Текст книги "Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 24

Дело вместо свидания

Утро было прозрачным и холодноватым – таким, как бывает в конце лета, когда солнце ещё щедрое, но воздух уже пахнет не цветами, а будущей осенью. Маргарита вышла на крыльцо рано, пока дом только просыпался, и несколько минут просто стояла, вдыхая ровно и глубоко.

В этом воздухе не было двора. Не было лжи в духах, тяжёлых штор и чужих глаз. Здесь пахло древесиной, влажной землёй, молоком из кухни и травами, которые Агнешка развесила сушиться под навесом. Пахло жизнью, которую можно трогать руками.

Клер уже распоряжалась во дворе: женщины сновали туда-сюда с корзинами, кто-то нёс чистое бельё, кто-то – ведро с водой, а мальчишка, нанятый из деревни, старательно подметал двор так, будто от этого зависела его судьба.

– Госпожа, – Клер подошла ближе и понизила голос. – Семьи мастеровых приехали ещё затемно. Трое. Как вы и договаривались.

– Уже разместили? – спросила Маргарита.

– В правом крыле, – кивнула Клер. – В гостевых комнатах. Плотник с женой и двумя детьми – наверху. Сапожник – ниже, у окна, где теплее. Кузнец… – она улыбнулась краешком губ. – Кузнец смотрит на вашу кузницу как на храм. Я думала, он сейчас расплачется.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

– Пусть расплачется. Потом работать будет лучше.

Она прошла через двор. Щенки уже носились по траве – бодрые, упругие, с тёплыми боками и мокрыми носами. Их мать лежала в тени, но одним глазом следила за всем вокруг, как сторожевая башня. Маргарита наклонилась, почесала её за ухом.

– Ты молодец, – сказала она негромко. – Но второй помёт – не раньше, чем я скажу. Не смотри на меня так, я знаю, что ты всё равно не понимаешь человеческих слов.

Собака зевнула, показала зубы и снова улеглась – без обиды, но с явным достоинством.

В детской Аделаида уже проснулась. Она не плакала – просто лежала и смотрела на мир с таким выражением, будто пыталась запомнить его сразу целиком. Маргарита взяла её на руки, понюхала тёплую макушку и почувствовала, как внутри всё собирается в привычную точку: ради этого – можно всё.

– Доброе утро, – прошептала она. – Сейчас я устрою нам будущее, а ты просто будь.

Аделаида моргнула и тихо фыркнула – как маленький котёнок.

Клер подала свежую рубашку и чистые пелёнки. Маргарита переоделась сама, без суеты. Она не любила чувствовать себя беспомощной, и в этом доме никто не пытался сделать из неё фарфоровую статуэтку. Платье выбрала простое, но из хорошей ткани: тёплый лен с тонкой шерстяной нитью, мягкий на ощупь и достаточно плотный, чтобы держать форму. Волосы убрала гладко, без кокетства – не ради строгих взглядов, а ради удобства.

Когда она спустилась в малую гостиную, мастеровые уже ждали. Трое мужчин, трое женщин и – у каждого по ребёнку, будто судьба выдавала им одну и ту же печать. Лица усталые, но глаза живые. У них не было излишней наглости – только напряжение людей, которых жизнь выжала из дома и заставила искать новый.

Плотник поднялся первым.

– Мадам… – произнёс он, явно стараясь говорить правильно. – Благодарю, что приняли.

– Я не принимаю из жалости, – спокойно сказала Маргарита. – Я принимаю потому, что мне нужны руки и головы. Если вы готовы работать – мы договоримся.

Кузнец сглотнул.

– Готовы, мадам.

– Тогда по порядку, – Маргарита села. Не в кресло для «величества», а на обычный стул. Это сразу сбило лишнюю церемонию и заставило людей расслабиться. – Дом у вас будет временно в правом крыле. Зимой – там теплее и суше. Весной начнём строить отдельные дома для мастеровых, если вы покажете, что вы надёжные.

Сапожник, худой, жилистый, с руками, в которых сразу читалась привычка к коже и нитке, осторожно спросил:

– А плата… мадам?

