Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– И что ты увидела?

Анна колебалась.

Сказать – значит снова выставить себя странной. Не сказать – значит… соврать. Или промолчать там, где внутри уже есть ответ.

– Шов грубый, – произнесла она медленно. – Пальцы будут уставать. И вода будет заходить быстрее.

Рено замер.

Очень коротко.

Потом медленно провёл большим пальцем по тому самому месту.

– И как бы ты сделала?

– Тоньше. – Она сама не заметила, как начала объяснять. – И… не так прямо. Чуть под углом. Тогда кожа ляжет мягче. И… – Она запнулась. – Я не уверена.

Он смотрел на неё долго.

Слишком долго для простого разговора.

– Ты говоришь, как человек, который это делал, – сказал он наконец.

Анна сжала пальцы.

– Я говорю, как человек, который не любит, когда руки устают зря.

– Это разумно.

Он отложил перчатки.

И вдруг – впервые за всё время – в его взгляде мелькнуло не просто внимание.

Интерес.

– Мать не ошиблась, – сказал он тихо. – Река действительно что-то с тобой сделала.

Анна опустила глаза.

– Я не знаю, что именно.

– Это видно.

Он встал.

Прошёлся по комнате, коснулся рукой стены, где между брёвнами торчал мох.

– Здесь правда дует, – сказал он.

– Да.

– И ты хочешь это исправить?

Она подняла голову.

– Хочу.

– Зачем?

Вопрос был задан спокойно, без насмешки.

И именно поэтому оказался сложнее всего.

Анна замолчала.

Потому что ответ не был простым.

Не «чтобы понравиться».

Не «чтобы доказать».

Не «чтобы не ругали».

Глубже.

Тише.

– Потому что холодно, – сказала она наконец. – И потому что это можно исправить.

Рено чуть наклонил голову.

– Всего лишь?

– А нужно больше?

Он хмыкнул.

– Обычно людям нужно больше.

– Мне сейчас – нет.

Снова пауза.

Но уже другая.

Он смотрел на неё, как смотрят на незнакомую дорогу: не зная, куда она ведёт, но уже решая, стоит ли по ней идти.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Попробуй.

Анна моргнула.

– Что?

– Со стенами. С подушками. С чем угодно. Но если начнёшь – доводи до конца.

– Я и собиралась.

– Посмотрим.

Он подошёл к двери, но остановился, не открывая.

– И ещё, – сказал он, не оборачиваясь. – Если это всё – не игра… тебе будет тяжело.

– Я уже заметила.

– Нет. – Он покачал головой. – Ты пока только начала замечать.

Он открыл дверь.

Холодный воздух вошёл в комнату вместе с ним.

– Спи, – бросил он. – Завтра у тебя будет больше работы, чем сегодня.

И вышел.

Дверь закрылась.

Анна осталась одна.

Свеча тихо потрескивала. В углу шевелилась тень. За стеной слышались приглушённые голоса, шаги, стук дерева.

Она медленно выдохнула.

Подошла к стене.

Провела пальцами по мху между брёвнами.

Холод.

Сквозняк.

Живой.

Настоящий.

– Значит, вот так, – пробормотала она.

И вдруг поймала себя на том, что не боится.

Не этой комнаты.

Не этого дома.

Не этого мужчины.

Не даже того, что происходит с ней самой.

Страшно было раньше.

Когда она не знала, что делать.

Теперь – знала.

Пусть не всё.

Пусть кусками.

Пусть странно.

Но знала.

Она вернулась к кровати, села, сняла платок, медленно распустила волосы.

Пальцы автоматически начали разбирать пряди.

И снова – мысль.

Жир. Травы. Тёплая вода.

Потом – подушки.

Потом – стены.

Потом – вода во дворе.

Анна замерла.

Вода.

Не кадка.

Не ведро.

Ближе.

Теплее.

Удобнее.

Мысль была ещё сырой, не оформленной.

Но уже живой.

Она легла, натянула на себя одеяло и закрыла глаза.

Дом вокруг жил своей жизнью.

Ветер бил в стены.

Огонь дышал в очаге.

Где-то скрипнула дверь.

А внутри неё – тихо, осторожно – начинал складываться порядок.

Не чужой.

Уже немного её.

И впервые за долгое время сон пришёл без борьбы.

Тихий.

Глубокий.

Как будто река, забрав старую Анну, оставила этой – шанс.

