Текст книги "Невеста с придурью (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Анна вышла.

Спокойно.

С жакетом в руках.

Мужчина спешился первым.

Подошёл.

– Я не сомневался.

– И правильно делали, – ответила она.

Он улыбнулся.

– Покажите.

Она протянула жакет.

Он взял.

Повернул.

Провёл рукой.

Натянул.

И замер.

Плечи легли ровно.

Рукав – точно.

Ворот – как надо.

Он сделал шаг.

Повернулся.

Сжал кулак.

Разжал.

И впервые за всё время не сразу заговорил.

Потому что почувствовал.

– Это… – он медленно выдохнул. – Это моё.

Анна кивнула.

– Да.

Он посмотрел на неё.

Долго.

Очень внимательно.

– Вы понимаете, что сделали?

– Да.

– Вы меня изменили.

– Я вас одела.

Он рассмеялся.

– Нет. Вы меня сделали заметным.

– Вы и так были.

– Теперь – иначе.

Он снял жакет.

Аккуратно.

Как вещь, которая уже имеет цену.

Не только в деньгах.

– Сколько?

Анна посмотрела на него.

И назвала.

Не скромно.

Не осторожно.

Честно.

Жеро за её спиной чуть не умер.

Мартен даже не моргнул.

Рено не двинулся.

Мужчина замер.

Потом медленно улыбнулся.

– Дорого.

– Да.

– Смело.

– Да.

– И стоит.

Пауза.

Он достал мешок.

Не тот.

Больше.

Тяжелее.

Положил на стол.

– Я возьму ещё три.

Анна не ответила сразу.

– Не возьмёте.

Он прищурился.

– Почему?

– Потому что я не сделаю три сразу.

Пауза.

Теперь молчал он.

– Тогда сколько?

– Один.

– И потом?

– Потом ещё.

Он усмехнулся.

– Вы не любите большие деньги?

– Я люблю правильные.

Рено тихо выдохнул.

Почти незаметно.

Но Анна почувствовала.

Мужчина кивнул.

– Хорошо.

Он надел жакет обратно.

– Тогда я буду приходить.

– Я буду ждать.

Он посмотрел на неё.

– Вы опасны.

– Мне уже говорили.

Он перевёл взгляд на Рено.

– Берегите её.

– Это не нужно, – спокойно ответил тот.

– Почему?

– Потому что она сама.

Пауза.

Мужчина кивнул.

– Верно.

Он сел в седло.

– До встречи, Анна.

– До встречи.

Отряд уехал.

И на этот раз тишина была другой.

Глубокой.

Сильной.

Жеро медленно повернулся.

– Ты…

Он не нашёл слов.

Просто сел.

– Я теперь точно богат?

Анна посмотрела на мешок.

Потом на него.

– Теперь – да.

Он закрыл лицо руками.

– Я люблю тебя.

– Работай.

– Это не мешает.

Мартен тихо усмехнулся.

Алис уже считала монеты.

Рено стоял рядом.

Смотрел на Анну.

Долго.

Потом сделал шаг.

Подошёл ближе.

– Ты понимаешь, что теперь будет?

– Да.

– Они пойдут.

– Да.

– Много.

– Да.

Он наклонился.

Тихо.

Только для неё:

– Ты сейчас открыла дверь, которую уже не закроешь.

Она посмотрела ему в глаза.

– Я и не собиралась.

Он провёл рукой по её щеке.

Медленно.

Тепло.

– И я.

Она чуть улыбнулась.

– Тогда работаем дальше.

Он усмехнулся.

– И живём.

Она не ответила.

Потому что это уже было понятно.

Глава 13

Глава 13.

Весна пришла в горы не цветами.

Сначала – водой.

Она шла отовсюду: с крыши, с камней, из-под снега, из чёрной земли, которая наконец-то перестала быть твёрдой, как старый сапог. Весь двор Монревелей теперь жил под звон капель, под шорох оседающего снега, под сырую тяжесть воздуха, в котором уже не было зимней злости, но ещё не было мягкости настоящего тепла. Крыша темнела от влаги, дорожка к нижнему двору превратилась в вязкую бурую полосу, а бочки стояли почти полные – вода набиралась сама, будто и впрямь решила послушаться Анниных мыслей и прийти в дом ближе, чем прежде.

