Текст книги "Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 20

Дом после крика

Дом проснулся иначе.

Не от шума – наоборот, от странной, непривычной тишины, в которой каждый звук был на своём месте. Не тревожной, не пустой, а наполненной: скрип половиц под осторожными шагами, шёпот за дверью, негромкий плеск воды в тазу. Даже воздух казался другим – тёплым, чуть сладковатым, с запахом молока, чистого льна и трав.

Маргарита лежала на боку, укрытая лёгким одеялом. Тело ныло глухо и ровно, как после долгой тяжёлой работы, но это была честная боль – без страха. Она чувствовала усталость до самой глубины костей и одновременно странную ясность, будто мир наконец встал на правильные рельсы.

Рядом, в плетёной люльке, сопел ребёнок.

Маленький. Тёплый. Настоящий.

– Спит, – тихо сказала Клер, стоявшая у изголовья. – Уже второй раз.

– Хорошо, – так же тихо ответила Маргарита. – Пусть спит.

Агнешка появилась у кровати с миской воды и пучком трав. Поставила миску на стол, расправила рукава, смерила Маргариту взглядом – цепким, внимательным.

– Купать надо, – сказала она без вступлений. – В полыни. От сглаза. И тебе полезно, и дитю.

Маргарита даже не повернула головы.

– Нет.

Агнешка нахмурилась.

– Что – нет?

– Полынь – нет, – спокойно повторила Маргарита. – Ромашка – да. Череда – да. Немного календулы – можно. Полынь – не надо.

– Полынь всегда была, – упрямо сказала знахарка. – Всех так купали.

– Поэтому у половины детей кожа в сыпи, – так же спокойно ответила Маргарита. – А у второй половины – колики. Я не против традиций, Агнешка. Я против горечи там, где она не нужна.

Знахарка сжала губы.

– Ты многое себе позволяешь для роженицы, – буркнула она.

– Я позволяю себе думать, – ответила Маргарита и, наконец, повернула к ней голову. – Посмотри на него.

Агнешка подошла ближе, заглянула в люльку. Ребёнок дышал ровно, кожа была чистой, розовой, без пятен, без напряжения.

– Чистый… – неохотно признала она. – Тёплый.

– Потому что без полыни, – сказала Маргарита. – Горечь потом. Если понадобится. Сейчас – мягко.

Знахарка помолчала, потом резко махнула рукой.

– Ладно. Ромашка так ромашка. Но грудь я тебе всё равно…

– Нет, – перебила Маргарита, но без резкости. – Никакой полыни на грудь. Хочешь – тёплый компресс. Хочешь – каплю масла. Но не горечь.

Агнешка фыркнула.

– Вот потому и от груди рано отнимают, – буркнула она. – Молоко горчит – дитя не берёт.

Маргарита медленно выдохнула.

– Именно, – сказала она тихо. – Теперь ты понимаешь.

Знахарка замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом – не враждебным, а оценивающим. Потом кивнула.

– Делай по-своему, – сказала она. – Пока вижу – правильно.

Купали осторожно. Вода была тёплой, пахла ромашкой и чистым деревом. Маргарита наблюдала, как Агнешка сначала привычно тянется за пучком полыни, потом ловит её взгляд и, ворча, убирает траву в сторону. Ребёнок не плакал – только тихо сопел, сжимая крохотные пальцы.

– Видишь? – сказала Маргарита. – Ему хорошо.

– Пока да, – неохотно признала знахарка. – Посмотрим дальше.

Женщины переговаривались тихо, шёпотом, словно боялись спугнуть не только сон, но и сам порядок вещей. Одна принесла чистое бельё, другая – тёплый отвар. Кто-то заикнулся о письме.

– Надо бы сообщить… – осторожно начала одна из старших. – Так положено. Не тянуть.

Маргарита кивнула.

– Завтра, – сказала она. – Не сегодня.

– Завтра – правильно, – поддержала Агнешка. – Сегодня пусть тело успокоится.

Маргарита снова легла, притянула ребёнка ближе. Сердце билось ровно. Мысли были ясными, без суеты. Она знала, что впереди – разговоры, решения, письма. Но не сейчас.

