Текст книги "Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Утро пахло мокрой соломой, дымком от кухни и чем-то ещё – тёплым, животным, настойчивым. Маргарита проснулась не от шума, а от ощущения, будто дом решил сегодня жить громче обычного.

Она лежала несколько секунд, положив ладонь на живот, прислушиваясь к себе. Внутри было спокойно. Ни резких толчков, ни тревожной тяжести – только привычная, уже почти родная наполненность, как будто кто-то устроился в ней с достоинством и не спешит. И всё же – утро было иным.

Снизу донеслось короткое, раздражённое: «Ой, ну вот!», потом шорох, и голос Клер – ровный, но чуть на повышенных нотах:

– Агнешка, не смейтесь, пожалуйста, она мне руку облизывает, я не могу…

– А ты не суй руку, куда не просят, – отозвалась Агнешка лениво. – Пёс не виноват, что ты пахнешь молоком и страхом.

Маргарита закрыла глаза и позволила себе улыбнуться. Смешно было то, что в этом доме, где ещё недавно царила тишина запустения, теперь спорили из-за того, как правильно разговаривать с собакой.

Она поднялась, оделась без помощи, но медленнее, чем обычно. Тело – умное, честное – просило бережности. Вымыла лицо холодной водой, расправила волосы, и, пока завязывала ленту, поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей не хочется спешить, будто она не догоняет жизнь, а ведёт её.

В коридоре пахло мылом, деревянным воском и свежеотстиранной тканью. Правое крыло, куда поселили мастеровых, уже перестало быть «гостевым»: там слышались шаги, приглушённые голоса, где-то стукнуло железо о железо – коротко, по-деловому. Дом наполнялся людьми так, как наполняется мастерская: не болтовнёй, а работой.

Во дворе было прохладно. Трава блестела росой, камни у крыльца темнели от влажности. Клер стояла возле псарни, в одной руке миска, в другой – чистая тряпка, и вид у неё был одновременно обречённый и упрямый. Агнешка, прислонившись к косяку, наблюдала как за спектаклем, где заранее знает финал.

А виновница всего – охотничья сука, одна из тех, что были подарены Маргарите ещё при дворе, – лежала на боку, выставив живот. Живот был заметно округлившимся, соски набухли. Собака дышала часто, но не тяжело, в глазах – беспокойство и то самое доверие, которое животное отдаёт человеку не из вежливости.

– Так, – сказала Маргарита спокойно и присела рядом, не заботясь о том, что подол может коснуться влажной соломы. – Как давно она так?

– С вечера, – ответила Клер. – Ела плохо, потом всё ходила за мной, как тень… А утром – вот.

– Это не «вот», – отрезала Агнешка. – Это «скоро будут щенки, а вы тут суетитесь».

Маргарита провела ладонью по собачьему боку, ощутила под пальцами тёплое движение – словно кто-то маленький толкнулся изнутри. Сердце неожиданно сжалось, мягко, без боли.

– Хорошо, – сказала она уже тише. – Значит, готовим. Тепло. Чисто. Тишина.

Клер кивнула с такой готовностью, будто ей дали приказ во время боя.

– Я всё сделаю!

– Ты не всё, – поправила Маргарита. – Ты – половину. Вторую половину сделает порядок.

Она поднялась, отряхнула ладони.

– Клер, принеси чистые тряпки, кипячёную воду и ещё соломы. И убери здесь всё лишнее. Агнешка…

– Я знаю, – перебила та и уже пошла к своей сумке. – Я здесь не только для того, чтобы ругаться со священником.

– И слава Богу, – ответила Маргарита, и только потом поняла, что сказала это вслух.

Агнешка остановилась и повернула к ней голову, прищурилась.

– О. Вы уже начали меня поддевать его словами. Это заразно.

– Это полезно, – спокойно ответила Маргарита. – Для репутации.

– Для репутации полезно молчать, – буркнула знахарка, но уголки губ у неё дрогнули.

С другой стороны двора раздался знакомый кашель – сухой, церковный, будто человек кашляет так же, как читает проповедь. Отец Матей стоял у ворот, придерживая полы сутаны, чтобы не испачкать их в грязи. В руках у него была небольшая корзина – и это уже само по себе выглядело подозрительно.

– Доброе утро, госпожа, – сказал он с улыбкой. – Я проходил мимо и подумал…

– О нет, – сразу сказала Агнешка.