Анна стояла под навесом и смотрела, как с края крыши в большой деревянный жёлоб падает струя. Не сильная – пока только с одной стороны, потому что вторую ещё не успели укрепить как следует. Но уже работающая. Вода стекала в бочку, не разбрызгиваясь по земле, не пропадая впустую. Жеро вчера полдня ворчал, что «вся эта ваша затея с небесной водой похожа на колдовство для бедных», однако сегодня первым подошёл проверить, сколько набралось.

– Ну? – спросила Анна, не оборачиваясь.

Жеро заглянул в бочку, перегнулся так глубоко, что ещё немного – и пришлось бы вытаскивать его за ноги.

– Живая, – сообщил он с торжественным видом. – Не убежала.

– Удивительно. А я боялась, что вода испугается тебя и уйдёт обратно в небо.

– Ты зря смеёшься. Если бы я был водой, я бы от тебя тоже держался подальше.

Анна повернулась к нему.

– Слишком умная мысль для человека, который вчера дважды забыл молоток в сарае.

– Я не забыл. Я… распределил.

– По разным местам, чтобы потом дольше искать?

– Именно. Это развивает память.

– И злость, – сухо заметила Алис, выходя из дома с корзиной белья. – Мою.

Она была румяная от работы, в подоткнутой юбке, с выбившимися из косы волосами, и уже не выглядела той колючей девчонкой, которая смотрела на Анну как на наказание от Господа. Теперь в ней появилось что-то иное – хозяйственная собранность и почти насмешливое удовольствие от того, что дом вокруг меняется, а она меняется вместе с ним.

– Где госпожа Беатриса? – спросила Анна.

– В горнице. С письмами и лицом, будто хочет кого-нибудь продать, – ответила Алис.

– Значит, всё как обычно.

Жеро осклабился.

– Если когда-нибудь настанет день, когда госпожа Беатриса не будет выглядеть так, будто хочет продать или закопать кого-то, я решу, что мы все умерли.

– А ты и после смерти будешь болтать, – сказала Анна.

– Конечно. Иначе как люди поймут, что мне там не нравится?

Анна уже хотела ответить, но из большой горницы вышел Рено.

Он шёл быстро, но без суеты, как человек, которому не нужно доказывать, что дом живёт его движением. На нём была тёмная дорожная куртка – их работы, уже вторая из тех, что сделали после удачного заказа. Сидела она на нём так, будто и вправду была задумана только для его плеч и его рук. Волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась на лоб. В руке – свёрнутый пергамент.

Анна сразу поняла: что-то приехало в дом не с дорогой, а с прошлым.

Он посмотрел на неё, потом на Жеро с Алис.

– Идите работать.

– А мы что, стоим для красоты? – немедленно обиделся Жеро.

– Ты – да, – сказал Рено. – Алис хотя бы пользу приносит.

Жеро схватился за сердце.

– Удар ниже пояса.

– Это ещё был щадящий.

Алис фыркнула и утащила корзину в сторону верёвок. Жеро, бормоча себе под нос про несправедливость мира и неблагодарных господ, всё же отправился к нижнему двору. Анна осталась.

Рено подошёл ближе.

– Письмо.

– От кого?

Он протянул пергамент.

Печать была сломана, но оттиск ещё читался – чужой, не из этого дома. Анна развернула лист. Почерк был мелкий, нервный, с длинными, почти раздражёнными хвостами букв. Женская рука.

Прочитав первые строки, она поняла.

И не подала виду.

Только дочитала до конца, сложила письмо обратно и подняла глаза.

– Вот и праздник.

Рено смотрел внимательно.

– Ты не удивлена.

– Я удивлена только тому, что она писала так долго.

– Ты понимаешь, кто это?

– Мать Матильды.

Он кивнул.

Анна снова развернула пергамент. Там было много слов и мало правды. Жалобы на судьбу, на бедность, на болезнь, на несправедливость жизни. Осторожные, но очень понятные намёки на то, что ребёнка ей бы стоило вернуть, раз уж он «всё равно рожден от её крови», а она, бедная женщина, теперь осталась почти одна, без защиты, без средств, без приличного приюта. И в самом конце – не написанная, но жирно проступающая мысль: если уж не девочку, то хотя бы деньги.

– Она едет? – спросила Анна.

– Уже в дороге.

– Смело.

– Глупо, – поправил он.

– Это не всегда одно и то же.

Рено скользнул взглядом по её лицу.

– Ты спокойна.

– А нужно биться головой о стену?

– Нет.

