Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Глава 6.

Глава 6

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

После стены дом будто изменился.

Не сразу. Не так, чтобы тепло разлилось по углам или ветер исчез совсем. Но что-то стало иным. Менее враждебным. Менее равнодушным.

Анна почувствовала это ночью.

Она проснулась на мгновение – по привычке, от холода – и вдруг поняла, что не кутается в одеяло с той отчаянной жадностью, как раньше. Щека лежала на новой подушке, пахнущей можжевельником, и впервые за всё время в этом доме ей не хотелось отодвинуться от собственной постели.

Она закрыла глаза обратно.

И уснула.

Утром это ощущение не исчезло.

Наоборот – стало яснее.

Дом не принял её.

Но и не отталкивал так яростно.

И это было уже достаточно, чтобы в груди появилось тихое, упрямое: можно дальше.

Когда она вошла в горницу, Беатриса уже стояла у стола с открытым мешком зерна. Алис перебирала лук, отделяя мягкие головки от крепких. Мартен точил нож, сидя у окна.

– Подушка не убила? – бросила Беатриса, не поднимая глаз.

– Пока нет. Есть шанс пережить ещё одну ночь.

– Это уже достижение.

Анна села, взяла кусок хлеба.

– Стена держит.

– Держит, – коротко ответила Беатриса. – Сегодня посмотрим южную.

Анна подняла взгляд.

– Там тоже дует?

– В этом доме проще сказать, где не дует.

– Значит, будет чем заняться.

Алис покосилась на неё.

– Вы теперь все стены переделаете?

– Нет. Сначала те, от которых мы мёрзнем.

– А потом?

Анна пожала плечами.

– Посмотрим, кто победит раньше – дом или мы.

Мартен тихо хмыкнул.

После завтрака Беатриса действительно повела её к южной стене. Там щели были меньше, но тянуло всё равно. Они проверяли каждое бревно, каждый стык. Мартен выбивал старый мох, Жеро подносил новый, Анна забивала его плотнее, чем в первый раз, уже увереннее, быстрее.

Руки работали.

И вместе с руками работала голова.

Не так, как раньше – обрывками и вспышками.

Чуть яснее.

Если пройти все стены – станет теплее. Но тепло уйдёт через пол. И через крышу. И через дверь. Значит, стены – только часть. Надо думать дальше.

Мысль была уже не случайной.

Цепочкой.

Анна поймала её – и не отпустила.

К полудню они закончили с южной стороной. Беатриса осмотрела работу, провела ладонью по швам, кивнула.

– Быстрее.

– Руки запомнили.

– Это хорошо.

Она вытерла пальцы о фартук.

– Пойдём в кладовую.

Анна почувствовала, как внутри что-то откликнулось.

Кладовая.

Да.

Они вошли внутрь. Запах был тот же: зерно, мука, сыр, сушёные травы, жир, холод.

Беатриса остановилась у полок.

– Ты вчера смотрела сюда, как волк на овцу. Смотри теперь как человек.

Анна прошла вдоль полок.

Соль – в глиняных горшках. Не закрыта плотно. Сырость доберётся.

Мука – в мешках. Один влажный снизу. Уже.

Сушёные грибы – висят, но слишком близко к стене.

Яблоки – в ящике. Нижние уже мягче.

Она остановилась.

– У вас портится.

Беатриса не обиделась.

– Я знаю.

– Но быстрее, чем должно.

– Знаешь почему?

Анна нахмурилась.

Потому что сырость. Потому что воздух стоит. Потому что нет движения.

– Здесь нет сквозняка, – сказала она.

– Здесь и не должно дуть.

– Дуть – нет. Но воздух должен ходить.

Беатриса скрестила руки.

– И как ты предлагаешь это сделать? Пробить дыру в стене?

Анна огляделась.

Полки.

Стена.

Дверь.

Потолок.

И снова – вспышка.

Отверстие под потолком. Небольшое. С заслонкой. Чтобы выпускать сырой воздух.