За окном послышалось ржание. Маргарита повернула голову.

– Кобыла? – спросила она.

– Ещё нет, – ответила Клер. – Но беспокойная. Ходит.

Маргарита чуть улыбнулась.

– Значит, скоро.

Дом жил. Собаки тихо возились во дворе, щенки пищали где-то в углу, священник ждал своего часа, не навязываясь. Всё было на местах.

Маргарита прикрыла глаза, чувствуя, как усталость наконец берёт своё. Последней мыслью, прежде чем сон накрыл её, была простая и ясная:

Я справилась. А дальше – разберёмся.

Маргарита проснулась от тихого скрипа – кто-то осторожно открывал окно. Сначала она даже не поняла, где находится: тело было тяжёлым, тёплым, словно налитым свинцом, а в голове стояла приятная, вязкая тишина. Потом она услышала знакомый шорох, негромкое покашливание – и вспомнила.

Дом. Ребёнок. После.

Она повернула голову. Агнешка стояла у окна, держа в руках пучки трав. Свет утра ложился ей на плечи, делая фигуру неожиданно мягкой, почти домашней.

– Что ты делаешь? – негромко спросила Маргарита, стараясь не разбудить младенца.

Знахарка вздрогнула, но тут же успокоилась.

– Проветриваю. И ставлю, – она подняла пучок. – Полынь. И лаванду. Комары скоро пойдут, да и… – она замялась, подбирая слова, – спокойнее так.

Маргарита внимательно посмотрела на травы, потом на окно, за которым уже просыпался двор. Она помолчала несколько секунд – не из упрямства, а потому что действительно думала.

– На окна – можно, – наконец сказала она. – Даже нужно. Полынь хорошо отпугивает, это я знаю. И лаванду оставь – запах приятный, да и сон лучше.

Агнешка насторожилась, будто ждала подвоха.

– Но? – спросила она подозрительно.

Маргарита слабо усмехнулась.

– Но не в воду, не в купель и не в питьё. Ни моё, ни ребёнка. И не в отвар для груди. Мы договорились.

Знахарка прищурилась.

– Ты мне не доверяешь?

– Я доверяю тебе ровно настолько, насколько доверяю себе, – спокойно ответила Маргарита. – А я сейчас отвечаю не только за себя.

Она осторожно поправила одеяло, прикрывая ребёнка. Тот заворочался, но не проснулся, только тихо вздохнул, уткнувшись носом в ткань.

– Видишь? – продолжила Маргарита. – Всё просто. Ты защищаешь дом – я не мешаю. Я защищаю ребёнка – ты не мешаешь мне. Мы обе делаем своё дело.

Агнешка долго молчала. Потом медленно кивнула и начала аккуратно расставлять пучки – один у окна, второй у двери, третий повесила над притолокой. Полынь горчила в воздухе едва уловимо, лаванда смягчала запах, делая его терпимым, даже приятным.

– Так… можно, – наконец сказала она. – Пусть будет так.

Клер, наблюдавшая за этим молча, облегчённо выдохнула. Она явно боялась нового спора – и явно была рада, что его не случилось.

– Госпожа, – тихо сказала она, подходя ближе. – Женщины принесли чистое бельё. И… – она понизила голос, – спрашивают, когда можно будет войти, посмотреть.

Маргарита покачала головой.

– Не сегодня. Завтра – может быть. Сегодня – только ты и Агнешка.

– Хорошо, – тут же согласилась Клер и вышла.

Агнешка тем временем снова подошла к кровати. Села на табурет, внимательно осмотрела Маргариту, проверила пульс, осторожно коснулась лба.

– Жара нет, – пробормотала она. – Матка сокращается нормально. Крови лишней нет.

– Потому что я не вставала раньше времени и не пила всякую дрянь, – спокойно заметила Маргарита.

Знахарка хмыкнула, но возражать не стала.

– Ребёнка кормить часто, – сказала она уже деловым тоном. – Даже если кажется, что не просит.