Глава 5.

Глава 5

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Утро началось раньше, чем она проснулась.

Сначала пришёл звук. Ровный, глухой – будто кто-то бил палкой по плотной ткани. Потом скрип двери. Потом шаги – тяжёлые, мужские. И только потом – холод, который окончательно вытащил Анну из сна.

Она открыла глаза.

Комната была серая, как и вчера. Свет только-только просачивался сквозь мутное стекло. Свеча догорела, оставив тонкую чёрную нить дыма. Одеяло уже не грело так, как ночью.

Анна лежала, не двигаясь.

Сначала – привычка прислушаться.

Дом уже жил.

Где-то во дворе лязгнули железом. Кто-то коротко окликнул лошадь. У очага в большой горнице потрескивали дрова. Скрип половиц – это Беатриса. Шаги ровные, без лишнего звука. Алис – легче, быстрее. Мужские – шире, тяжелее.

И среди них – один новый ритм.

Рено.

Анна медленно выдохнула и села.

Тело отозвалось усталостью, но не той, от которой хочется лежать и стонать. Рабочей. Живой. Плечи помнили мешок с шерстью. Пальцы – грубую ткань. Спина – холодный ветер.

Она провела ладонями по лицу.

– Значит, так, – тихо сказала она себе.

И встала.

Когда она вошла в горницу, все уже были там.

Рено стоял у стола, завязывая ремень на дорожной сумке. Мартен подтягивал упряжь у двери. Жеро проверял ножи. Алис ставила миски. Беатриса – как и вчера – держала центр, не двигаясь лишнего, но видя всё.

При появлении Анны никто не остановился.

Но заметили – все.

Рено бросил короткий взгляд.

Не оценивающий.

Проверяющий.

Анна выдержала его спокойно.

– Доброе утро, – сказала она.

– Если переживём день – будет доброе, – ответила Беатриса.

– Я постараюсь не утопиться до обеда.

Жеро хмыкнул. Мартен даже не попытался скрыть усмешку.

Рено на секунду задержал взгляд.

– Уже лучше, – сказал он.

Анна села.

Завтрак был ещё быстрее, чем вчера. Сегодня в доме чувствовалась дорога. Сбор. Спешка. Всё было чуть резче, чуть громче.

Она ела молча, но смотрела.

Как Рено проверяет ремни – не глядя, руками.

Как Беатриса считает что-то про себя, перекладывая мешочки.

Как Алис двигается быстрее обычного – потому что мужчина уезжает.

Дом жил не просто порядком.

Ритмом.

И Анна впервые поймала себя на мысли, что этот ритм ей понятен.

После еды Рено первым встал.

– Я выезжаю через четверть часа.

– Я знаю, – спокойно ответила Беатриса.

Он кивнул.

Потом посмотрел на Анну.

– Ты остаёшься.

– Я уже поняла.

– Хорошо.

Он не добавил ни слова.

Но взгляд задержался.

На долю секунды дольше, чем нужно.

Анна не отвела глаза.

И в этой короткой паузе было больше, чем в длинных разговорах.

Потом он вышел.

Во двор.

Шум сразу стал громче.

Анна поднялась следом.

– Куда? – спросила Беатриса.

– Смотреть.

– Смотри.

Во дворе было холоднее.

Солнце поднялось, но не грело. Только светило.

Лошади били копытами. Пар шёл из ноздрей. Телега уже была нагружена.

Рено проверял крепления.

Мартен подал ему что-то – короткий кивок.

Жеро поправлял тент.

Рыжий пёс сидел у колеса, не сводя глаз с хозяина.

Анна остановилась у крыльца.

Не подходя ближе.

И снова – то странное ощущение.

Она уже это видела.

Уже стояла.

Уже провожала.

Но тогда – с раздражением.

Сейчас – иначе.

Она смотрела, как он двигается.

Уверенно.

Без лишнего.

Как человек, который знает своё дело.

И вдруг – чётко, без тумана – подумала:

Он не пропадёт.

А вот дом – может.

Если…

Мысль оборвалась.

Рено обернулся.

И увидел её.

Подошёл.

– Что?

– Ничего.

– Ты так не смотришь «ничего».

Анна чуть склонила голову.

– Я думаю.

– Опасное занятие.

– Уже слышала.

Он остановился ближе.

– Скажи.