– Вот и хорошо. Голова мне ещё пригодится.

Он не улыбнулся, но в уголке рта мелькнуло знакомое движение.

– Мать сказала, ты так и ответишь.

– Ваша мать умная женщина. Иногда даже страшно.

– Мне ли не знать.

Анна перевела взгляд на письмо.

– Матильда знает?

– Нет.

– И не надо пока.

– Согласен.

Она сложила лист ещё раз.

– Она приедет одна?

– С человеком. Может, с двумя. Больше ей не по карману.

– Значит, шум будет. Без силы, но с криками.

– Скорее всего.

– Люблю предсказуемых дур.

– Ты не злишься?

Анна медленно посмотрела на него.

– Я не успела. Пока только прикидываю, за что именно.

Он сделал ещё полшага ближе.

– За что именно?

– За то, что ребёнок для неё – либо узел на шее, либо способ дотянуться до вас. А я таких женщин плохо переношу.

Рено долго смотрел ей в лицо. Потом тихо сказал:

– Ты говоришь о ней так, будто уже видела.

Анна хмыкнула.

– Таких? Да. В каждой эпохе они одинаковые.

Он не переспросил.

Это было хорошо.

Потому что иногда его молчание было лучшей формой понимания.

К полудню весь дом знал, что кто-то едет.

Не имя. Не подробности. Но воздух уже был натянут.

Матильда, слава Богу, ничего не чувствовала, кроме того, что в доме говорят тише и чаще смотрят в сторону дороги. Она уже совсем оправилась после болезни: волосы блестели, глаза снова были живыми, щеки порозовели не от жара, а от детского движения. Теперь она всё время таскалась за Алис или сидела у навеса с куклой Лиз, при этом внимательно слушая разговоры взрослых с тем выражением лица, которое было у неё удивительно похожим на отцовское: не лезть, но знать всё.

Анна видела её из окна, когда шла в комнату за полотном. Девочка устроилась на перевёрнутом ящике, болтала ногами и с серьёзнейшим видом заворачивала Лиз в клочок меха, будто готовила её к зимней экспедиции.

– Не туго, – сказала Анна, проходя мимо. – Задушишь даму.

Матильда тут же ослабила узел.

– Я делаю ей плащ.

– Тогда делай с капюшоном. Здесь ветер.

Матильда подняла голову.

– Вы мне потом покажете?

– Покажу.

– Настоящий?

– Если будешь слушаться и не лезть под ноги, когда приедут чужие.

Девочка насторожилась.

– Кто приедет?

Анна уже открыла рот, но Беатриса появилась в дверях так внезапно, будто вырастала из стен по мере необходимости.

– Люди по делу, – сказала она раньше Анны. – Тебе это ни к чему. Иди лучше к Алис, помоги ей клубки держать.

Матильда хотела что-то ещё спросить, но увидела выражение лица бабки и послушно соскользнула с ящика.

Когда девочка убежала, Анна тихо сказала:

– Это ненадолго.

– Знаю.

– Надо, чтобы она не столкнулась с этой женщиной одна.

– Знаю.

– И…

Беатриса повернула к ней голову.

– Я уже сказала: знаю.

Анна прищурилась.

– Вам никто не говорил, что вы иногда бесите до священного желания помолиться о вашем смирении?

– А тебе никто не говорил, что ты быстро нахваталась лишней смелости?

– Мне, кажется, вы сами её и выдали. Вместе с мхом, иглами и характером.

Беатриса коротко фыркнула.

– Не льсти себе. Характер ты и без меня привезла. Просто раньше он у тебя лежал в грязи.

Анна невольно усмехнулась. Вот за это она Беатрису и уважала всё сильнее: та никогда не сюсюкала, не гладила лишний раз по голове, но и не забирала правду обратно, если уже сказала.

– Нам надо решить сразу, – сказала Анна. – Где будет девочка, когда она приедет.

– Не в горнице.

– И не в своей комнате. Если та полезет туда…

– Не полезет, – отрезала Беатриса. – При мне – нет.

– А если при Рено?

Беатриса помолчала.

Потом сухо произнесла:

– Тогда я встану рядом с Рено.

Это прозвучало так просто, что Анна поняла: да, вот эта женщина может стоять против любой дряни, даже если та явится под видом раскаяния, материнских чувств и мокрых глаз.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда я возьму девочку к себе.

– В твою комнату?

– Да.

– На весь день?