– Я знаю, – ответила Маргарита. – По требованию, но без фанатизма. И никаких трав, уменьшающих молоко.

Агнешка бросила на неё быстрый взгляд.

– Ты будто сама знахарка.

– Нет, – сказала Маргарита. – Я просто много видела плохих последствий.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Тело отзывалось усталостью, но не тревогой. Это было важно.

– Письмо, – снова напомнила Агнешка, помолчав. – Завтра обязательно.

– Завтра, – кивнула Маргарита. – Короткое. Без подробностей.

– Без имени ребёнка? – спросила знахарка, прищурившись.

Маргарита на мгновение задержала дыхание, потом спокойно ответила:

– Без.

Агнешка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только снова кивнула – медленно, с пониманием.

За окном послышался шум – кто-то во дворе громко заговорил, потом раздалось радостное ржание.

– Рожает, – сказала Агнешка, прислушавшись. – Кобыла.

Маргарита прикрыла глаза и улыбнулась – устало, но искренне.

– Значит, день такой, – тихо сказала она. – Пусть будет.

Она снова притянула ребёнка ближе, ощущая тёплое дыхание у груди. Дом наполнялся запахами трав, молока, свежего утра. Полынь и лаванда стояли на страже у окон, не мешая, а просто обозначая границу.

Вот так, – подумала Маргарита. Можно договориться даже с прошлым. Если не ломать – а направлять.

И, впервые за долгое время, она позволила себе просто лежать и ничего не решать.

К вечеру дом словно натянулся, как струна, но не от тревоги – от нового порядка. Женщины ходили тише, чем обычно, двери закрывали мягче, посуду ставили на стол осторожнее. Даже щенки во дворе, казалось, бегали не так шумно, как вчера. В такие дни всё вокруг подстраивается под слабого и маленького – если рядом есть хоть кто-то умный.

Маргарита лежала уже не так, как утром. Силы понемногу возвращались, но тело всё равно требовало уважения: не прыгать, не командовать, не доказывать. И это было непривычно. Она привыкла решать. Здесь же надо было позволить решать телу.

Клер принесла ужин – тёплый бульон, кусочек мягкого хлеба, немного сыра.

– Ешь, – коротко сказала она, как строгая сестра милосердия.

Маргарита усмехнулась, но послушалась. Бульон был простой, без изысков, но сейчас в нём было столько смысла, что никакие специи не требовались. Она сделала несколько глотков и почувствовала, как тепло расползается по животу, по груди, по рукам.

– Как дела во дворе? – спросила она, пока ещё могла говорить ровно.

Клер сдержанно улыбнулась.

– Как вы и сказали: порядок. Женщины готовы помогать, но я их не пускаю. Пьер следит за дровами. Луиза шьёт. А кобыла…

– Родила? – сразу спросила Маргарита.

– Да, – кивнула Клер, и в голосе у неё мелькнула гордость, будто это было их общее достижение. – Крепкий жеребёнок. Уже стоит. Конюх говорит, как будто торопился – как и вы сегодня.

Маргарита закрыла глаза и на секунду позволила себе улыбнуться шире.

– Хороший знак, – сказала она тихо.

– Агнешка сказала то же самое. Только добавила, что “знаки – это хорошо, когда руки не ленятся”.

Маргарита фыркнула.

– Узнаю.

Клер поставила миску на стол и вдруг помедлила, будто решаясь на разговор.

– Госпожа… они всё равно шепчутся.

– Пусть, – спокойно ответила Маргарита. – Шёпот – это дешевле, чем открытая вражда.

– Да, но… – Клер опустила глаза. – Они шепчутся о том, что надо писать в город немедленно. И не только королю. Матери вашей… и… – она запнулась. – И в те дома, где вы раньше бывали.

Маргарита открыла глаза и посмотрела на неё внимательно.

– Вот это – нет, – сказала она мягко, но так твёрдо, что Клер сразу выпрямилась. – Никому. Только королю. И то – коротко.

Клер кивнула.

– Я так и думала. Но хотела услышать от вас.