Она моргнула.

– Маленькое отверстие, – сказала она медленно. – Наверху. Не большое. Чтобы открывать и закрывать.

Мартен, стоявший у двери, поднял брови.

– Чтобы тепло выпускать?

– Чтобы не гнило.

– И чтобы зимой холод пускать.

– Если сделать с заслонкой – нет.

Беатриса смотрела.

Долго.

– Ты это где видела?

Анна опустила глаза.

– Я… не знаю.

Тишина.

Та самая, когда все понимают, что ответ не полный.

Но достаточный.

– Покажи, где, – сказала Беатриса.

Анна подняла руку, указала на верх стены, где между балками было место.

– Там.

Мартен хмыкнул.

– Работы добавилось.

– Если не сделать – работы потом будет больше, – спокойно ответила Анна.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Уже без насмешки.

– Может быть.

Беатриса кивнула.

– Не сегодня. Но подумаем.

Это было почти согласием.

Анна почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.

Её не просто слушают.

Её учитывают.

После кладовой Беатриса отправила её с Алис к ручью – полоскать покрывала. Вода была ледяная. Руки сразу сводило.

Анна стиснула зубы, опустила ткань в поток.

– Вы раньше бы тут умерли, – буркнула Алис.

– Возможно.

– И сейчас не легче.

– Но сейчас я хотя бы понимаю, зачем.

Алис посмотрела на неё искоса.

– Зачем?

Анна отжала тяжёлую ткань.

– Чтобы было чище. Суше. И не пахло так, будто в доме живут не люди, а овцы.

Алис фыркнула.

– Мы и есть почти овцы.

– Тогда давай будем хотя бы чистыми овцами.

Алис не выдержала – рассмеялась.

И на этот раз не скрыла.

Они работали молча дальше.

Но между ними что-то изменилось.

Не дружба.

Но уже не прежнее «госпожа – обуза».

К вечеру, когда они вернулись, дом встретил их теплом очага и запахом тушёного мяса.

Мартен уже сидел у стола. Жеро чинил упряжь. Беатриса резала хлеб.

Анна поставила ведро, выпрямилась.

Руки дрожали.

Спина ныла.

Но внутри – ровно.

– Завтра, – сказала Беатриса, не глядя на неё, – начнём с пола в северной комнате.

Анна подняла голову.

– Там тоже холодно.

– Там сырость.

Анна кивнула.

– Я заметила.

– Значит, будешь думать.

– Уже думаю.

– Это опасно.

– Для дома?

Беатриса впервые за вечер усмехнулась открыто.

– Для тебя.

Анна опустила глаза к столу.

И вдруг поняла простую вещь.

Раньше её ругали.

Теперь – проверяют.

И это было лучше.

Ночью она снова легла на свою подушку.

Запах можжевельника стал слабее.

Но всё ещё был.

Она закрыла глаза.

И прежде чем сон пришёл, в голове снова вспыхнуло – ярко, чётко:

Комната.

Свет.

Стол.

Чертёж.

Линии.

Вода.

Система.

Не кусками.

Целиком.

Анна резко открыла глаза.

Серый потолок.

Мох между брёвнами.

Тишина.

Она медленно выдохнула.

– Значит, дальше, – прошептала она.

И впервые это «дальше» не пугало.

А звало.

После ужина Беатриса не отпустила её сразу в комнату.

– Не стой столбом, – сказала она, завязывая на ходу платок крепче. – Раз уж у тебя глаза открылись после реки, пойдём, покажу, где именно ты теперь живёшь. А то ходишь по дому, как кошка, которую в мешке принесли и выпустили не там.

Анна подняла брови.

– Очень лестное сравнение.

– Какое заслужила.

– Если я кошка, то, по крайней мере, не беззубая.

– С зубами у тебя, я заметила, всё хорошо. С головой бы ещё подружиться.