– На столько, на сколько понадобится.

Беатриса медленно кивнула.

– Разумно.

И ушла, а Анна осталась стоять с тканью в руках, думая о том, как удивительно всё перевернулось. Совсем недавно она сама была здесь чужой женщиной, которую в этом доме терпели как неудобную сделку. А теперь готовилась защищать чьё-то место в доме так, будто сама выросла под этой крышей.

Во второй половине дня приехал человек с нижней дороги – не тот, кого ждали, а вестовой. Молодой, весь в грязи до бровей, на запалённой лошади. Он только и успел сказать, что женщина будет к вечеру, если не сломает себе шею на подъёме.

– Не сломает, – буркнул Жеро, когда человек уже пил воду у колодца. – Такие живут назло приличным людям.

– Ты её видел? – спросила Алис.

– Нет. Но характер уже не нравится.

– Удивительно редкое совпадение, – сказала Анна.

Рено стоял рядом, слушал молча.

Чем ближе становился вечер, тем тише делался он. Не холоднее. Просто собраннее. Так бывает с мужчинами, которые привыкли решать дело один раз и без шума, но понимают, что шум всё равно будет.

Анна поймала его у навеса, когда он проверял нож на ремне, хотя едва ли собирался вонзать его в кого-то из гостей.

– Ты собираешься её вышвырнуть прямо с двора? – спросила она.

Он поднял голову.

– Зависит от того, как войдёт.

– Значит, не исключаешь.

– Нет.

Анна подошла ближе. Ветер с гор шевелил ей выбившуюся прядь у виска.

– Она будет кричать.

– Пусть.

– И, скорее всего, лезть к тебе.

– Не страшно.

– А мне, может, неприятно.

Он посмотрел на неё так внимательно, что на секунду ей самой стало неловко от собственной прямоты.

– Ревнуешь?

Она скрестила руки на груди.

– Нет. Я заранее злюсь.

В его глазах мелькнуло тепло.

Он шагнул ближе.

– Это почти лучше.

– Почему?

– Потому что ты не из тех, кто плачет в подушку.

– Не люблю сырость без пользы.

Он тихо хмыкнул. И в следующий миг, пользуясь тем, что под навесом никого не было, положил руку ей на талию и притянул к себе.

Коротко. Сильно. Так, будто ему самому нужен был этот миг перед чужим шумом.

– Ты понимаешь, – сказал он совсем тихо, – что она ничего не значит?

Анна подняла на него глаза.

– Для тебя – да. Для дома – пока не знаю. Для меня – тем более не знаю. Вот и посмотрим.

Он провёл большим пальцем по её боку поверх ткани.

– Ты злая.

– Я справедливая.

– Это ещё хуже.

– Для кого?

– Для тех, кто тебе не нравится.

Она не успела ответить.

Со двора донёсся голос Жеро:

– Едут!

Рено отпустил её сразу.

И оба вышли к крыльцу так, будто между ними только что не было ничего, кроме делового разговора о погоде.

Женщина приехала не одна.

С ней был пожилой слуга – тощий, раздражённый, с лицом человека, который жалеет о каждом прожитом дне, – и тележка с двумя маленькими сундуками. Уже по этому было видно: приехала она не просто «поговорить». Она приехала устраиваться.

Сама она была красива.

Даже слишком по-лёгкому красива для этого двора.

Тонкое лицо, тёмные волосы, уложенные старательно, но без вкуса к здешней погоде, губы ярче, чем хотелось бы, плащ хорошего сукна, но городского кроя, в котором на этой дороге было неуместно всё – от цвета до подбитого меха. На сапогах налипла грязь, но она держалась так, словно снег и навоз обязаны были расступиться перед ней из уважения.

Она увидела Рено – и лицо её мгновенно ожило.

Как будто всё заранее отрепетированное страдание уступило место старой привычке очаровывать.

– Рено…

Имя прозвучало слишком мягко для этого воздуха.

Анна, стоявшая на крыльце рядом с Беатрисой, почувствовала, как у неё внутри всё сжалось не от ревности – от брезгливой ясности. Вот она. Та самая женщина, которая могла бросить ребёнка, а теперь входит в дом так, будто ей здесь что-то должны.

Рено даже не шагнул вперёд.

– Ты поздно приехала, Изабель.

Так вот как её звали.

Изабель соскользнула с тележки, подхватив юбки.