– Плата будет честной, – сказала Маргарита. – Но вы не будете пить её в кабаке. У нас не будет болота. Я плачу за работу, а не за беду. Раз в неделю – серебром. За качественную работу – премия. За халтуру – вылетите. Я не умею долго злиться, я умею быстро менять людей.

Жена плотника тихо перевела дух – как будто ожидала хуже.

– И ещё, – Маргарита посмотрела на женщин. – Ваши дети будут сыты. Но они не будут бегать по дому как кошки. В доме – чистота и порядок. Если ребёнок маленький, помогу выделить одну женщину из деревни в помощь, но это будет оплата из вашей доли, не из моей. Я не против детей. Я против хаоса.

Кузнец неожиданно улыбнулся – впервые.

– Мадам… вы говорите как мастер, а не как госпожа.

– Я и есть мастер, – ответила Маргарита спокойно. – Только мой материал – люди и время.

Они поговорили ещё: о том, что нужно сделать до зимы, какие работы первоочередные, где протекает крыша на дальнем сарае, как укрепить ворота и как сделать в правом крыле отдельную мастерскую, чтобы запах кожи и смолы не смешивался с детской.

Маргарита слушала, задавала вопросы, уточняла, иногда спорила. Не потому что хотела показать власть – потому что привыкла думать системно. В какой-то момент плотник достал небольшой кусок дерева, показал трещину и объяснил, почему так случилось. Она кивнула, поняв сразу. Её уважали за это без слов – за то, что она не делала вид, будто понимает, а понимала действительно.

Когда разговор закончился, мастеровые ушли с явным облегчением. Им дали не милость – им дали работу. А это для человека всегда честнее.

Маргарита поднялась, и в этот момент в дверь постучали.

Не служанка. Не деревенский. Стук был другой – уверенный, привычный к тому, что ему открывают сразу.

Клер выглянула в коридор, вернулась, и на лице у неё было то самое выражение, когда новости не плохие, но важные.

– Госпожа… к вам приехали.

– Кто? – спокойно спросила Маргарита, хотя внутри уже возникла догадка.

– Мсье… – Клер запнулась, будто не знала, как правильно сказать. – Тот самый. Из города.

Маргарита не дрогнула и не поправила прядь волос. Она просто кивнула.

– Пусть войдёт.

Он вошёл спокойно, без театральных жестов. Высокий, тёмноволосый, в дорожной одежде – не парадной, но аккуратной. На нём было что-то от военного и что-то от моряка одновременно: привычка держать плечи, взгляд, который постоянно считывал пространство, и руки, которые не знали праздной неги.

Он снял перчатки и поклонился ровно, как вчера в фойе театра.

– Мадам, – сказал он, и голос был тем же: спокойным, без липкости. – Благодарю, что приняли.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

– Я принимаю по делу, мсье, – ответила она. – Если дело есть – говорите.

В уголках его губ мелькнула улыбка – не обидная, а уважительная.

– Это именно то, что мне в вас нравится, – произнёс он и тут же, будто исправляя себя, добавил: – Простите. Это лишнее. Дело есть.

Он представился наконец по-настоящему, не прячась за полусловами:

– Лоран де Ривальта.

– Ривальта? – переспросила Маргарита и отметила про себя: итальянская нота в фамилии, но французская твёрдость в произношении.

– Отец француз, мать из Генуи, – понял он её мысль и пояснил без пафоса. – Я служу короне на море. И иногда – на суше. Как получится.

Маргарита кивнула.

– Чем обязана, мсье де Ривальта?

Он достал из внутреннего кармана сложенную бумагу.

– Вчера… – начал он, но тут же перешёл на главное: – Я хочу оформить дар. Официально. Не словами.

Маргарита подняла бровь.

– Дар?

– Кобылица, – сказал он просто. – Та, что родилась у вас. Я хочу, чтобы она была записана на вашу дочь. Не как прихоть, не как жест, а как документ. С подписью. Чтобы потом никто не сказал, что это было «подарено на словах» и «можно забрать обратно».

Маргарита на секунду замолчала. Она ожидала чего угодно – нового приглашения, любезной беседы, попытки зайти на территорию эмоций. Но он принёс бумагу и предложил юридическую определённость.

Это было… впечатляюще.

– Зачем вам это? – спросила она напрямую.