– Правильно, что сказала, – Маргарита перевела дыхание. – Это важный момент. Если сейчас пойдут письма “по доброте” – завтра у нас будет толпа. А толпа – это грязь, слухи и чужие руки.

Клер сглотнула.

– Я прослежу.

– Проследи, – подтвердила Маргарита. – И ещё… завтра, когда придёт священник, я приму его. Но тоже – без толпы. Ты, Агнешка и он.

Клер уже хотела уйти, но Маргарита задержала её взглядом.

– Клер.

– Да, госпожа?

– Ты молодец.

Клер покраснела так, словно её застали за чем-то недостойным.

– Я просто делаю… что надо.

– Именно, – кивнула Маргарита.

Когда Клер ушла, в комнате снова стало тихо. Ребёнок сопел в люльке, иногда тихо чмокал губами во сне, будто продолжал есть даже там, в своих маленьких снах. Маргарита наблюдала за этим и неожиданно почувствовала, как к горлу подступает что-то мягкое, тёплое. Не слёзы – не сейчас. Просто ощущение: в этом крохотном существе теперь смысл всех её решений.

Агнешка вошла без стука – как всегда.

– Ты сегодня слишком спокойная, – сказала она подозрительно.

– Я устала, – ответила Маргарита. – На спокойствие уходит меньше сил, чем на истерику.

– Умная, – буркнула знахарка, но в этом “буркнула” было больше уважения, чем ворчания.

Она подошла к люльке, посмотрела на ребёнка, осторожно коснулась пальцем щёчки. Ребёнок не проснулся, только сморщил нос и вздохнул.

– Хорошая кожа, – признала Агнешка. – И живот не вздут. Значит, ты не ешь ерунду.

– Я ем то, что нужно, – ответила Маргарита. – И не слушаю бабьи советы про “пиво для молока” и “чеснок от нечисти”.

– Чеснок, кстати, иногда полезен, – заметила Агнешка.

– Для людей, – спокойно согласилась Маргарита. – Но не для младенцев.

Знахарка хмыкнула и села на табурет.

– Завтра начнём проверять, как ты восстанавливаешься. И за швами следить будем. И…

– И никаких трав “от сглаза” в питьё, – закончила Маргарита.

– И никаких трав “от сглаза” в питьё, – с недовольством повторила Агнешка, словно её заставили признать очевидное. – Ладно. Ставим травы на окна. И хватит.

Маргарита кивнула.

– Вот. Это разумно.

Агнешка помолчала, потом неожиданно спросила:

– Ты… рада?

Маргарита не ответила сразу. Она посмотрела на люльку, на маленькую ладонь, которая выскользнула из пелёнки и лежала теперь открыто – крохотная, но такая упрямая, будто уже знала: мир будет её проверять, а она – сопротивляться.

– Да, – сказала Маргарита тихо. – Я рада. И я… – она выдохнула. – Я облегчена.

– Почему облегчена? – насторожилась Агнешка.

Маргарита перевела взгляд на знахарку.

– Потому что у меня теперь есть выбор, – сказала она. – И нет иллюзий.

Агнешка прищурилась.

– Ты говоришь загадками.

– Я говорю правду, – спокойно ответила Маргарита. – Но ты её поймёшь позже.

Знахарка встала.

– Ладно. Отдыхай. Завтра будет день длинный. Священник, письмо, женщины… и твои списки, – она бросила на Маргариту взгляд, в котором было и раздражение, и смешинка. – Ты же без списков не можешь.

Маргарита улыбнулась.

– Не могу.

Когда Агнешка ушла, Маргарита осталась одна с тишиной и ребёнком. Она долго лежала, глядя в потолок, а потом, очень медленно, попросила Клер принести бумаги.

Клер принесла их сразу, как будто ждала.

Маргарита села – осторожно, без резких движений, – подложила под спину подушку. Взяла перо. Чернила пахли железом и дымом.

Чистый лист лежал перед ней, как граница. Написать письмо – значит начать новый этап. Не написать – значит дать людям повод написать за неё.