Мартен за столом тихо хмыкнул в кружку, а Алис, вытирая руки о передник, отвернулась, чтобы не показать улыбку.

Анна поднялась. Плечи тянуло после воды, поясницу ныло, пальцы всё ещё помнили ледяной ручей, но любопытство тут же вытеснило усталость. Она накинула плащ и пошла за Беатрисой.

Дом Монревелей вечером выглядел иначе, чем днём. Днём он казался просто большим, тёмным, дымным, грубым. Теперь же, в дрожащем свете свечей и огня, в нём проступала своя тяжёлая, упрямая красота. Не та, что радует глаз нарочно, а та, что рождается из пользы, долгого труда и привычки жить в месте, где любая слабость быстро выходит боком.

Большая горница тянулась вдоль дома, как хребет. Потемневшие балки под низким потолком были иссечены временем, дымом и ножами не одного поколения. Между брёвнами виднелся мох – где тёмный, спёкшийся, где свежий, ещё зеленоватый после их сегодняшней работы. У очага висел чёрный котёл, над ним на перекладине сушились рукавицы, полосы ткани и пучки трав. На стене – крючья для плащей, связки ремней, деревянные чаши, свёрнутые сети, старый охотничий рог. Возле одной стены стоял длинный стол, гладкий от множества ладоней, с зарубками, пятнами воска и следами от ножей. Лавки – тяжёлые, широкие, без малейшего желания быть удобными. Под ними – корзины, деревянные короба, мешки с чем-то сухим. В углу – сундук, такой массивный, что, если бы его захотели украсть, пришлось бы звать трёх сильных мужчин и одного святого на подмогу.

– Это горница, – сказала Беатриса, будто Анна сама не догадалась. – Здесь едят, чинят, спорят, живут и мерзнут. Вон там – место Мартена. Он любит сидеть ближе к окну, будто от этого делается моложе. Там обычно шьёт Алис, когда не ворчит. Возле очага – моё. Если кто без нужды лезет к котлу, я узнаю. Если кто трогает мои ножи, я тоже узнаю.

– Даже если это святой?

– Особенно если святой. Я таким не доверяю.

Анна невольно усмехнулась. Беатриса заметила, но виду не подала. Только махнула рукой дальше.

Они прошли к узкому проёму за горницей. Там начинался коридор, если эту тесную полосу между стеной и кладовой можно было назвать таким словом. Пол был неровный, тёмный, местами отполированный сапогами и юбками до мягкого блеска. Откуда-то снизу тянуло сыростью, смешанной с запахом старой древесины.

– Под домом каменный низ, – сказала Беатриса. – Не везде, но здесь держит. Иначе давно бы всё уплыло к чертям в весеннюю кашу. В кладовую уже заглядывала. Ещё раз без меня полезешь – получишь по рукам, даже если они у тебя вдруг стали полезными.

– А если я полезу не без вас, а с очень умным лицом?

– Тогда получишь позже.

Анна тихо фыркнула.

По другую сторону коридора была дверь в ту самую малую комнату, где она ночевала. Беатриса толкнула её первой и подняла свечу выше.

– Смотри.

Комната была действительно маленькая, но теперь, когда Анна смотрела на неё не с головной болью и ужасом утопленницы, а внимательнее, в ней проступали детали. Кровать стояла вдоль стены – грубая, широкая, с высоким деревянным изголовьем, исцарапанным чем-то острым внизу, будто здесь когда-то коротали вечера не только с молитвой, но и с ножом от скуки. Поверх тюфяка – два шерстяных одеяла, одно старое, колючее, второе новее, потяжелее. Подушка теперь лежала её, пахнущая можжевельником, и на фоне всего остального выглядела почти вызывающе приличной. У стены – сундук с коваными уголками, не особенно большой, но крепкий. На крышке – глиняная миска, гребень, складной ножичек, кусок свечного воска. Под крошечным оконцем – столик, неровный, с одним подточенным углом. Окно было узким, с пузырчатым стеклом, сквозь которое мир снаружи казался то ли сном, то ли взглядом из-под воды. В углу на гвозде висел платок и запасная шерстяная накидка. На полу – тёмная домотканая дорожка, уже вытертая, но всё равно спасавшая ноги от ледяных досок.