– Я ехала, как могла. Ты не понимаешь, в каком я положении…

– Мне уже не нравится начало, – тихо сказала Беатриса.

Анна не повернула головы.

– Мне – ещё с ворот.

Изабель услышала. Конечно услышала. Её взгляд метнулся к крыльцу. Сначала – к Беатрисе, и в этом взгляде проступил старый, знакомый страх перед хозяйкой дома. Потом – к Анне. И тут же задержался.

Медленно.

Оценивающе.

Как женщины оценивают женщин, которых не ждали, но уже хотят ненавидеть.

– Значит, это она, – сказала Изабель, и голос у неё стал тоньше.

Анна ничего не ответила.

Рено тоже.

Беатриса же произнесла с убийственной вежливостью:

– Если ты приехала стоять столбом, так и стой снаружи. Если говорить – выбирай слова. Здесь тебе не трактир.

Изабель вспыхнула.

– Я приехала к своей дочери.

– Нет, – спокойно сказал Рено. – Ты приехала ко мне.

Тишина во дворе стала такой плотной, что даже капли с крыши зазвучали громче.

Изабель вскинула подбородок.

– Я имею право видеть её.

– Видеть – возможно. Забрать – нет.

– Ты даже не выслушал меня!

– Мне достаточно письма.

Она шагнула к нему.

– У меня нет средств! Я одна! Я не могу…

– Могла, когда уезжала.

Он сказал это без крика. И от этого фраза прозвучала так, что Жеро даже опустил глаза.

Изабель побледнела.

– Я была молода.

– И сейчас не стара.

– Мне обещали другое!

– Кто?

– Ты.

Рено смотрел на неё, не меняясь в лице.

– Нет.

Она открыла рот. Закрыла. Потом вдруг резко вскинула руку, будто готова была схватить его за рукав.

И тут Анна сошла с крыльца.

Медленно.

Не спеша.

Но с такой прямой спиной, что даже Беатриса чуть перевела на неё взгляд.

Анна подошла на расстояние, с которого могла вмешаться, если понадобится. И сказала ровно:

– Руки при себе.

Изабель обернулась.

– Простите?

– Я сказала: руки при себе. Он и так тебя слышит.

В глазах Изабель вспыхнуло то самое женское бешенство, которое всегда рождается не от обиды, а от унижения. Особенно когда унижает не мужчина, а другая женщина.

– Ты мне приказываешь?

Анна чуть склонила голову.

– Пока нет. Пока только напоминаю, где ты стоишь.

– В доме моего ребёнка!

– В доме, который ты бросила.

Вот теперь удар был точным.

Изабель побелела так резко, что даже краска на губах стала выглядеть вульгарнее.

– Ты ничего не знаешь!

– Я знаю достаточно. Девочка болеет и боится, что её отдадут. Тебя здесь не было. Этого мне уже хватает, чтобы не слушать про материнское сердце.

Изабель развернулась к Рено.

– Ты позволишь ей так со мной говорить?

Он перевёл взгляд с одной на другую.

И ответил совсем спокойно:

– Я не вижу здесь лжи.

Этого Изабель явно не ожидала.

Она отступила на шаг.

Потом сразу же попыталась сменить тон – мягче, тише, почти плаксиво:

– Рено, ты же знаешь, как мне было тяжело… я была одна… без защиты… я не думала, что всё сложится так…

– А как ты думала? – вдруг спросила Анна.

Изабель зло обернулась.

– Что?

– Как ты думала, это сложится? – Анна смотрела на неё ровно. – Что ты уедешь, а ребёнок останется здесь, как забытая лента, а потом, когда тебе станет трудно, ты вернёшься и тебя впустят обратно с благодарностью? Интересно устроено у тебя в голове.

Жеро за спиной Анны закашлялся так подозрительно, что Алис пнула его в сапог.

Рено не сводил с жены взгляда.

Изабель же теперь смотрела на Анну так, будто хотела или ударить, или расплакаться, а лучше – всё сразу.

– Ты… – выдохнула она. – Ты просто боишься, что я заберу то, что должно было достаться мне!

– О, – сказала Анна, – вот теперь ближе к правде.

Беатриса сошла с крыльца. Неторопливо. Но от её приближения двор стал как будто уже.

– Хватит, – сказала она. – Будешь кричать – уедешь сейчас же. Хочешь говорить о ребёнке – говори. Хочешь говорить о деньгах – тоже говори прямо. Но не разыгрывай передо мной дурной театр. Я слишком стара, чтобы платить за такую пьесу.