Она помолчала.

Секунда.

Две.

– У вас вода далеко.

Он моргнул.

Не ожидая.

– Что?

– Вода. Кадка. Ручей. Бочка. Всё снаружи. – Она говорила медленно, подбирая слова. – Это долго. И холодно. И неудобно.

Рено прищурился.

– И?

– Это можно изменить.

Тишина.

Даже Мартен на секунду замер.

– Как? – спросил Рено.

Анна открыла рот.

И замерла.

Потому что ответ был.

Почти.

Но не до конца.

В голове мелькнули трубы. Уклон. Поток. Желоб. Ведро. Наклон крыши. Сбор воды. Тепло от очага.

Куски.

Не система.

– Я… ещё не понимаю как, – сказала она честно. – Но понимаю, что можно.

Рено смотрел долго.

– Понимаешь – не значит сделаешь.

– Знаю.

– Тогда сначала сделай что-то меньше.

Анна кивнула.

– Сделаю.

Он ещё секунду смотрел на неё.

Потом коротко:

– Не мешай матери.

– Не собиралась.

– И не умничай слишком быстро.

– Постараюсь.

Он усмехнулся.

– Не верю.

И повернулся к телеге.

Через несколько минут они выехали.

Лошади тронулись.

Колёса скрипнули.

Пёс побежал следом.

Анна стояла и смотрела, как телега уходит вниз по склону.

Пока не скрылась за поворотом.

Только тогда она выдохнула.

– Ну что, – сказала за спиной Беатриса, – проводила?

Анна обернулась.

– Он не смотрел назад.

– И не должен.

– Я знаю.

Беатриса прищурилась.

– Уже много знаешь для двух дней в доме.

– Учусь быстро.

– Посмотрим.

Она развернулась.

– Пошли. Работы больше не стало, а вот рук меньше.

И день начался.

Настоящий.

Не как вчера.

Без снисхождения.

Без «она после реки».

Анне дали мешок.

Потом ещё.

Потом ведро.

Потом нож – чистить корни.

Потом снова бельё.

Она работала.

Не быстро.

Но не останавливаясь.

И всё время – смотрела.

Как устроена кладовая.

Где лежит соль.

Как хранят зерно.

Почему в углу сыреет.

Почему доски под окном темнее.

Почему у двери сквозит сильнее.

Почему подушки тяжёлые.

Почему…

К полудню у неё болели руки.

К вечеру – всё тело.

Но внутри – странное, упрямое чувство.

Я справляюсь.

Не идеально.

Не красиво.

Но – не мешаю.

Это было новым.

И неожиданно важным.

К вечеру Беатриса остановилась рядом.

– Хватит.

Анна выпрямилась.

Плечи ныли.

– Всё?

– На сегодня.

– Я могу ещё.

– Можешь. Но завтра тогда встанешь хуже.

Анна кивнула.

Это было… логично.

Она села на лавку.

Руки дрожали.

Не от холода.

От работы.

Беатриса смотрела.

Долго.

– Ты не врёшь.

Анна подняла глаза.

– О чём?

– О том, что хочешь быть полезной.

Она чуть пожала плечами.

– Это выгодно.

– Уже думаешь как хозяйка.

– Пока только как человек, которому холодно.

Беатриса хмыкнула.

– Это начало.

Она развернулась.

– Завтра покажу тебе кладовую лучше.

Анна замерла.

– Зачем?

– Потому что если ты продолжишь смотреть так, как сегодня, ты всё равно туда полезешь.

Пауза.

– Лучше под моим глазом.

Анна медленно кивнула.

– Справедливо.

Беатриса ушла.

Анна осталась сидеть.

Дом гудел тихо.

Вечер опускался.

И в этой усталости, в этом холоде, в этом странном новом порядке она вдруг очень ясно поняла:

Назад – нет.

Вперёд – неясно.

Но впервые в жизни – есть куда идти.

И это было сильнее страха.

На следующее утро снег не пошёл, но воздух был такой, что казалось – ещё немного, и с неба посыплется не вода, а мелкая ледяная крупа. Анна проснулась раньше всех не потому, что выспалась, а потому что замёрзли ноги. Во сне она успела натянуть на себя оба одеяла, свернуться клубком и всё равно чувствовала, как от стены тянет холодом, будто кто-то с другой стороны брёвен тихо и упрямо дышит ей в спину.