Стены здесь были темнее, чем в горнице. В одном месте бревно дало мелкую продольную трещину. В другом мох подсел. У северного угла и впрямь тянуло, пусть и слабее после недавней работы.

Анна подошла ближе к кровати, провела ладонью по столбику в изголовье.

– Это комната для гостей?

– Не льсти себе, – отозвалась Беатриса. – Для жён. Для вдов. Для тех, кому нужен угол и дверь, которую можно закрыть. Когда Рено дома, ты спала бы здесь всё равно, если бы не обстоятельства.

Анна обернулась.

– Уютно сказано.

– Это горы, а не стихи.

– Жаль. Я уже почти расчувствовалась.

– Не начинай.

Но Анна всё же продолжала смотреть. Не капризно, не разочарованно – оценивающе. Куда поставить ещё одну лавку. Можно ли заменить эту дорожку чем-то плотнее. Если поднять кровать чуть выше над полом, будет суше? Если за изголовьем проложить ещё слой ткани, не потянет ли меньше? Вешалка у двери низкая. Сюда бы короб для мелочей. У окна – небольшой ставень изнутри, плотнее, чем просто тряпка.

Мысли шли так быстро, что она даже задышала чаще.

– Вот, – сухо сказала Беатриса. – Опять это лицо.

– Какое?

– Будто ты уже мысленно разобрала комнату и собрала заново.

Анна медленно перевела на неё взгляд.

– Я пока только спорю с тем, что здесь холодно.

– Поспорь ещё с крышей. У неё характер хуже, чем у тебя.

Они вышли обратно в коридор. Дальше Беатриса открыла ещё одну дверь – и Анна оказалась в комнате побольше. Здесь стояли две узкие кровати, одна у стены, другая ближе к окну. Между ними – сундук, на котором лежало сложенное бельё. Над одной кроватью висела простая деревянная иконка, над другой – полоска ткани с вышитым краем. Пахло льном, мылом, сухими травами и немного женским телом.

– Здесь спят Алис и старая Маро, когда та не уходит к дочери в нижний дом, – пояснила Беатриса. – Маро сейчас больна в деревне, потому Алис одна и ходит кислее уксуса.

– Я бы тоже ходила кислая, если бы у меня кровать стояла так близко к окну.

– А я бы сначала посмотрела, не дует ли из щелей, и только потом жаловалась.

Анна покосилась на неё.

– Вы сейчас меня передразнили?

– Неужели вышло похоже?

Следом Беатриса показала хозяйственную каморку – узкую, заставленную корзинами, коробами, ведрами и пучками сухих веток. Отсюда шёл запах золы, щёлока, старого мыла, сушёного белья и того особенного домашнего беспорядка, который кажется хаосом только чужаку, а хозяйке служит лучше любой книги.

– Здесь стирают мелкое, хранят мыло, золу, щёлок, ветошь, тряпки, старые наволочки, всё то, что мужчины не замечают, пока оно не исчезнет, – сказала Беатриса. – Исчезнет – и тогда сразу начинается конец света.

– Мужчины вообще нежные создания, – буркнула Анна. – Особенно когда не находят носки.

Беатриса замерла на секунду.

– Носки?

Анна прикусила язык так быстро, что чуть не охнула.

– Чулки. Я хотела сказать чулки.

– А я уж подумала, ты выдумала новую муку Господню.

Анна поспешно отвела взгляд, но губы всё равно дрогнули.

Потом они вышли во двор.

И вот тут Анна впервые увидела дом Монревелей по-настоящему.

Не обрывком, не со страха, не с дрожью после ледяной реки.