– …что в вашем доме, – продолжил он, не обращая на неё внимания, – будет полезна свеча из хорошего воска. Зима близко.

– Зима близко, – повторила Агнешка таким тоном, будто священник только что объявил войну.

Маргарита взяла корзину, заглянула внутрь: аккуратные свечи, небольшой кусок воска, и – она не поверила глазам – мешочек сушёных яблок.

– Это ещё зачем? – спросила она.

– Для отвара, – ответил отец Матей легко. – Сухие яблоки… хорошие для горла и… – он посмотрел на живот Маргариты, чуть мягче, – для женщин в положении.

Агнешка фыркнула.

– Конечно. Сейчас вы ещё скажете, что и щенков надо крестить.

– Если они выживут, – невозмутимо ответил отец Матей, – я готов.

Клер прыснула. Маргарита хотела сохранить серьёзность, но не удержалась – улыбнулась.

– Благодарю, отец Матей, – сказала она. – Это действительно полезно.

– Я рад, – кивнул он. – И… госпожа, вы обещали, что в воскресенье будете на службе.

– Я помню, – ответила Маргарита.

– Тогда я попрошу, – он сделал паузу, выбирая слова так, как выбирают безопасную тропу, – чтобы ваши люди тоже пришли. Все.

Агнешка подняла глаза к небу.

– Сейчас начнётся.

– Не начнётся, – сказала Маргарита спокойно. – Они придут.

Отец Матей посмотрел на Агнешку победно.

– Видите? Порядок.

– Вижу, – буркнула та. – И уже страдаю.

Священник ушёл, а Маргарита почувствовала, как в ней что-то тихо расправляется. Она сама выбрала этот баланс: немного церкви – чтобы заткнуть рот слухам и укрепить дом в глазах деревни. Немного свободы – чтобы не задохнуться. В этом веке баланс был не роскошью, а инструментом выживания.

И всё же – утро требовало не философии, а рук.

Она пошла в правое крыло.

Там пахло стружкой, железом и мокрой шерстью. В длинном коридоре стояли сундуки, мешки, свёртки – всё то, что привезли семьи. Люди уже пытались устроиться, и это было хорошо: человек, который раскладывает свои вещи, перестаёт быть беглецом. Он становится жильцом.

У двери первой комнаты стоял кузнец – тот самый мужчина, у которого Маргарита на ярмарке увидела умную ось для телеги. Теперь он выглядел иначе: не торговец, не проситель. Мастер. Рядом – его жена, худощавая, с усталыми глазами, но прямой спиной.

– Госпожа, – сказал кузнец, кивнув. – Мы готовы.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

– Назови своё имя, – сказала она. – И имена тех, за кого отвечаешь.

Кузнец замялся на секунду, будто не привык, что имена важны.

– Этьен Леруа, – сказал он. – Жена – Мари. Сын – Пьер, дочь – Жанетта.

Маргарита кивнула, запоминая сразу, как запоминала всегда: не просто звуки, а лица, жесты, оттенок голоса.

– Хорошо, Этьен. Твоя мастерская пока будет во дворе под навесом. К весне – сделаем отдельно. Но уже сейчас мне нужны: замки, петли, крючья, железные скобы для бочек. И… – она задержалась, – инструмент для плотника. Всё, что можно.

Этьен посмотрел на неё с уважением.

– Сделаю.

– Оплата – как договорились, – сказала она. – И ещё: если ты увидишь кого-то, кто пытается воровать или ломать – говоришь Клер. Не мне.

– Понял, госпожа.

Во второй комнате сидел плотник – крупный, с руками, будто выструганными из дерева. Рядом – мальчик лет двенадцати, худой, но с тем взглядом, который бывает у тех, кто уже видел взрослую жизнь.

– Бенуа Дюваль, – представился плотник сам, до того как Маргарита успела спросить. – Это мой сын, Лоран. Жена – Софи. Младшая – Элоиза.

– Бенуа, – сказала Маргарита, – мне нужно, чтобы правое крыло стало тёплым. Уплотнить окна. Проверить крышу. И, если успеете до морозов, сделать перегородку в конце коридора – чтобы сквозняк не гулял.

Бенуа кивнул.

– Успеем.

– Не обещай, – мягко поправила Маргарита. – Скажи: попробуем.

Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.

– Попробуем, госпожа. Но я люблю успевать.