Изабель повернулась к ней.

– Вы всегда меня ненавидели!

– Нет. – Беатриса даже не повысила голос. – Для ненависти нужно уважение. Я просто сразу поняла, что ты любишь себя больше любого дома.

Изабель задрожала. Уже не от холода. От ярости и бессилия.

– Я хочу видеть дочь, – сказала она наконец.

Рено ответил раньше всех:

– Нет.

И на этот раз в его голосе было не просто спокойствие.

Сталь.

– Пока ты не успокоишься и не вспомнишь, что здесь не ты ставишь условия.

Она уставилась на него.

– Ты не имеешь права!

– Имею.

– Я её мать!

– На словах.

Тишина.

Потом она сделала то, чего Анна, наверное, и ждала, но всё равно презирала сильнее всего: расплакалась.

Не красиво.

Не трогательно.

Зло.

Слёзы пошли вместе с перекошенным ртом, с дрожью, с надсадным дыханием. И в этом не было раскаяния. Только ярость человека, которого лишили власти над тем, что он считал своим.

– Я не уеду! – выкрикнула Изабель. – Слышишь? Не уеду! Я имею право! Я буду ждать! Я останусь здесь, пока она сама не выйдет ко мне! Я…

– Ты останешься, – вдруг сказал Рено.

Все замолчали.

Анна перевела на него взгляд.

Беатриса – тоже.

Изабель всхлипнула, не сразу поверив.

– Что?..

– Ты останешься, – повторил он. – На одну ночь. В комнате над кладовой. Утром поговорим. Если за это время ты устроишь хоть одну сцену, полезешь к девочке или начнёшь шептать людям в доме, тебя выведут с рассветом.

Изабель часто заморгала.

Поняла. Не победа. Передышка.

Но всё равно ухватилась за это, как за милость.

– Хорошо, – быстро сказала она. – Хорошо. Я… я могу подождать. Конечно.

Рено кивнул Мартену.

– Проводи.

Потом посмотрел на Жеро.

– Сундуки наверх. И чтобы она не бродила.

– Понял, господин.

Изабель бросила ещё один взгляд на Анну – ядовитый, почти звериный. Но ничего не сказала. Может, поняла, что сейчас это будет ошибкой. Может, просто выдохлась.

Когда она ушла, двор словно разом опустел.

Анна медленно перевела дух.

– Ты это серьёзно? – спросила она у Рено.

– Да.

– Зачем?

Он посмотрел на неё прямо.

– Чтобы завтра закончить это раз и навсегда.

Она хотела ещё спорить. Уже чувствовала, как слова собираются в горле. Но увидела его лицо – усталое, жёсткое, сосредоточенное – и удержалась.

Потому что поняла: он не колеблется. Он решает.

Это было не всегда приятно.

Но это можно было уважать.

– Хорошо, – сказала она.

Беатриса бросила на сына долгий взгляд.

– Если к утру она не свалится с лестницы, это будет исключительно из милости Божьей, – сухо заметила она.

– Мать.

– Что «мать»? Я стараюсь быть христианкой, но не волшебницей.

Жеро уткнулся лицом в ворот, чтобы не заржать.

Анна всё-таки не выдержала.

– Если она свалится, – сказала она, – я, пожалуй, сначала проверю, не дышит ли. И только потом спрошу, не сама ли.

Рено посмотрел на неё.

И вдруг – несмотря ни на что – в его глазах мелькнула та самая теплая, темная насмешка, от которой у нее всякий раз сбивалось дыхание.

– Я очень надеюсь, – тихо сказал он, – что этой ночью ты не будешь ходить по дому.

– Это почему ещё?

– Потому что я тебя знаю.

– Вот как? Уже?

– Достаточно.

Беатриса, разворачиваясь к дому, буркнула:

– Господи, избавь меня от взрослых людей с характером и дай вместо них мешок репы. Репа хотя бы молчит.

– Вретёте, – сказала Анна. – Репа в вашем доме тоже бы начала огрызаться.

– И ты бы её научила.

– Конечно.

Беатриса фыркнула и ушла.

Матильду в тот вечер пришлось отвлекать.