Она открыла глаза, полежала несколько секунд, слушая дом, и сразу поняла: Беатриса уже встала. Где-то в большой горнице глухо двигали скамью, брякнула крышка котла, потом скрипнула дверь в кладовую. Алис ещё не шуршала быстро и зло, значит, только собирается. Мужчин не было – и дом без них звучал иначе. Не тише, нет. Жёстче. Женская работа вообще редко бывает тихой. Просто в ней меньше лишнего шума и больше того, что делается сразу, без разговоров.

Анна села, сунула ноги в чулки и, морщась от холода, подошла к стене. Поднесла ладонь к щели между брёвнами. Пальцы сразу поймали струйку ледяного воздуха.

Вот.

Не показалось.

Она медленно провела рукой выше. Потом ниже. Мох между брёвнами был где-то втоптан глубже, где-то высох, где-то съёжился, а местами его и вовсе будто не хватало. Не дом, а решето в красивом меховом воротнике.

– Ничего, – тихо сказала Анна стене. – Я тебя поняла.

Сказала – и сама усмехнулась. Если бы кто-то в её прошлой жизни увидел, как она стоит в чужом средневековом доме и обещает стене войну, её бы, пожалуй, оставили без кофе на неделю для профилактики безумия.

Она заплела волосы, умылась ледяной водой так резко, что перехватило дыхание, и вышла в горницу.

Беатриса стояла у стола, уже в тёмном платье и меховом жилете, и резала крупный круг сыра. У очага парило молоко. На лавке лежали два мешка шерсти, один распоротый по шву. Рядом – старые наволочки и деревянная кадка.

Алис, сонная и хмурая, как недовольная кошка, таскала из кладовой сложенное бельё.

Беатриса, не поднимая головы, сказала:

– Сегодня у тебя руки от вчерашнего не отвалились?

– Пока держатся.

– Хорошо. Значит, сможешь ими работать.

Анна подошла ближе к мешкам.

– Это на подушки?

– На них. И на тюфяки. И на всё, что ты вчера успела обругать глазами, даже если ртом ещё не сказала.

Алис тихо фыркнула.

Анна села на край лавки, взяла клок шерсти, повертела в руках. Та была разная: грубая, мягче, спутанная, с репьями, соломой, сухими травинками, сором. Запах от неё шёл пыльный, тёплый, животный.

И сразу же, почти в ту же секунду, внутри вспыхнуло знакомое: сортировать. Грубое отдельно, мягкое отдельно. Перебрать. Просушить. Распушить. Не валить всё в одну кучу, иначе потом спина проклянёт и ночь, и подушку, и весь род Монревелей до седьмого колена.

Анна нахмурилась, но на этот раз не испугалась. Мысль пришла – хорошо. Значит, будет польза.

– Если это всё набивать вместе, – сказала она, ещё глядя на шерсть, – подушка получится комом.

Беатриса отложила нож.

– Она и сейчас комом.

– Вот именно.

Алис уставилась на неё с таким видом, будто от мешка с шерстью внезапно заговорила коза.

– И что, госпожа, – протянула она, – вы теперь ещё и в шерсти понимаете?

Анна подняла глаза.

– Пока только в том, что на комке спать плохо.

– А раньше вам и на грязи спалось сладко.

Ответ был быстрый, колкий, и в нём жила не столько злость, сколько старая обида человека, который много лет поднимал за госпожой рубахи и подушки, а благодарности не видел даже во сне.

Анна почувствовала, как в ней сначала по старой привычке поднимается резкость. Но потом эта резкость вдруг остыла и стала чем-то другим – почти взрослым пониманием.

Да. Эта девчонка её терпеть не обязана. И любить – тем более.

– Значит, и для тебя сегодня будет день новых впечатлений, – сказала она спокойно.

Алис моргнула.

Беатриса медленно отвела взгляд, будто очень внимательно рассматривала сыр, хотя уголок её рта дрогнул.

После завтрака они вынесли мешки во двор. Солнце вышло холодное, тонкое, без щедрости. На дальних склонах белели полосы старого снега. Возле сарая лежали ветки можжевельника, у колоды сохли полосы кожи, на жерди висели две шкуры – уже почти сухие, но всё ещё пахнущие зверем и дымом.

Анна щурилась от ветра и пыли, пока Алис разрывала старые подушки и вытряхивала сбившуюся набивку на большое полотно.