Она сделала вдох и начала:

«Его Величеству…»

Рука не дрогнула. Текст пошёл ровно, сухо, по делу. Она сообщала о благополучных родах, о том, что ребёнок и мать живы и в порядке, что осложнений нет, что она благодарит за соблюдение договорённости и просит продолжать выполнять её до конца оговорённого срока – ведь здоровье новорождённого напрямую зависит от питания матери и спокойствия дома.

Она остановилась на одном месте – там, где нужно было написать пол.

Перо застыло над бумагой.

Маргарита закрыла глаза на секунду. Не потому что сомневалась. Потому что понимала: это слово изменит всё.

Она открыла глаза и написала спокойно, без дрожи, без драматизма, как человек, который наконец решил судьбу сам:

«…родилась дочь.»

Поставила точку.

И в комнате стало тише, чем было. Даже ребёнок, будто почувствовав, сопнул и снова заснул крепче.

Маргарита отложила перо, сложила письмо и тихо сказала самой себе – не как королеве, не как хозяйке, а просто как женщине:

– Вот теперь… начинается настоящая жизнь.

Глава 21

Точки над прошлым

Имя пришло не сразу.

Маргарита перебирала его мысленно несколько дней – без спешки, без списков, прислушиваясь не к звучанию, а к ощущению. Имя должно было лечь мягко, но иметь вес; быть уместным и в колыбели, и при подписи под документом; не кричать о происхождении, но и не прятать его.

Она произнесла его вслух утром, почти шёпотом, проверяя, как оно звучит в комнате, где пахло молоком, ромашкой и свежим льном.

– Аделаида, – сказала Маргарита и остановилась.

Ребёнок заворочался, тихо фыркнул и снова уснул.

Имя осталось.

Не требовало пояснений. Не спорило. Оно просто было – как сама девочка: спокойное, собранное, с внутренним стержнем, который чувствовался даже сейчас, в этом крохотном теле.

– Аделаида, – повторила Клер чуть позже, с осторожным уважением. – Красивое имя, госпожа.

– И сильное, – кивнула Маргарита. – Ей понадобится.

В этот же день в поместье прибыл гонец.

Не шумно, без помпы – аккуратная повозка, двое всадников сопровождения, официальный плащ без излишеств. Дом принял его спокойно, как принимают ожидаемое. Маргарита встретила его не в постели и не в будуаре – в малой гостиной, в простом, но хорошо скроенном платье тёплого серо-голубого цвета, с убранными волосами и ровной осанкой женщины, которая уже встала на ноги.

Гонец поклонился.

– От Его Величества, – сказал он и протянул тубус.

Маргарита кивнула и жестом велела подать стул. Не для него – для себя. Она не собиралась демонстрировать слабость, но и изображать излишнюю бодрость не видела смысла.

Письмо было коротким. Почерк – знакомый, сухой.

Его Величество подтверждал получение известия о рождении дочери. Признавал ребёнка. Подтверждал передачу поместья в полное распоряжение Маргариты с правом управления до совершеннолетия дочери. Рента сокращалась до оговорённых сумм. Провизия и содержание – раз в полгода, согласно прежнему списку.

Отдельной строкой – подарок: сто золотых и сто серебряных, «в знак признательности за благоразумие».

И – почти между строк, не как приказ, а как неловкая попытка вернуть контроль:

если здоровье позволит, Его Величество был бы рад видеть супругу при дворе в будущем.

Маргарита дочитала, аккуратно свернула письмо и передала его Клер.

– Ответ напишем завтра, – сказала она спокойно. – Короткий.

– Без надежд? – осторожно уточнила Клер.

– Без иллюзий, – поправила Маргарита.

Ответ был вежливым, выверенным, почти холодным. Благодарность. Подтверждение исполнения условий. Известие о том, что по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны. Искренние пожелания королю наследников от любимой женщины.

И – отдельным абзацем – просьба перечислять средства, предназначенные для дочери, на открытый счёт в городском банке. Никаких переводов через третьи руки.

Точка.

Через день пришло письмо от матери.