Анна забрала её к себе, усадила на кровать, дала Лиз, кусок новой мягкой кожи и шнурок – «делать седло для куклы, если руки очень чешутся лезть в чужие разговоры». Девочка чувствовала, что в доме не так. Но не знала как именно. И Анна, глядя на тонкое серьёзное лицо, на уже выздоровевший, живой взгляд, вдруг особенно остро поняла: нет, эту девочку никто не будет дёргать туда-сюда, как неудобную вещь. Ни мать. Ни судьба. Ни прошлое.

– Она красивая? – вдруг спросила Матильда, глядя на кожаный лоскут в руках.

Анна застыла.

– Кто?

Девочка не смотрела на неё.

– Та женщина. Которая приехала.

Вот оно.

Слуги могли молчать. Беатриса – не договаривать. Но дом всё равно дышал новостью, и ребёнок это считал, как считывал раньше кашель, злость и чужие шаги у своей двери.

Анна села рядом.

Не слишком близко, чтобы не испугать.

– Да, – сказала она честно. – Красивая.

Матильда кивнула.

– Я помню.

Сказано было спокойно. Без слёз. Но слишком взрослым тоном.

Анна тихо спросила:

– Ты хочешь её видеть?

Матильда пожала плечами.

Жест отцовский.

– Не знаю.

– Это тоже честно.

Девочка наконец повернулась к ней.

– А если она захочет забрать меня?

Анна взяла из её пальцев кусок кожи и отложила в сторону.

– Тогда ей придётся сначала поговорить со мной.

– И с папой?

– И с папой.

Матильда посмотрела в окно, за которым уже темнело.

– А вы будете ругаться?

Анна невольно усмехнулась.

– Скорее всего.

– Сильно?

– Как понадобится.

Матильда подумала.

Потом вдруг, почти шёпотом, спросила:

– А вы меня оставите здесь?

Анна повернулась к ней всем телом.

– Я?

Девочка кивнула.

– Нет, Матильда. Я тебя отсюда не гоню. И никто не гонит. Ты дома.

Матильда долго смотрела на неё. Потом вдруг придвинулась ближе. Совсем чуть-чуть. Не в объятие. Просто ближе. И это маленькое движение сказало Анне больше любой благодарности.

Она осторожно погладила девочку по волосам.

– А теперь, – сказала она, – если уж мы обе не собираемся плакать, покажи, как ты собиралась делать седло. Пока Лиз не уехала к чёрту на голой лошади.

Матильда фыркнула.

И Анна поняла: всё, ночь можно пережить.

Но спокойной она не стала.

Позднее, когда девочка уснула прямо поверх одеяла, с Лиз под рукой и кожаным «седлом» у носа, Анна вышла в коридор. Дом был тихий, но не спящий. Внизу у очага ещё тлели угли. Где-то в сенях скрипнула дверь. Наверху – там, где поселили Изабель, – было тихо. Слишком тихо.

Она стояла в коридоре, сложив руки на груди, когда из тени шагнул Рено.

– Я знал, что ты не ляжешь сразу.

– И что, рад этому?

– Нет.

– Врёшь.

Он подошёл ближе. На нём была тёмная домашняя рубаха, волосы распущены, и от него пахло дымом, кожей и чем-то тёплым, от чего у неё самой делалось не теплее – опаснее.

– Ты злишься, – сказал он.

– Да.

– На меня?

Она прищурилась.

– Чуть-чуть.

– За то, что я оставил её до утра?

– За то, что я вынуждена с этим соглашаться.

Он кивнул.

– Понимаю.

– Нет, не понимаешь. Ты её знаешь как прошлое. А я вижу её как беду, которая уже встала ногой на наш порог и думает, нельзя ли устроиться удобнее.

Слово наш прозвучало само.

И оба это услышали.

Рено медленно поднял руку, коснулся её затылка, притянул ближе.

– Именно поэтому я и оставил её до утра.

– Чтобы что?

– Чтобы она поняла: это уже не её место. И не её дом. И не её ребёнок по праву прихоти. Если выгнать сразу – будет вопль и дорога назад. Если дать ночь – утром она сама услышит, что здесь всё без неё. Поймёт лучше.

Анна всмотрелась в его лицо.

И поняла, что да.

Он действительно так и мыслит.

Не мягче.

Но глубже, чем сгоряча.

– Это умно, – нехотя сказала она.

– Я стараюсь.

– Ненавижу, когда ты прав.

– Неправда.

– Иногда.

Он тихо усмехнулся.