Работа оказалась мерзкой.

Шерсть из старых подушек свалялась комками, набрала в себя пыль, запах тела, дыма, сырости и всего того, чем люди дышат ночами годами. Анна несколько раз закашлялась, раз чихнула так, что Алис захихикала в рукав, и почувствовала, как у неё начинает чесаться нос и злиться характер.

– Это же не подушки, – пробормотала она, переворачивая очередной свалявшийся пласт. – Это могила для шеи.

– Для чего? – не поняла Алис.

– Для костей, – отмахнулась Анна. – Голова на таком спит – и потом не радуется.

– Голова здесь вообще редко радуется, – заметила Алис.

– Теперь понятно почему.

Они работали рядом, и постепенно между ними установилось то осторожное перемирие, которое бывает у женщин, занятых одинаково неприятным делом. Не дружба. Не близость. Просто обе уже поняли, что быстрее закончить работу можно только вместе.

Анна сортировала набивку. Грубую шерсть – в одну сторону. Мягкую, ещё годную, – в другую. Сено и сор – отдельно. Иногда среди старой набивки попадались сухие веточки, пучки полыни, можжевеловые иглы.

Она подняла один такой высохший комочек, растёрла пальцами, вдохнула.

Аромат был слабый, почти выветрившийся, но терпкий, холодный, лесной.

И в голове сразу всплыло: подушки, мешочки, лаванда, можжевельник, мята, чтобы воздух был суше, чтобы не так тяжело спалось, чтобы запах тела не въедался так быстро, чтобы вши и моль…

Анна резко остановилась.

Потом подняла голову на Беатрису, которая стояла у двери кладовой и разбирала короб с верёвками.

– У вас сушёные травы на подушки кладут специально?

Беатриса посмотрела на неё поверх короба.

– Иногда. Когда есть что сушить и когда женщины в доме не ленятся.

– Мало кладут.

– Это ты по запаху поняла?

– По тому, что почти ничего не осталось.

Беатриса подошла ближе, взяла у неё из пальцев высохшую веточку, потерла.

– Можжевельник. Его обычно хватает ненадолго.

– Значит, надо добавлять чаще.

– Надо, – согласилась Беатриса так спокойно, что Анна подняла глаза.

Хозяйка дома смотрела уже не настороженно, а оценивающе. Не «что с ней стало», а «что из этого выйдет».

Это было странно приятно.

К полудню у них выросли три кучи: сор, грубая шерсть и более мягкая набивка. Анна сидела прямо на перевёрнутом ящике, волосы выбились из-под платка, кончик носа покраснел, руки были в пыли и колючках, но внутри неё жило почти злое удовлетворение.

Так.

Уже лучше.

Она подняла одну из пустых наволочек, развернула, посмотрела на швы.

Грубая ткань, неровно прошитый край, местами протёрто, но не до дыр.

И снова – мысль.

Распороть. Перевернуть. Укрепить угол. Простегать по центру, чтобы набивка не сбивалась. Если пустить тонкую полоску кожи по краю – нет, здесь это лишнее и дорого. Но плотной ниткой пройтись можно. И не так, не через край, а…

– Вы опять так смотрите, – сказала Алис, стоя над ней с охапкой вытряхнутой шерсти. – Словно сейчас соберёте армию и всех нас переставите.

Анна подняла на неё глаза.

– Нет. Пока только подушки.

– А подушки чем виноваты?

– Тем, что они убивают шеи.

– Да что вы всё о шеях…

Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.

Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой – нет.

Беатриса это тоже заметила. И ничего не сказала.

После полудня она велела перенести работу в дом. Ветер усилился, и пыль начинала лететь обратно в лица.

В горнице они расстелили большое полотно у очага. Свет падал неровно, дым слегка ел глаза, но здесь было теплее.

Анна взяла иглу.

Большую, тяжёлую, неуклюжую по сравнению с той, к которой тянулась память её пальцев.

Она повертела её, надела нитку, сложила край наволочки.

Руки будто сами знали, что делать.

Не быстро. Осторожно. Примеряясь к чужому телу, к другой посадке плеч, к иной силе пальцев. Но знали.

Стежок.

Ещё.

Нить ложилась ровнее, чем следовало бы ожидать от девушки, которая, по словам всех в этом доме, прежде способна была разве что выдрать пуговицу и швырнуть её в угол.