Дом стоял длинный, тяжёлый, вытянутый вдоль склона, с высоким крутым кровом из тёмной дранки, местами уже перелатанной более свежими, светлыми кусками дерева. Крыша была такой крутой, будто нарочно сбрасывала снег с плеч, не желая терпеть его дольше положенного. С одного края дом опирался на каменный низ, с другого почти врастал в землю. Стены – тяжёлые брёвна, потемневшие от времени, дыма, дождей и ветров. Здесь не строили для красоты. Здесь строили так, чтобы выстоять.

Под навесом вдоль одной стороны громоздились чурбаки, вязанки дров, ящики, кадки, обрезки кожи, связки лыка, старые сани, перевёрнутые на бок до зимы. Чуть дальше – сарай, низкий, крепкий, пахнущий сеном, шерстью, животным теплом и навозом. Возле него – загон, где в полумраке шевелились овцы, две козы и какой-то особенно недовольный баран с рожищами, достойными личной вражды к человечеству. По другую сторону двора стояла длинная жердь для сушки шкур. Сейчас на ней висели две лисьи и одна большая волчья, расправленные, тёмные, с уже подсыхающим мехом.

От дома вниз шёл вытоптанный спуск к нижнему двору и деревне – цепочка серых крыш, заборов, дымов, людей и собак. Дальше – ельник, почти чёрный в вечернем свете. Ещё дальше – горы, бледные от старого снега, холодные, равнодушные, красивые так, что хотелось ругаться.

Воздух был чистый до боли. Пахло дымом, смолой, влажной древесиной, навозом, холодным камнем, шерстью, сушащимися шкурами и далёкой водой.

Анна стояла посреди двора, прижав плащ на груди, и медленно поворачивала голову.

– Ну? – спросила Беатриса. – Насмотрелась?

– Я думаю, – тихо ответила она.

– Опять.

– А что вы хотели? Вы меня вывели к целому клубку проблем и ждёте, что я скажу только «как мило»?

Беатриса хмыкнула.

– И что же ты видишь, кроме проблем?

Анна посмотрела на дом.

На крышу.

На стены.

На навес.

На бочку с водой у стены, уже обмёрзшую по краю.

На тропу, по которой женщины, наверное, носили ведра зимой в снегу по колено.

На двор, где сено лежало слишком близко к сырой земле.

На сарай, где дверь перекосило.

На шкуру, которую сушили почти на ветру.

И вдруг – очень ясно, почти до злости – поняла: это не просто дом. Это тяжёлый, упрямый организм, в котором всё держится на людях. Стоит одному месту ослабнуть – холод, сырость, голод, кашель, испорченная шерсть, больные животные, сломанные спины и ругань до небес.

– Я вижу, что у вас всё работает на силе рук, – сказала она медленно. – И почти всё – через лишний труд.

Беатриса долго смотрела ей в лицо.

– Это горы, девочка. Здесь любой труд лишний, пока не сделан.

– Нет. – Анна покачала головой. – Есть труд тяжёлый. А есть глупый.

Алис, вышедшая во двор с охапкой мокрых тряпок, так и застыла на пороге.

– Ого, – пробормотала она. – Сейчас кого-то съедят.

Беатриса, однако, не разозлилась. Наоборот – прищурилась с тем самым холодным интересом, который у неё появлялся, когда вместо привычной жалобы она слышала что-то стоящее.

– И что здесь глупо? – спросила она.

Анна выдохнула.

– Вода далеко и на ветру. Сено у земли. Под навесом половина добра лежит так, что сначала надо всё перекопать, потом найти нужное. Шкуры сушатся там, где ветер их мучает больше, чем помогает. И… – она кивнула на спуск, – если зимой кто-то понесёт ведро оттуда, обратно вернётся либо святой, либо вдова.

Жеро, тащивший через двор охапку жердей, вскинул голову и расхохотался.

– Вот это сказала!

– А разве нет? – резко обернулась к нему Анна.

– Есть такое, – признал он, всё ещё улыбаясь. – Святых у нас мало.

