулась.

– Ты всегда такая тихая? – спросила Анна.

– Нет.

– А какая?

Девочка подумала.

– Когда отец дома – не такая.

– А какая тогда?

Матильда впервые чуть оживилась.

– Он разрешает мне сидеть у лошади. И смотреть, как чистят ножи. И один раз дал мне маленький ремешок.

Анна кивнула.

– Щедрый человек.

– Он строгий, – серьёзно сказала девочка. – Но справедливый.

Это прозвучало так, будто она повторяла не чужие слова, а собственный важный вывод.

– Кто тебе так сказал?

– Все.

Матильда понизила голос:

– Мартен говорит, если бы господин Рено был злой, меня бы давно отдали в монастырь. А он не дал. Сказал, я останусь в доме.

Анна отвела глаза.

Хорошо. Очень хорошо. Не нежный. Не тёплый. Но не подлец. И это – в его мире – уже многое.

Вошла Алис с водой, сухой рубахой, подушкой и маленьким горшочком, от которого шёл травяной запах.

Следом Мартен притащил пучки мха и дощечку.

Комнатка сразу стала тесной, живой, полной движения.

– Всё, выметайтесь по одному, – сказала Анна. – Иначе здесь воздуха не останется.

– С каких это пор вы командуете? – спросил Мартен, но уже без раздражения.

– С тех самых, когда взрослые решили ждать воли небес, а ребёнок горит.

Он покосился на неё, потом крякнул и занялся окном.

Алис помогла переодеть Матильду. Девочка стеснялась. Кожа на ней была тонкая, рёбра чуть проступали, плечи острые, как у маленькой птицы. Но когда сухая рубаха легла на разгорячённое тело, а под спину положили новую подушку с можжевельником, ребёнок выдохнул так тихо и благодарно, что Анна почувствовала это почти в сердце.

– Лучше? – спросила она.

Матильда кивнула.

Алис принесла тёплый отвар. Девочка скривилась.

– Горький.

– Жизнь вообще подлая штука, – сказала Анна. – Пей.

Матильда уставилась на неё круглыми глазами.

– Это вы мне как ребёнку сказали?

– Это я тебе как человеку сказала.

И Матильда – к изумлению Алис – послушно выпила.

Потом начался день. Настоящий, тяжёлый, наполненный мелочами, от которых и зависит, вытащишь ли ребёнка из простуды или отдашь её на растерзание холодной комнате и сырому одеялу.

Анна сидела рядом, давала пить, слушала кашель, трогала лоб, велела принести ещё сухих полотенец, заставила Алис поменять покрывало и вынести старое проветрить. Мартен, бурча себе под нос, забил щель у окна, потом подтащил под кровать ещё одну доску. Жеро, узнав в чём дело, приволок маленький кованый крючок и прибил его к стене, чтобы накидка Матильды не валялась в углу.

– А то так и живёте, будто ребёнок у вас сам по себе растёт, как гриб после дождя, – бросила Анна.

– Грибов у нас меньше хлопот доставляет, – отозвался Жеро.

– Потому что они молчат.

– А вы за двоих говорите.

– Зато толк есть.

Беатриса заходила дважды. Первый раз – молча посмотреть. Второй – с новым отваром и тем самым лицом, на котором, кажется, можно было различить всё, кроме нежности. Но когда Матильда, сонная от жара, потянулась к кружке не сама, а дала Анне придержать её голову, Беатриса остановилась в дверях чуть дольше, чем следовало.

– Если к вечеру жар не спадёт, – сказала она, – будем греть камни и класть к ногам.

Анна подняла взгляд.

– Уже думаете не только о Боге?

– Не дерзи.

– Поздно.

Но внутри у неё вдруг стало легче. Потому что Беатриса не спорила больше. Не стояла стеной. Она включилась. По-своему, сухо, без слов, но включилась.

К вечеру Матильда начала потеть. Хорошо. Жар ещё держался, но уже не так зло. Кашель всё ещё рвал горло, зато между приступами девочка стала смотреть яснее.

Анна сидела рядом, когда она вдруг тихо спросила:

– А вы правда не отдадите меня?

Анна повернулась к ней.

Сумерки ложились на комнату мягкой серостью. В окне плавал бледный кусок неба. От новой подушки шёл запах трав. На стене дрожала тень от огня из большой горницы.

– Нет, – сказала Анна. – Пока я здесь, никто тебя никуда не отдаст без шума на весь дом.

Матильда моргнула.

– А вы шумная?

Анна усмехнулась.

– Я? Нет. Я просто выразительная.

Девочка чуть-чуть улыбнулась. Самыми уголками рта. И сразу стала похожа на отца – не лицом, нет, а этим упрямым, сдержанным движением.

Позже, когда Матильда наконец уснула – вспотевшая, обмякшая, с одной рукой поверх одеяла и куклой под боком, – Анна вышла в горницу.