В третьей комнате было светло. Там уже разложили ткань, иглы, нитки. За столом сидела женщина с тонким лицом и внимательными пальцами. Пальцы у портного – как инструмент: спокойные, точные.

– Меня зовут Луиза Мартен, – сказала она. – Муж погиб. Я одна с дочерью.

– Дочь где? – спросила Маргарита.

Луиза посмотрела в сторону кровати. Там, под тонким покрывалом, лежала девочка лет десяти, лицо у неё было горячее, глаза – мутные. Рядом стояла миска с водой и тряпка. На губах девочки – сухость.

Маргарита сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомое, профессиональное: не паника, а внимание.

– Как давно? – спросила она.

– Вчера вечером, – ответила Луиза тихо. – На ярмарке продуло. Ночью жар. Я… я не знаю, что делать.

Маргарита повернулась к Клер, которая вошла следом.

– Позови Агнешку. Сейчас.

Клер уже бежала.

Маргарита подошла к девочке, присела, аккуратно приложила ладонь ко лбу. Жар был сильный. Девочка дышала часто, горло, похоже, болело: она сглатывала с трудом.

– Как тебя зовут? – спросила Маргарита мягко.

– Колетт, – прошептала девочка.

– Колетт, – повторила Маргарита. – Посмотри на меня. Ты меня слышишь?

Девочка кивнула.

– Хорошо. Мы тебе поможем. Но ты должна пить. Поняла?

Колетт снова кивнула, но глаза у неё были тяжёлые.

Маргарита оглядела комнату. Никакой сырости. Чисто. Но холодок от окна. Она посмотрела на Луизу.

– Окно закрыть. Тепло. Но не душно. Вода – чистая. Отвар… – она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла Агнешка.

– Ну? – спросила знахарка и сразу увидела девочку. – Ага.

Она подошла, посмотрела на Колетт, потрогала запястье, заглянула в горло – быстро, уверенно.

– Простуда. Горло. Жар. Не умирает, – сказала она тоном, который почему-то успокаивал больше, чем ласковые слова. – Но если вы будете носиться вокруг и плакать, то начнёт.

Луиза вспыхнула.

– Я не плачу…

– Пока, – отрезала Агнешка. Потом повернулась к Маргарите. – У вас есть мёд?

– Есть, – ответила Маргарита.

– Есть уксус?

– Есть.

– И сушёные яблоки от святого человека, – добавила Маргарита.

Агнешка усмехнулась.

– Святые тоже иногда полезны. Хорошо. Будем делать питьё. Тёплое. Не горячее. И обтирания. И пусть она спит.

Маргарита смотрела на неё и вдруг ощутила то странное удовольствие, которое бывает, когда рядом профессионал. Не важно, что методы разные. Важно, что мозг работает.

– Луиза, – сказала Маргарита тихо, – ты будешь делать то, что мы скажем. Не потому что я госпожа. А потому что это поможет твоей дочери.

Луиза кивнула, губы у неё дрогнули.

– Да, госпожа.

– И ещё, – добавила Маргарита. – Когда Колетт станет лучше, ты начнёшь работу. Мне нужна одежда для ребёнка. Пелёнки, распашонки. Простыни. И тёплые вязаные вещи. Я дам ткань. Ты скажешь, сколько нужно.

Луиза смотрела на неё так, будто ей дали не работу, а шанс.

– Я… я сделаю, – прошептала она.

– Не «сделаю», – вмешалась Агнешка, – а «сделаю, когда дочь станет лучше». Потому что иначе вы упадёте рядом с ней, и мне придётся лечить уже двух.

Маргарита усмехнулась.

– Слышала? Сначала дочь.

Луиза кивнула быстро, благодарно.

Они спустились на кухню, и там началась та самая жизнь, которую не покажешь словами «обустроились». Клер кипятила воду, кто-то растапливал мёд, Агнешка рычала на молодую кухарку за то, что та слишком щедро сыплет траву в отвар. Маргарита держала всё в руках не приказами, а присутствием: когда хозяйка рядом, люди меньше суетятся.

В псарне собака тяжело вздохнула, и Маргарита на секунду остановилась, прислушиваясь. Ей показалось, что дом сегодня рожает и лечит одновременно: щенки – на подходе, кобыла – на подходе, ребёнок в ней – растёт, девочка в правом крыле – борется с жаром.