Оно было длиннее, эмоциональнее и тяжелее. Много слов о долге, ожиданиях, вложенных силах и надеждах. Осторожное разочарование, завуалированное под заботу. Фраза о том, что «дочь королю – это не то, на что мы рассчитывали».

Маргарита дочитала до конца, не меняясь в лице. Потом сложила письмо и убрала его в ящик – не к другим, важным, а в отдельный, для прошлого.

Ответа она не написала.

Некоторые разговоры не требуют продолжения.

В город Маргарита поехала через две недели – достаточно окрепшей, чтобы выдержать дорогу, и достаточно спокойной, чтобы не суетиться. Аделаиду оставили с Клер и Агнешкой, под надёжным присмотром, и это было первым разом, когда Маргарита позволила себе отлучиться без внутренней тревоги.

Банк встретил её прохладой каменных стен и запахом воска. Управляющий – сухой, аккуратный мужчина средних лет – внимательно выслушал и не задал ни одного лишнего вопроса. Три счёта были открыты без заминок. Хозяйственный. Личный. Детский.

Последний – с отдельными условиями доступа и накопления.

Маргарита подписывала документы уверенно, с той самой внутренней собранностью, которая всегда выдавала в ней человека XXI века – даже если никто не мог назвать это словами.

Выходя из банка, она впервые за долгое время почувствовала не напряжение, а лёгкость.

Город жил своей жизнью. Торговцы зазывали покупателей, экипажи гремели по мостовой, где-то играла музыка. Маргарита остановилась у витрины лавки с тканями, машинально оценивая качество сукна, цвет, плотность. Потом – у книжной лавки. Потом – у афиши.

Театр.

Она задержалась дольше, чем планировала.

Решение пришло почти само.

Вечером, возвращаясь в поместье, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ждёт не утро с делами, а вечер – с возможностью просто сидеть в зале, слушать голоса, смотреть на сцену и быть не хозяйкой, не королевой в опале, не матерью с планами, а женщиной.

Дома её встретили спокойно. Щенок, обещанный священнику, уже подрос и бегал по двору, путаясь в ногах. Кобылица с жеребёнком стояли у конюшни – здоровые, сытые, с блестящей шерстью.

Аделаида спала.

Маргарита наклонилась над колыбелью, задержалась на мгновение, потом выпрямилась.

Прошлое было аккуратно закрыто.

Настоящее – выстроено.

А впереди, впервые за долгое время, маячило не выживание, а жизнь.

На следующий день после поездки в город Маргарита поймала себя на странном ощущении: будто в доме стало просторнее.

Не потому что стены раздвинулись – наоборот, всё было так же: запах тёплого молока, тихие шаги женщин, скрип половиц, лениво дремлющий свет у окна. Просторнее стало внутри. Потому что теперь у неё было не только поместье и люди, но и бумаги, подтверждающие: это всё не «пока король не передумает», а законно.

Именно это, как ни смешно, приносило больше спокойствия, чем любой караул на воротах.

Клер вошла с подносом – бульон, хлеб, тонкий ломтик сыра, чашка тёплого настоя. Она поставила всё на стол и задержалась взглядом на хозяюшке: привычно проверила, как та выглядит, не слишком ли бледна, не слишком ли упряма.

– Поесть надо, – сказала Клер.

– Надо, – согласилась Маргарита и без спора взяла ложку.

В этом «без спора» Клер всегда слышала победу. Раньше Маргарита спорила даже с собственной усталостью, теперь же – как будто научилась выбирать, на что тратить силы.

– Гонец уехал? – спросила Маргарита между двумя глотками.

– Уехал, – кивнула Клер. – Но оставил список, что привезут через полгода. И сказал… – Клер помедлила, будто сомневалась, стоит ли повторять. – Сказал, что Его Величество ждёт ответа.

– Он получит ответ, – спокойно сказала Маргарита. – Он уже почти готов.

Клер кивнула. Письмо лежало на столе, сложенное, но ещё не запечатанное. Маргарита не любила спешить с печатью: печать – это точка, а точки она ставила только тогда, когда была уверена.