Анна шила, почти не дыша.

Боясь спугнуть это странное ощущение.

Будто внутри неё открылся тихий, очень знакомый коридор, по которому уже неслись мысли: ткань слабовата, нужно укрепить угол, набивку не трамбовать слишком плотно, иначе голова будет лежать как на полене, а если чуть рыхлее и с мягким центром…

– Откуда? – тихо спросила Беатриса.

Анна подняла голову.

Хозяйка дома стояла совсем рядом и смотрела не на лицо, а на её руки.

– Что – откуда?

– Это.

Анна посмотрела на иглу, на свои пальцы, на ровный ряд стежков.

– Я не знаю.

И это была правда, такая голая, что в ней даже стыдно не было прятаться.

Беатриса ещё несколько секунд молчала. Потом сказала:

– Не останавливайся.

Алис, сидевшая по другую сторону полотна, вытянула шею и тоже посмотрела на шов.

– Красиво, – нехотя признала она. – Ровнее, чем у меня.

Анна усмехнулась.

– Ну вот. Теперь и ты удивляешься.

– Я не удивляюсь. Я злюсь.

– Это уже почти уважение.

Алис вскинула на неё глаза – и вдруг неожиданно расхохоталась. Коротко, отрывисто, по-девичьи.

Сама испугалась и сразу прикусила губу.

Но было поздно.

Смех уже прозвучал.

И в комнате сразу стало не то чтобы теплее – живее.

Беатриса, конечно, ничего такого не сказала. Только велела Жеро, который как раз втащил охапку дров, не стоять с разинутым ртом и заняться делом. Но Анна заметила: даже Мартен, вернувшийся с заднего двора с мотком верёвки, смотрел на неё уже не как на неприятную новую ношу, а как на любопытное происшествие, которое, возможно, ещё обернётся выгодой.

К вечеру у них были готовы четыре подушки.

Не праздничные. Не прекрасные. Но уже не те пыльные могилы для шеи, с которых всё началось.

Анна собственными руками набила их мягче, добавила между слоями чуть подсушенного можжевельника и полыни, вытянула швы, перевязала края. Когда последнюю положили на лавку у стены, Беатриса подошла, нажала ладонью, потом подняла, встряхнула.

Подушка держала форму.

И пахла не потом и сыростью, а деревом, сухой шерстью, слабой горчинкой трав и чистой тканью.

– Ну? – спросила Анна, сама не замечая, что в голосе прозвучало почти мальчишеское нетерпение.

Беатриса подняла глаза.

– На такой не стыдно спать.

Для другой женщины это могло бы прозвучать как скупая похвала. Для Беатрисы де Монревель это было почти объятием.

Анна почувствовала, как внутри что-то тихо расправилось.

Незаметно.

Но сильно.

После ужина она сама отнесла одну из подушек в свою комнату. Положила на кровать. Сняла старую, свалявшуюся, ещё раз понюхала и чуть не поморщилась.

Нет.

Назад уже не получится.

Она как раз меняла наволочку, когда в дверях появилась Беатриса.

– Завтра займёмся стеной у северного угла, – сказала она без вступлений.

Анна обернулась.

– Той, где дует сильнее?

– Значит, ты тоже поняла.

– Я там сегодня проснулась.

Беатриса кивнула.

– Мартен принесёт смолу. Жеро выбьет старый мох. Посмотрим, не пустая ли там щель глубже.

Анна застыла с наволочкой в руках.

– Вы мне верите?

– Не льсти себе. – Беатриса опёрлась плечом о косяк. – Я верю холоду. И если ты умеешь его замечать раньше других – это полезно.

Анна опустила глаза на подушку.

– Всё равно приятно.

– Что именно?

– Быть не лишней.

Тишина после этих слов стала не неловкой, а глубокой.

Беатриса смотрела на неё долго. Так долго, что Анне даже стало не по себе. Будто она сказала вслух что-то слишком голое, то, чего женщины обычно не признают, пока не прижмёт совсем.

Наконец хозяйка дома произнесла:

– В моём доме лишними долго не живут. Либо становятся своими по делу, либо ломаются.

Анна подняла голову.

– А если сначала ломаются, а потом становятся своими?

– Тогда им приходится работать вдвое больше.

– Справедливо.

– Да.

Беатриса уже собиралась уйти, но вдруг задержалась на пороге.