Слишком много жизни, чтобы быть несчастной.

К вечеру Колетт уже пила отвар, жар чуть спал. Она всё ещё была слабой, но глаза стали яснее. Маргарита зашла к ней ещё раз.

– Как ты? – спросила она.

– Тепло, – прошептала девочка. – И… вкусно.

– Вот и хорошо, – сказала Маргарита и вдруг добавила, почти шутливо: – Ты только не привыкай болеть. У нас работы много.

Колетт попыталась улыбнуться, и у неё получилось.

Когда Маргарита вернулась в свою комнату, она почувствовала ту самую усталость, которая приятна: усталость сделанного дня. Она села с чашкой чая – уже другого, простого, без можжевельника и лимонника. Не потому что боялась мыслей, а потому что сегодня не было места для лишнего.

За окном поднялся ветер. Где-то вдалеке стукнуло железо – Этьен ещё не закончил. В коридоре тихо прошептала Клер, раздавая распоряжения на завтра. Дом жил.

Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.

– Мы выстоим, – сказала она тихо.

И в этот момент снизу донёсся короткий, взволнованный крик Клер:

– Госпожа! Идите! У суки началось!

Маргарита резко открыла глаза. День ещё не закончился.

Глава 15

Клер стучала так, будто двери могли не выдержать, а вместе с ними – и весь порядок, который Маргарита так тщательно строила.

– Госпожа! – голос дрожал, но не от страха, а от того самого панического возбуждения, которое бывает у человека, впервые увидевшего настоящие роды. – Идите скорее! У неё… у неё началось!

Маргарита поднялась мгновенно, хотя тело протестовало тупой тяжестью в ногах. Никакой суеты – только быстрые, точные движения. Накинула плащ, подхватила волосы, чтобы не мешали, и уже через минуту была во дворе.

В псарне пахло тёплой шерстью, соломой и напряжением. Собака лежала на боку, тяжело дышала, бок ходил волной. Глаза – большие, умные, беспокойные. Она видела Маргариту и, кажется, цеплялась за неё взглядом, как за единственную устойчивую вещь в этом мире.

Агнешка уже была там. Присела рядом, руки чистые, но рукава закатаны. На лице – привычная сосредоточенность, без лишних эмоций, будто она не принимает роды у собаки, а решает задачу.

– Ну наконец-то, – буркнула она. – Я уж думала, она будет тянуть до снега.

– Как давно? – спросила Маргарита и присела рядом.

– С полчаса, – ответила Агнешка. – Потуги идут. Всё правильно. Но хозяйка ваша нервная.

– Это не хозяйка нервная, – тихо сказала Маргарита, гладя собаку по голове. – Это она боится.

Собака тихо заскулила, будто подтверждая.

Клер стояла рядом, держась за край двери, белая как полотно.

– Я… я принесла воду, тряпки, всё как вы сказали… – выдохнула она.

– Молодец, – коротко ответила Маргарита. – А теперь дыши. Не ты рожаешь.

Агнешка хмыкнула.

– Пока.

Маргарита бросила на неё взгляд.

– Я тебя сейчас стукну.

– Не стукнешь, – спокойно ответила знахарка. – Руки заняты.

Собака вдруг напряглась, потуга прошла по телу, и Агнешка сразу стала серьёзнее.

– Вот, – сказала она. – Начинается.

Маргарита почувствовала, как в животе у неё самой что-то отозвалось. Не болью – памятью тела, древней, женской, которая понимает такие вещи без слов.

Она не отвела глаз. Смотрела внимательно, спокойно. Ветеринарный опыт был не про романтику, а про жизнь и ответственность.

Появился первый щенок – мокрый, тёмный, почти бесформенный. Агнешка ловко взяла его, быстро очистила, перерезала пуповину, сделала то, что надо. Маргарита подала тряпку, Клер – миску.

Щенок пискнул.

– Есть, – сказала Маргарита и впервые за вечер улыбнулась.

Собака тяжело выдохнула, но тут же снова напряглась.

– Дальше, – коротко бросила Агнешка.

Второй щенок вышел легче. Третий – с задержкой, и Маргарита уже напряглась, но Агнешка всё сделала уверенно, быстро, без паники. Клер смотрела, не моргая, будто это было и страшно, и завораживающе одновременно.

– Сколько их будет? – прошептала она.

– Пока не закончит, – ответила Маргарита.