Она подняла письмо, перечитала. Всё было на месте – и ровность, и холодная вежливость, и тот кусочек иронии, который виделся только тому, кто умеет читать между строк.

«…по заключению лекаря и знахарки дальнейшие беременности невозможны…»

Эта фраза звучала мягко, но работала как стена.

Маргарита отложила письмо и посмотрела в окно. Во дворе возились щенки, уже крепкие, ловкие, с характером. Их мать лежала в тени, лениво следила за выводком, как строгая королева своей маленькой армии.

– Агнешка где? – спросила Маргарита.

– В конюшне, – ответила Клер. – Смотрит на кобылу. Говорит, всё хорошо.

Маргарита поднялась. Медленно, осторожно – тело ещё напоминало, что не надо изображать героиню из баллады. Она накинула лёгкую накидку и вышла во двор.

Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой полыни у окон. Букетики, которые Агнешка расставила накануне, стояли аккуратно: у окна, у двери, в углу у лестницы. Маргарита не трогала их. Пусть стоят. Это был их компромисс – разумный и даже полезный.

Она прошла к конюшне. Там пахло сеном, тёплым конским потом и чистым деревом. Агнешка стояла у стойла, разговаривая с конюхом коротко, по делу.

– Здорова, – сказала она, заметив Маргариту. – И кобылица здорова. И жеребёнок крепкий. Я бы сказала – слишком крепкий. Уже характер показывает.

– Это хорошо, – ответила Маргарита. – Нам нужны сильные.

Агнешка хмыкнула.

– Тебе всегда всё нужно: сильные люди, сильные звери, сильные стены. Отдохнуть ты не хочешь?

– Я уже отдыхаю, – спокойно сказала Маргарита. – Я просто не лежу без дела.

– Это не отдых, – буркнула Агнешка.

Маргарита не стала спорить. Она посмотрела на молодую кобылку – ту самую, которую они берегли как золото. Та стояла спокойно, но глаза были живые, внимательные. Породистая, ухоженная, с той самой статью, которую не выработаешь в бедной деревне.

– Она будет хорошей, – сказала Маргарита тихо. – И для дела, и… – она замолчала.

– И для девочки, – закончила за неё Агнешка неожиданно мягко. – Я поняла. Не тупая.

Маргарита посмотрела на неё и впервые за утро улыбнулась.

– Спасибо, – сказала она.

– Не за что, – буркнула Агнешка, но в её «буркнула» было уже не раздражение, а привычная защитная шерсть.

В доме Маргарита задержалась у колыбели. Аделаида не спала – смотрела на неё широко раскрытыми глазами, серьёзно, будто пыталась понять, кто эта женщина, которая так уверенно держит мир на своих плечах.

Маргарита наклонилась, провела пальцем по щёчке.

– Ты у меня умница, – прошептала она. – Тебе придётся быть умницей. Но я сделаю так, чтобы тебе не пришлось быть несчастной.

Она выпрямилась и почувствовала – впервые – лёгкую злость. Не на короля, не на мать, не на эпоху. На саму идею, что кто-то может решить судьбу её дочери, не спросив.

Эта злость была хорошей. Трезвой. Рабочей.

К обеду приехали гости.

Сначала послышался стук колёс. Потом – голоса у ворот. Потом – резкий женский смех, как звон ложки о фарфор.

Клер влетела в гостиную быстрее, чем обычно.

– Госпожа… – сказала она тихо. – Приехали.

Маргарита уже знала, кто.

Она не суетилась. Не переодевалась в парадное. Выбрала то, что было самым правильным: простое платье хорошей ткани, без показной роскоши, с аккуратной шнуровкой и чистым воротом. Волосы убрала в строгую причёску, не оставляя кокетливых прядей. Серьги – маленькие, неброские.

Королева в опале не должна выглядеть как дама, ищущая внимания.

Она должна выглядеть как хозяйка, у которой есть границы.

В холле стояла девушка – молодая, яркая, с улыбкой, которая больше требовала, чем радовала. Рядом – ещё одна, чуть старше, с осторожными глазами и слишком гладкой вежливостью. Слуги принесли коробки, корзины – очевидно, дамы приехали не «на минутку».