– Потому что я ненавижу туман, – ответил он спокойно. – А вокруг вас слишком много тумана. И потому что ваша дочь… – он остановился на долю секунды, будто выбирая слово, – …не виновата в слухах взрослых людей.

Маргарита посмотрела на него чуть дольше, чем требовали приличия. Потом кивнула.

– Это разумно.

– Я надеялся, что вы так скажете, – тихо произнёс он.

Клер принесла столик, чернила, перо. Маргарита прочитала бумагу внимательно, до последней строки. Всё было составлено грамотно: дар кобылицы, запись на имя дочери, указание, что животное остаётся под управлением матери до совершеннолетия ребёнка. Никаких ловушек, никаких двусмысленностей.

– У вас хороший нотариус, – заметила она.

– У меня хорошая мать, – ответил он неожиданно сухо. – Она любит бумаги. И любит контролировать.

Маргарита едва заметно усмехнулась.

– Это объясняет многое.

Лоран коротко улыбнулся, но сразу вернулся к делу:

– И ещё. Я видел ваших щенков… в городе слышали о них. Это редкая порода. И вы, похоже, понимаете, что делаете.

– Понимаю, – спокойно ответила Маргарита. – Я не играю в ферму, мсье де Ривальта. Я строю систему.

– Именно, – кивнул он. – Поэтому я пришёл не за щенком.

Маргарита подняла взгляд.

– А за чем?

– За договором, – сказал он прямо. – Не романтическим, мадам. Коммерческим. Я служу на море, и мне часто нужны… люди с правильными связями. Не дворцовыми – хозяйственными. Я могу привозить вам редкие товары из портов: соль, специи, хорошие ткани, железо, инструменты. То, что здесь стоит вдвое дороже. А вы… – он посмотрел ей в глаза, – …можете давать мне то, чего не купишь быстро: живность, качество, надёжность. Лошадей и собак. Не сегодня. Со временем. По честной цене.

Маргарита медленно вдохнула.

Вот он. Новый уровень.

Не «посмотрел и улыбнулся». Не «пригласил и вздохнул». А предложил ей партнёрство – из той самой взрослой жизни, которую она строила.

– Вы хотите торговать со мной? – уточнила она.

– Я хочу сотрудничать, – исправил он. – Торговля – это когда каждый тянет на себя. Сотрудничество – когда оба выигрывают и оба держат слово.

Маргарита молчала несколько секунд, обдумывая. В этом мире женщина легко становилась игрушкой или легендой. Но она могла стать ещё и союзником – если умела ставить условия.

Она умела.

– Хорошо, – сказала Маргарита наконец. – Но у меня есть правила.

Он кивнул сразу, будто ожидал.

– Первое: все договорённости – на бумаге. Второе: никаких «мне срочно», если это рушит мои планы. Третье: моё имя в городе – не повод для ваших знакомых. Я не обязана никого развлекать.

Лоран улыбнулся.

– Прекрасные правила.

– И четвёртое, – добавила Маргарита спокойно. – Я не беру авансы, которые потом превращают женщину в должника. У нас будет чёткая система: вы привозите – я оплачиваю. Я даю – вы оплачиваете. И только так.

– Я и не предлагал иначе, – сказал он мягко.

Маргарита подписала бумагу о даре кобылицы. Потом подняла взгляд на Лорана.

– Договор о сотрудничестве мы обсудим в городе. У нотариуса. Через неделю. Мне нужно время.

– У вас всегда будет время, – ответил он так, будто это было не комплиментом, а признанием её права.

В этот момент в коридоре раздался голос Агнешки:

– Кто тут опять приносит бумажки? Маргарита, ты не родилась, ты родилась с печатью!

Священник, как назло, тоже оказался рядом – он заходил по делам деревни и услышал шум.

– Дочь моя, – сказал он с той самой мягкой укоризной, – печать – это хорошо. Но не забывайте, что иногда человеку нужен не документ, а молитва.

Агнешка тут же вспыхнула:

– Молитва пусть будет, отец Матьё, но ты в прошлый раз хотел «помолиться» над моей настойкой и выпил половину!

– Я проверял, не яд ли, – невозмутимо ответил священник.