Собака рожала долго. Время растягивалось, как мокрая ткань. Маргарита чувствовала, как устаёт сама, но не отходила. Её присутствие было для собаки якорем. И для Клер – тоже.

Когда вышел последний щенок, Агнешка подняла голову, оценивая собаку.

– Всё, – сказала она. – Молодец. Выжила. И они выживут, если вы не начнёте их трогать каждые пять минут.

– Сколько? – спросила Маргарита.

Агнешка быстро пересчитала.

– Пять.

Маргарита посмотрела на маленьких, тёплых, шевелящихся существ. Пять комочков жизни. В этом доме жизнь действительно росла, как трава после дождя.

– Пять, – повторила она тихо.

Клер вдруг расплакалась – не громко, не истерично, а так, как плачут от облегчения.

– Клер, – строго сказала Маргарита.

– Я… я не могу, – всхлипнула та. – Они такие маленькие…

– Это нормально, – неожиданно мягко сказала Агнешка. – Пусть поплачет. Она не бочка, чтобы всё держать внутри.

Маргарита бросила на знахарку удивлённый взгляд.

– Ты умеешь быть человеком?

– Иногда, – буркнула Агнешка. – Но никому не говори.

Они вышли из псарни уже глубокой ночью. Дом спал, но в правом крыле ещё горел огонёк – Луиза не отходила от Колетт. Где-то далеко, в конюшне, фыркнула беременная кобыла, и Маргарита невольно ускорила шаг.

– Не сегодня, – пробормотала она. – Только не сегодня.

– Не накликай, – бросила Агнешка.

Маргарита остановилась, прислушиваясь. Конюшня молчала, только лошади переступали в стойлах.

Она выдохнула.

И только тогда почувствовала, как сильно устала. Не только телом – головой. Слишком много событий, слишком много жизни за один день.

Она поднялась к себе, сняла плащ и села на край кровати. Ладонь снова легла на живот.

– Мы тоже справимся, – сказала она тихо, не уточняя, кому именно.

За окном ветер стих. Дом уснул.

А Маргарита, впервые за долгое время, заснула сразу.

Маргарита проснулась резко – не от звука, а от ощущения. Будто что-то внутри неё сдвинулось, перекатилось, напомнило о себе тяжёлой, тёплой волной. Она не сразу открыла глаза, лежала, прислушиваясь к дыханию дома. Где-то скрипнула балка, за стеной тихо прошёл человек, вдалеке негромко заржала лошадь. Всё было на месте. Всё жило.

Она осторожно перевернулась на бок, подтянула колени, как делала в последние недели, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Спокойно. Это не схватки. Это просто усталость.

Мысль была ясной, трезвой, профессиональной. Она знала своё тело достаточно хорошо, чтобы отличить тревогу от сигнала. Но всё равно положила ладонь на живот, словно проверяя – здесь ли он, её якорь, её смысл.

Ответом было едва ощутимое движение.

– Я здесь, – тихо сказала она. – Всё хорошо.

Встала медленно, без резких движений. Накинула тёплую шаль – ночи уже становились холоднее. Вода в кувшине была свежей; Клер, как всегда, позаботилась. Маргарита умылась, смывая остатки сна и тяжёлый запах ночи, и только после этого вышла в коридор.

Дом был не пуст – он был сосредоточен. Это чувствовалось. Как после долгого дня, когда все ещё не разошлись мыслями, но уже собрались с силами.

В псарне было тихо. Слишком тихо для человека, который знает: после родов покой – признак либо благополучия, либо беды.

Маргарита вошла осторожно.

Собака лежала, вытянувшись, уже не напряжённая. Щенки – пять тёплых комков – жались к ней, посапывали, возились, тыкаясь слепыми мордочками. Один отполз в сторону, и Маргарита машинально пододвинула его ближе, лёгким, уверенным движением.

– Вот так, – сказала она негромко.

Собака подняла голову, посмотрела на неё мутным, но спокойным взглядом и снова опустила морду.

– Молодец, – повторила Маргарита. – Все молодцы.

Агнешка появилась беззвучно, как тень.

– Живые, – сказала она вместо приветствия.

– Живые, – согласилась Маргарита.

– Значит, день будет тяжёлым, – философски заключила знахарка.

Маргарита фыркнула.

– А у нас когда было иначе?