– Мадам, – пропела первая, делая книксен с театральной точностью. – Я так счастлива наконец познакомиться! Мне говорили, у вас… чудо!

Маргарита кивнула, не улыбаясь широко. Ровно настолько, насколько прилично.

– Вы приехали за щенком, – сказала она спокойно, не превращая разговор в светскую вату.

Девушка моргнула, будто её слегка ударили по пальцам.

– О, вы так прямолинейны! – рассмеялась она. – Да! Он… он невероятный! Я видела его… – она запнулась и быстро добавила: – Мне рассказывали. Мне рассказывали, что такая порода – редкость!

Вторая девушка кашлянула и тихо сказала:

– Мы не хотим вас беспокоить, мадам. Просто… если возможно… моя подруга мечтает…

Маргарита посмотрела на них внимательно. Она уже видела таких женщин. Не злых по сути. Просто воспитанных в системе, где «хочу» равняется «получу». И где если не получишь – значит, кто-то виноват.

– Один щенок обещан, – сказала Маргарита. – Он будет передан, когда сможет есть самостоятельно и не будет нуждаться в матери. Раньше – нет.

– Но он уже большой! – вспыхнула первая, и вспышка была искренней, детской. – Я… я привезла деньги! И даже…

– Раньше – нет, – повторила Маргарита спокойно. Не громко. Не жёстко. Просто так, чтобы это не обсуждалось.

Девушка прикусила губу. Потом резко расправила плечи и попыталась улыбнуться.

– Хорошо. Тогда… тогда я хочу заказать второго. Я готова ждать.

Маргарита повернула голову к Клер.

– Принеси книгу записей, – сказала она.

Клер принесла. Маргарита открыла её, не торопясь, и посмотрела на гостью.

– Имя.

– Элоиза де… – девушка осеклась, будто вспомнив, что фамилии здесь могут быть опасны. – Элоиза. Просто Элоиза.

Маргарита кивнула.

– Я уведомлю вас, когда будет следующий помёт. Но предупреждаю сразу: у меня щенки не «на продажу». У меня – разведение. Я оставляю лучших для себя. Остальное – по возможности.

– Конечно, мадам, – быстро сказала Элоиза, уже пытаясь снова сиять. – Разумеется! Это… это даже благороднее!

Маргарита сделала запись. Потом закрыла книгу.

– А теперь о том щенке, который обещан, – сказала она. – Аванс обязателен. Чтобы не было разговоров.

– Конечно! – Элоиза уже тянула руку к сумочке.

Маргарита подняла ладонь.

– Не сейчас. Клер примет. И вы подпишете расписку. Я люблю порядок.

Элоиза замерла, потом нервно рассмеялась.

– Вы удивительная, мадам.

– Я просто взрослая, – спокойно ответила Маргарита.

Гостьи ушли во двор – посмотреть на щенков, на лошадей, на дом. Маргарита не сопровождала их. Это тоже был сигнал: она не продаётся вместе со своим хозяйством.

Когда дверь закрылась, Клер выдохнула.

– Госпожа, вы… как нож.

– Я не нож, – сказала Маргарита тихо. – Я замок. Разница есть.

Клер кивнула.

– Что с щенком для священника?

Маргарита посмотрела в окно, где светлый щенок бегал за своей матерью.

– Он – вне торговли, – сказала она. – Его обещание – не покупка. Это союз.

Клер улыбнулась впервые за день.

– Понимаю.

Маргарита вернулась к столу, взяла письмо королю, наконец поставила печать. Воск капнул ровно. Печать легла чётко.

Точка.

Она передала письмо Клер.

– Отправь.

– Сегодня же, – уверенно сказала Клер.

Маргарита осталась одна на секунду – и вдруг почувствовала, как внутри поднимается тихое, почти забытое ощущение.

Не тревога.

Предвкушение.

Потому что теперь она не убегала. Не выживала. Не пряталась.

Она строила жизнь – свою и Аделаиды.

И впервые за долгое время это было не борьбой, а выбором.