– Твоя мать, – сказала она не оборачиваясь, – держала себя так, будто вся её жизнь состоит из терпения и стыда. А твой отец – будто всё можно взвесить и спрятать в сундук. Ты, выходит, взяла дурь от обоих.

Анна опустила руки.

Удар был точный.

Больно – не от злости, а от правды.

– Возможно, – сказала она тихо.

Беатриса чуть повернула голову.

– Но если к этой дури добавился ум, я не стану жаловаться.

И вышла.

Анна долго стояла посреди комнаты, сжимая край новой наволочки.

Потом медленно села на кровать.

Новая подушка пахла можжевельником.

Снаружи ветер бил в стену.

Дом дышал.

И где-то глубоко, там, где жила вторая память, всплыла короткая, ослепительно ясная картинка: её руки на тёмной коже, ровный шов, мужская перчатка, лампа, кофе, чужой голос с хрипотцой: «Ань, тебе бы мастерскую побольше».

Она закрыла глаза.

Картинка исчезла.

Осталось только ощущение – тёплое, упрямое, рабочее.

Мастерскую побольше.

Дом потеплее.

Воду ближе.

Подушки чище.

Стены плотнее.

Если начать думать так, то весь этот дом вдруг превращался не в клетку, куда её привезли за приданое, а в большую, холодную, упрямую задачу. Не самую ласковую. Не самую лёгкую. Но задачу. А задачи она, кажется, любила всегда – даже если не сразу это поняла.

На следующее утро они и правда занялись северной стеной.

Мартен выбил старый мох длинным ножом и деревянной лопаткой. Из щели сразу пахнуло ледяным воздухом так, что Алис выругалась сквозь зубы и натянула платок на нос.

– Да там дыра, а не щель, – буркнул Жеро, засовывая в зазор пальцы. – Неудивительно, что зимой все собаки к очагу лезут.

– Собаки умнее некоторых людей, – сухо заметила Беатриса.

Анна стояла рядом, сжав в ладонях ком нового, сухого мха. Он был мягкий, пружинистый, пах лесом и сырой корой.

– Сначала глубже забить, – сказала она. – Не сверху только. И лучше слоями.

Мартен посмотрел на неё через плечо.

– Будто всю жизнь этим занималась.

Анна подала ему следующий пучок.

– Сегодня, видимо, да.

Они работали почти до обеда. Мох забивали деревянной лопаткой, потом шов промазывали смолой, густой, пахнущей горячей сосной. Смола липла к пальцам, пачкала рукава, волосы лезли в лицо, Жеро дважды ругнулся, когда обжёгся о подогретый горшок, Алис ворчала, что теперь полдня будет оттирать инструменты, но дело шло.

И когда последний участок был промазан, а Беатриса велела всем отойти, Анна подошла к стене и поднесла ладонь.

Ничего.

Никакой струйки ледяного воздуха.

Только холод дерева. Нормальный. Терпимый.

Она медленно улыбнулась.

Совсем чуть-чуть.

Но Жеро заметил.

– Ну что? – спросил он. – Победили?

Анна не отвела ладони от стены.

– Пока только одну щель.

– Для начала неплохо, – отозвался Мартен.

– Для начала, – повторила Беатриса и посмотрела на северный угол дома так, будто видела не просто стену, а расходы, дрова, зиму, кашель, недовольные лица и вдруг – маленькую возможность, что в этом году будет хоть немного легче.

Потом перевела взгляд на Анну.

– После обеда разберёшь полку в кладовой, – сказала она. – И посмотрим, не умеешь ли ты ещё что-то, кроме подушек и дерзкого языка.

Анна вытерла смолу с пальцев о грубую тряпку.

– Я бы не была так самоуверенна. Я и язык пока не до конца раскрыла.

Жеро прыснул.

Мартен отвернулся, чтобы скрыть усмешку.

А Беатриса, уже уходя к двери, бросила через плечо:

– Боюсь представить, какой кошмар нас тогда ждёт.

Анна посмотрела на стену ещё раз.

Плотную.

Тёплую.

Уже не продуваемую.

И в ней вдруг так остро, так ясно поднялось чувство, что она едва не рассмеялась вслух.

Это был первый кусочек дома, который сдался.

Совсем маленький.

Почти смешной.

Но теперь она знала наверняка: если взяться правильно, можно переделать и всё остальное.