– Вдов тоже, – сухо добавила Беатриса. – Потому что женщины у нас крепче святых.

Анна коротко усмехнулась. Но глаза её всё ещё бегали по двору.

Тут бы помост.

Тут – крюк.

Здесь – короб.

Дверь сарая перевесить.

Воду бы собирать с крыши.

Не сейчас. Но можно.

Можно.

– Завтра покажу нижний двор, – сказала Беатриса, словно услышав половину её мыслей. – Если к тому времени не надоест смотреть.

– Мне? – Анна вскинула брови. – Я только начала сердиться.

– Вот и хорошо. Иногда от злости больше пользы, чем от смирения.

На следующий день после обеда Беатриса сдержала слово.

Они спустились ниже по склону по дороге, вытоптанной копытами, сапогами и временем. Дорога петляла между серых валунов, пятен старого снега, кустов можжевельника и кривых елей. Земля под ногами была тяжёлая, влажная, местами ещё подмёрзшая в тени. Анна придерживала юбки, чтобы не забрызгать подол окончательно, и то и дело поднимала голову – слишком уж просторным здесь был воздух. Он будто не входил в грудь, а сразу пробирал до самых костей.

Нижний двор оказался не отдельным домом, а целой маленькой хозяйственной площадкой под защитой склона. Здесь стояли сараи для сена, низкая коптильня, мастерская для выделки кожи и ещё один длинный навес. Сразу ударило в нос – сырая шкура, дубильный отвар, дым, жир, мокрая шерсть, старая кровь, холодная вода. Запах не для слабонервных. Но Анна, к собственному удивлению, не отшатнулась. Только моргнула чаще.

Под навесом двое мужчин скребли натянутую шкуру широкими тупыми ножами. Рядом, в деревянных чанах, мокли полосы кожи. У стены стояли кадки с известью, корой, какими-то тёмными отварами. Чуть дальше мальчишка лет двенадцати, красный от холода, тянул вязанку прутьев. Собака с белой мордой лежала у двери и даже не подняла головы.

– Вот здесь твой отец надеялся получить прибыль, – сказала Беатриса. – А я – невестку, которая хотя бы не подожжёт нам всё с обиды.

– Надежды у всех были роскошные, – буркнула Анна.

– Особенно у тебя, насколько я поняла.

Анна промолчала. Потому что память о прежней Анне здесь, среди запаха мокрых шкур и дыма, ударила особенно резко. Та девчонка морщилась бы, кривилась, плевалась, делала лицо, будто её привели не во двор Монревелей, а в преисподнюю.

Новая Анна стояла и видела другое.

Как тяжело это всё даётся руками.

Какой холодной должна быть вода.

Как быстро дубеют пальцы.

Как не хватает полок, крючьев, порядка.

Как всё можно было бы сделать хоть немного легче, если…

Она резко остановилась.

Опять это «если».

– Не хмурься, – сказала Беатриса. – Так у тебя лицо становится ещё моложе и ещё злее. Вид неприятный.

– Я думаю, куда здесь первым делом влезть.

– Только не в чан. Доставать тебя второй раз у меня желания нет.

Анна обвела взглядом мастерскую. Над одним чаном не было никакого навеса – только небо. У стены мокрые полосы кожи лежали почти на земле. Инструменты были свалены в один короб вперемешку. У двери – лужа, по которой ходили все подряд.

– Здесь бы настил, – сказала она, указывая на землю. – Хотя бы доски. Чтобы не месить это ногами каждый день.

– Доски не растут на дороге, – отозвалась Беатриса.

– Знаю. Но если всё месить в грязи, потом половину дома вы носите на сапогах.

– И это ты тоже заметила.

– Это трудно не заметить, когда у вас даже грязь трудолюбивая. Она везде.

Беатриса не выдержала и всё же усмехнулась.

– Дорогой Господь, за что ты послал моему дому девицу с глазами хозяйки и языком базарной торговки?