Потом, не отпуская её, прижал к стене. Не грубо. Но так, что спорить стало труднее. И поцеловал – без спешки, без той первой остроты, которая была у них в ночь возвращения. И именно поэтому поцелуй оказался ещё сильнее. В нём уже была привычка. Право. Узнавание.

Анна ответила сразу.

Руки сами легли ему на плечи. Он целовал её так, словно знал теперь и её рот, и дыхание, и то, как она сдерживается даже в этом – только чтобы не дать ему удовольствия видеть, как сильно он действует на неё. И именно эта её сдержанность, как уже поняла Анна, сводила его с ума сильнее любой покорности.

Он отстранился на мгновение.

– Пойдём.

Она выдохнула:

– У тебя вечный ответ на всё?

– Нет. Только на главное.

Она уже хотела сказать колкость, но вместо этого просто пошла за ним.

На этот раз в его комнате было теплее. Может, из-за очага. Может, потому, что теперь для неё это место уже не было чужим. Плащ висел на том же крюке. На столе лежали бумаги, нож, ремень. На сундуке – снятая днём куртка их работы. На кровати – тяжёлое одеяло и та самая взрослая, спокойная память о прошлой ночи, которая встретила её не неловкостью, а ожиданием.

Рено закрыл дверь и, не тратя времени на слова, развязал у неё платок.

– Ты всё ещё злая, – сказал он, снимая с неё накидку.

– Я же говорила.

– Хорошо.

– Что хорошего?

– Ты живая.

Он сказал это так просто, что она замолчала. А он уже целовал её шею, ключицу, медленно спуская руки по спине. И в этом было не столько желание, сколько какое-то почти мужское упрямство – удержать её, снять с неё этот день, эту злость, эту напряжённость, в которой она жила с полудня.

Анна и не заметила, как сама начала гладить его по волосам, по плечам, по линии спины. Он был тёплый, сильный, настоящий – и в его объятиях всё лишнее, всё постороннее на время переставало иметь значение. Даже Изабель наверху.

– О чём думаешь? – тихо спросил он, чувствуя, что она на секунду отвлеклась.

– О том, что если твоя бывшая любовница услышит нас, это будет хороший урок.

Он коротко рассмеялся ей в шею.

– Ты безжалостна.

– Я практична.

– Опять.

– Всегда.

Он уложил её на постель осторожнее, чем в прошлый раз. И от этой осторожности у Анны вдруг сжалось сердце сильнее, чем от самых жадных прикосновений. Потому что желание она уже знала. А вот эту неожиданную нежность – нет. И именно она была опаснее всего.

Он заметил.

Конечно заметил.

– Что? – тихо спросил он, склонившись над ней.

Анна качнула головой.

– Ничего.

– Не лги.

– Ты стал… мягче.

Он замер на долю секунды.

Потом провёл пальцем по её щеке.

– Только с тобой.

Ответ прозвучал так, что у неё перехватило дыхание. И все слова, которые можно было бы сказать язвительно, умно или с защитой, вдруг показались пустыми.

Она просто потянулась к нему сама.

Эта ночь была другой.

Не более страстной. Не более долгой. Но глубже. Уже не столкновение двух сильных людей, которым слишком тесно в одном воздухе. А близость, в которой они наконец позволили себе не только хотеть, но и беречь.

Позже, уже лежа у него под рукой, Анна слушала, как он дышит, как потрескивают угли за стенкой очага, как в старом доме шевелится ночная тишина. И впервые за долгое время не думала ни о деле, ни о коже, ни о продажах, ни о чужой женщине под их крышей.

Просто лежала.

И это было новым покоем.

Рено шевельнулся рядом, коснулся губами её виска.

– Завтра будет шумно.

– Я знаю.

– Не лезь первой.

Она повернула голову.

– Это сейчас был приказ?

– Просьба.

– Подозрительно разумная.

– Я умею.

– Иногда.

Он усмехнулся.

Потом добавил уже серьёзнее:

– Мне важно, чтобы она услышала отказ от меня. Не от тебя. Не от матери. От меня.

Анна долго смотрела в потолок.

– Хорошо.

– Ты согласна?

– Да. Но если она полезет ко мне, я не обещаю христианского терпения.

– И не надо.

После этого они замолчали. Но молчание было полным, не пустым. И Анна, засыпая, уже знала: утро будет тяжёлым. Но теперь у неё было то, чего не было раньше.

Не только дом.

Не только работа.

Не только право на место.

У неё был он.

А это меняло всё.