Они вышли во двор. Утро уже вступало в свои права: серый свет, влажный воздух, запах земли. Рабочие начинали день – не суетливо, без команд, будто дом сам знал, что ему делать.

– Кобыла, – сказала Агнешка, глядя в сторону конюшни. – Сегодня или завтра.

– Я знаю, – кивнула Маргарита.

– И ты туда не полезешь.

Маргарита медленно повернула голову.

– Агнешка…

– Нет, – отрезала та. – Я знаю, кто ты и что ты умеешь. Но я также знаю, что ты беременна. И если ты полезешь к лошади, я лично свяжу тебя этой же верёвкой.

Маргарита смотрела на неё несколько секунд, потом медленно кивнула.

– Хорошо. Я буду рядом. Но не внутри.

– Вот и умница, – буркнула Агнешка.

На кухне уже кипела жизнь. Клер раздавала указания так уверенно, будто всю жизнь была управляющей, а не камеристкой. Новые женщины из правого крыла резали хлеб, ставили котлы, кто-то осторожно мешал кашу, будто боялся сделать что-то не так.

– Завтрак всем, – сказала Маргарита, войдя. – И тёплое питьё. Особенно тем, кто работал ночью.

Клер кивнула, даже не задавая вопросов.

После завтрака Маргарита занялась тем, что любила больше всего – проверкой.

Она прошлась по правому крылу, заглянула в комнаты. Колетт лежала уже спокойнее, жар спал, дыхание было ровнее. Луиза сидела рядом, но уже не с тем паническим напряжением, а с усталой сосредоточенностью человека, который знает: худшее позади.

– Она спрашивала про работу, – тихо сказала Луиза, заметив Маргариту. – Я сказала, что сначала поправится.

– Правильно, – ответила Маргарита. – Работа никуда не денется.

Колетт открыла глаза и посмотрела на неё.

– Вы… вы та госпожа? – спросила она хрипло.

– Я, – кивнула Маргарита.

– Мама сказала, вы не кричите.

Маргарита улыбнулась.

– Я кричу, – честно сказала она. – Просто не всегда вслух.

Девочка слабо улыбнулась и закрыла глаза.

Дальше был плотник. Он показывал, где собирается ставить перегородку, как будет утеплять окна. Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла. Не вмешивалась – корректировала.

– До морозов успеем, – сказал он наконец.

– Хорошо, – кивнула она. – Но если нет – не геройствуй. Мне нужен тёплый дом, а не красивый отчёт.

Кузнец работал молча. Металл звенел глухо, уверенно. Он поднял голову, когда она подошла.

– Я подумал насчёт замков, – сказал он. – Можно сделать попроще. Надёжнее.

– Делай, – ответила Маргарита. – Надёжность важнее внешнего вида.

Он усмехнулся – коротко, с уважением.

К полудню она почувствовала усталость снова. Ту самую – глубокую, вязкую. Агнешка заметила это раньше, чем она сама.

– Сядь, – сказала она безапелляционно.

– Я…

– Сядь, – повторила знахарка.

Маргарита села.

– Ты сегодня сделала больше, чем половина здоровых людей, – продолжила Агнешка. – Хватит.

– Кобыла…

– Я сказала – хватит.

Маргарита вздохнула и подчинилась. Села в тени, закрыла глаза. И вдруг поняла, что думает не о доме, не о людях, не о родах.

В памяти всплыл запах.

Можжевельник. Лимонник.

Она поморщилась.

Нет. Не сейчас.

Она сделала глоток простого отвара – без специй, без изысков. Вернулась мыслями сюда: в дом, где рождаются щенки, выздоравливают дети и люди учатся жить вместе.

К вечеру в конюшне началось движение. Не суета – напряжение.

– Пошло, – сказала Агнешка, проходя мимо.

Маргарита поднялась, но остановилась у двери, сжав косяк.

– Я здесь, – сказала она тихо. – Если понадобится.

Агнешка посмотрела на неё внимательно, оценивающе.

– Ты уже понадобилась, – сказала она. – Просто тем, что не мешаешь.

Маргарита осталась. Сидела на скамье, слушала звуки, чувствовала, как день медленно, тяжело, но правильно укладывается на своё место.

В догм снова роды.

И в этом ритме – жизни, боли, труда и покоя – Маргарита вдруг поняла, что впервые за очень долгое время не чувствует себя чужой.

Она была на своём месте.