– Чтобы вам не скучно было.

– С этим ты справляешься лучше, чем со своим приданым.

Анна уже хотела ответить, но тут её внимание привлекла длинная полоса кожи, перекинутая через жердь. Тёмная, плотная, ещё влажная, но уже податливая на вид.

Она подошла ближе.

Провела пальцами по краю.

И снова – будто кто-то открыл дверь в голове.

Не страшно. Не резко. Наоборот – глубоко, почти сладко. Знакомство. Узнавание. Плотность. Толщина. Здесь бы тянуть иначе. Здесь край неровный. Здесь можно было бы смягчить. А если выровнять кромку и потом…

– Госпожа? – окликнул один из кожевников, мужчина с красными от холода руками и седой щетиной. – Не испачкайтесь. Это ещё сырое.

Анна отдёрнула руку, но слишком поздно. На пальцах остался запах мокрой кожи и дубильного отвара.

И этот запах вдруг не оттолкнул.

Наоборот.

Она вдохнула его ещё раз.

И увидела – на мгновение – другой стол. Светлый. Чистый. Острые ножницы. Тяжёлую хорошую машинку. Кусок темно-коньячной кожи под ладонью. И свои пальцы, уверенные, быстрые, живые.

Сердце стукнуло так сильно, что она даже закрыла глаза.

– Тебе дурно? – сразу спросила Беатриса.

– Нет.

– Лицо у тебя такое, будто ты сейчас увидела ангела. Или цену на соль.

– Скорее второе, – пробормотала Анна и открыла глаза. – Я просто… думаю.

– Опять.

– Да.

На обратной дороге она почти не говорила. Слишком много было увидено, слишком многое встало на место и одновременно рассыпалось. Дом. Двор. Кожа. Работа. Порядок. Всё это было чужим и страшно знакомым.

Когда они поднялись обратно, солнце уже клонилось. Верхушки елей чернели на фоне бледного неба. Из трубы шёл густой дым. Возле крыльца Жеро колол поленья. Каждое падало с сухим, крепким звуком. Алис развешивала тряпки. Мартен точил что-то у двери сарая.

И всё это вдруг показалось Анне не просто картиной, а узлом, в который вплелась и она.

Беатриса остановилась на крыльце.

– Ну? – спросила она. – Теперь увидела всё, что хотела?

Анна медленно повернулась к дому.

Длинная крыша.

Тёмные стены.

Навес.

Дым.

Шкуры.

Горы за спиной.

Собака у колоды.

Свет в мутном оконце.

– Нет, – сказала она честно. – Теперь я только поняла, сколько ещё не увидела.

Беатриса кивнула.

– Вот это уже больше похоже на умного человека.

Анна поднялась по ступеням, потом оглянулась через плечо.

– А вы сами когда отдыхаете?

Беатриса посмотрела на неё так, будто вопрос был почти неприличным.

– Когда умру.

– Очень обнадёживающе.

– В нашем доме на пустых надеждах не спят.

– Зато на новых подушках уже можно.

Беатриса вскинула бровь. Потом всё-таки фыркнула. И зашла в дом.

Анна вошла следом.

В горнице было тепло, темновато и по-своему красиво. Огонь дышал красным светом. На столе стояла миска с тестом под полотном. На перекладине сохли полосы ткани. В углу тихо бормотала Алис, раскладывая бельё. Мартен разговаривал с Жеро о дороге. Пахло мясом, дымом, хлебом, шерстью, мылом, можжевельником из её подушки, смолой от недавно промазанных щелей и чем-то ещё – новым. Почти незаметным. Но уже существующим.

Её присутствием.

Анна медленно сняла плащ.

И вдруг очень ясно поняла: она больше не чувствует себя здесь утопленницей, которую случайно откачали и положили обсохнуть у чужого огня.

Она была всё ещё чужой.

Но уже не случайной.

А это – в её положении – было почти чудом.