– Проверял он… – фыркнула Агнешка. – Так и скажи: сладко было!

Лоран с удивлением посмотрел на это представление, а Маргарита вдруг поняла, что смеётся. Тихо, коротко, но искренне. И смех этот был не про шутку, а про дом: здесь она могла быть живой.

– У вас… веселее, чем в городе, – сказал Лоран, и ямочка на щеке появилась сама собой.

– У нас честнее, – ответила Маргарита. – В городе всё слишком гладко. Я не люблю гладко.

– Я заметил, – сказал он тихо.

Он поклонился, уже собираясь уходить.

– Спасибо, что приняли, мадам. Я не задержу вас дольше.

– И правильно, – ответила Маргарита спокойно. – У меня дочь и три семьи мастеровых. Это важнее любой беседы.

Лоран улыбнулся – не обиженно, а с уважением.

– Именно поэтому я вернусь, – сказал он. – Не ради беседы. Ради дела.

Когда он уехал, Маргарита осталась на крыльце ещё на минуту. Солнце уже клонилось к вечеру, и воздух снова пахнул осенью.

Клер подошла тихо.

– Госпожа… вы довольны?

Маргарита посмотрела на двор, на дом, на людей, на бумагу с печатью, которую держала в руках.

– Я спокойна, – сказала она. – А это значит – довольна.

И это было правдой.

Потому что сегодня она сделала то, чего не делает женщина, которую «сослали»:

она не просила места в чужой жизни – она создала свою.

Глава 25

Дом, который выбирают

Маргарита не любила слова «приём».

В них всегда было слишком много показного – жесты ради жестов, улыбки ради слухов, разговоры ради будущих пересудов. Она предпочитала другое определение – званый ужин. Домашний по форме, продуманный по сути.

Подготовка началась не с меню и не с приглашений.

Она начала с цели.

Не «показать себя».

Не «выйти в свет».

А дать понять – здесь есть ценность, и эта ценность не просит внимания, а предлагает сотрудничество.

Приглашения были точечными. Никакой толпы, никакой дворцовой мишуры. Несколько семей, чьи имена Маргарита уже слышала – не громкие, но устойчивые. Те, кто умел считать деньги, держать слово и интересовался не только балами. Пара купцов, связанных с коневодством. Один старый аристократ, известный своей слабостью к охотничьим породам собак. И – осторожно, почти между строк – несколько дам, которые умели говорить так, что после их визитов разговоры разлетались быстрее писем.

Дом готовили основательно. Не нарядно – достойно.

Столы накрывали в большом зале, но без тесноты: пространство оставляли дышать. Белые скатерти, тяжёлая, но неброская посуда, простые цветы из сада. Ни золота, ни излишеств – только порядок и вкус.

Клер ходила по дому, как дирижёр, уверенная и собранная. Агнешка ворчала, но была вовлечена – травы, настои, даже благовония на окнах она подбирала так, чтобы не раздражать гостей и при этом «отпугивать всё дурное», как она выразилась.

– Лаванда и можжевельник, – согласилась Маргарита. – И никаких полынных веников в зале. Пусть гости уходят трезвыми и с хорошей памятью.

Агнешка фыркнула, но подчинилась.

Кобылицу вывели ближе к сумеркам. Она была спокойной, ухоженной, с мягкой, блестящей шерстью и уверенной осанкой. Не пугалась людей, не дёргалась, держалась ровно – как и подобает животному, за которым следят с умом.

Собаки – отдельная история. Их вывели позже, уже после ужина, когда разговоры стали свободнее, а вино – тише. Два щенка, оставленные для аукциона, были крепкими, активными, с ясным взглядом и тем самым выражением, которое опытные люди узнают сразу: будет характер.

Маргарита не стояла рядом и не расхваливала. Она вообще почти не говорила в этот момент – позволяла людям смотреть, задавать вопросы, делать выводы. Лишь иногда уточняла:

– Да, эта линия идёт от охотничьих собак с севера.

– Нет, я не продаю всем.

– Аукцион будет закрытый. Для тех, кто понимает, что берёт.

Это производило куда большее впечатление, чем любая реклама.

– Вы создаёте рынок, мадам, – заметил кто-то из гостей, уже немолодой, но с цепким взглядом.