Дом жил вечерней жизнью. В очаге трещали дрова. На столе стояли миски с похлёбкой. Алис шинковала лук. Мартен вытягивал из ремня кривую пряжку. Жеро ел так быстро, будто его кто-то завтра собирался лишить рта.

Беатриса сидела у очага и перебирала сушёные травы.

– Жар падает, – сказала Анна.

Беатриса кивнула.

– Вижу.

Анна удивлённо вскинула бровь.

– Вы туда заходили?

– Это мой дом.

Сказано было таким тоном, что уточнять стало даже как-то неловко.

Анна села за стол.

Руки у неё дрожали от усталости. Волосы выбились из-под платка. Щека горела там, где она днём подперла её ладонью у детской кровати.

Жеро оторвался от миски.

– Госпожа, а вы, выходит, и детей лечите?

– Нет, – сухо ответила Анна. – Только уговариваю болезнь уйти, пока не начну её бить палкой.

Жеро расхохотался.

Алис фыркнула.

Даже Мартен улыбнулся в ремень.

– Отец её, – сказал он через минуту уже серьёзнее, – этого не забудет.

Анна подняла голову.

– Я делаю это не для памяти её отца.

– Ясно, – кивнул Мартен. – Но он всё равно не забудет.

Анна ничего не ответила. Только взяла ложку.

Потом, уже позже, когда ужин был съеден, посуда убрана, а дом стал оседать в ночную тишину, Беатриса остановила её у двери в комнату.

– Идём.

– Куда ещё?

– На воздух. Пока ты окончательно не слилась с этим домом в одну ворчливую тень.

Они вышли во двор.

Ночь была холодная, прозрачная, с редкими звёздами между разорванных облаков. Из труб шёл дым. Внизу в деревне мелькали два огонька. Возле сарая тихо переступала коза.

Беатриса остановилась у северного угла дома, где стена уже не дышала холодом, как прежде.

– Ты хорошо сделала с девочкой, – сказала она.

Анна повернулась к ней.

– Это признание? Мне лучше сесть?

– Не переоценивай себя.

– Жаль. Я уже почти возгордилась.

Беатриса смотрела не на неё, а на тёмный склон.

– Матильда здесь не по вине ребёнка, – сказала она. – Но и не по моей воле. Её мать была красивая, глупая и слишком жадная до лёгкой жизни. Сына моего любила не сильнее, чем новую ленту. Родила, пожила здесь год, поняла, что меха и горы не похожи на весёлый праздник, и уехала. Девчонку оставила. Я бы её не взяла, если бы Рено не сказал: она останется.

Анна молчала.

– Он мог отдать её в монастырь, – продолжала Беатриса. – Или пристроить куда подальше. Но не отдал. И правильно сделал. Только дети в доме не становятся легче от того, что их решили не выбрасывать. Они всё равно болеют, плачут, растут, боятся, требуют глаз и рук.

Анна тихо сказала:

– Я уже заметила.

– Хорошо. Значит, не совсем глупая.

Они стояли рядом, и ветер трогал их юбки, как злая старая сплетница.

– Она тебя боялась, – сказала Беатриса.

– Да.

– А теперь?

Анна посмотрела в сторону маленького оконца за задней стеной, где уже не было видно света.

– Теперь, думаю, не знает, что обо мне думать.

– Это уже шаг.

Анна чуть улыбнулась.

– В мою сторону или к спасению души?

– Не наглей.

Пауза.

Потом Беатриса произнесла, уже тише:

– Ты вошла в этот дом, как бедствие. А сейчас смотришь на него так, будто хочешь удержать всё разом – стены, ребёнка, подушки, травы, воду, холод… Это тяжёлая привычка.

Анна медленно выдохнула.

– Я знаю.

– Нет. Пока не знаешь.

Она повернулась к ней.

– Но если уж Господь или дьявол вложил тебе в голову этот упрямый порядок, пользуйся. Только помни: в доме держатся не только брёвна и крыша. Люди тоже.

Анна кивнула.

И только потом, уже лёжа ночью в своей комнате на новой подушке, пахнущей можжевельником, с тишиной дома за стеной и слабым теплом под одеялом, она поняла, что именно изменилось сильнее всего.

Раньше она всё время думала, как выжить здесь самой.

Теперь – как удержать это всё вместе.

Дом.

Ребёнка.

Холод.

Людей.

И от этой мысли стало не страшнее.

Тяжелее – да.

Но и правильнее.

А за стеной, в маленькой комнате, впервые за всё время Матильда спала ровно. Без сухого, рвущего грудь кашля. И Анна, уже проваливаясь в сон, успела подумать, что завтра надо будет посмотреть окно ещё раз, дать девочке тёплого молока с травами, вынести на солнце старое покрывало, а заодно проверить, не дует ли у порога сильнее, чем кажется.

Потом сон накрыл её сразу.

И в эту ночь дом уже не казался ей чужим.