– Я создаю порядок, – спокойно ответила Маргарита. – Рынок появится сам.

Разговоры текли свободно. Кто-то обсуждал урожай, кто-то – слухи из столицы, кто-то – новые веяния в воспитании детей. Маргарита слушала, отмечала, делала мысленные пометки. Социум – это не толпа, это сеть. И сеть начинала выстраиваться.

Лоран появился не сразу. Он приехал без шума, без сопровождения, в той же спокойной манере, что и прежде. Не выделялся – и именно этим выделялся. Поздоровался с хозяевами дома, с теми, кого знал, и лишь потом подошёл к Маргарите.

– Вы сделали умный ход, – сказал он негромко, оглядывая зал. – Здесь нет случайных.

– Я не люблю случайности, – ответила она.

– Я заметил, – усмехнулся он. – И… – он кивнул в сторону собак, – вы правильно выбрали момент.

Он не говорил о себе. Не предлагал. Не намекал. Он наблюдал – и это было куда важнее.

Когда Маргарита объявила об аукционе, в зале стало тише. Не из вежливости – из интереса. Условия были просты и жёстки. Цена – высокая. Передача – только после подтверждения готовности содержать животное. Никаких уступок.

– Это не прихоть, – сказала она. – Это ответственность. И я не собираюсь продавать её тем, кто ищет украшение, а не союзника.

Лоран посмотрел на неё иначе. Не как на женщину, не как на хозяйку дома – как на человека, с которым можно иметь дело. И, кажется, именно в этот момент решение в нём созрело окончательно.

– Я буду участвовать, – сказал он позже, когда гости уже расходились, а ночь опускалась на сад. – Не ради щенка. Ради принципа.

– Принципы – дорогая вещь, – ответила Маргарита.

– Зато надёжная, – сказал он просто.

Когда последний экипаж покинул двор, дом выдохнул. Не опустел – успокоился. Клер распорядилась убрать зал, Агнешка отправилась проверять настои, служанки тихо переговаривались, обсуждая гостей.

Маргарита вышла на крыльцо. Ночь была тёплой, звёзды – ясными. Внутри не было ни усталости, ни эйфории. Только ощущение правильно сделанного шага.

Лоран задержался.

– Вы сегодня не просто вышли в социум, – сказал он. – Вы задали правила.

– Правила всегда есть, – ответила Маргарита. – Вопрос только в том, кто их пишет.

Он кивнул.

– И я хотел бы быть на вашей стороне стола, когда они обсуждаются.

Это не было признанием. Не было обещанием.

Это было предложение.

Маргарита посмотрела на дом, на свет в окнах, на тихий двор, где теперь знали её имя не как титул, а как знак.

– Тогда, мсье де Ривальта, – сказала она спокойно, – нам предстоит ещё не один разговор.

Он улыбнулся – без торжества, но с интересом.

– Я умею ждать, мадам.

Она тоже.

Утро после званого ужина пришло без суеты – именно так, как Маргарита и ожидала. Дом не «переваривал» гостей, не шептался углами и не ждал последствий. Он просто жил дальше, словно всё произошедшее было не исключением, а логичным этапом.

Это был хороший знак.

Маргарита встала рано. Не потому что не спалось – наоборот, сон был глубоким и ровным, – а потому что привычка брать день в свои руки никуда не делась. Она умылась прохладной водой, надела простое домашнее платье и первым делом заглянула в детскую.

Аделаида спала спокойно. Лицо – безмятежное, дыхание ровное. Нянька сидела рядом, почти не двигаясь, как если бы боялась нарушить этот хрупкий порядок мира.

– Всё хорошо? – тихо спросила Маргарита.

– Да, госпожа. Ночь прошла спокойно.

Маргарита кивнула и задержалась на мгновение, глядя на дочь. Вчерашний вечер был важен, но именно здесь – в этой комнате – находилась точка, ради которой имело смысл всё остальное.

Во дворе уже начинался день. Работники разбирали остатки вечерних приготовлений, уносили столы, проверяли конюшню. Кобылица встретила Маргариту тихим ржанием и спокойно позволила себя осмотреть. Собаки, напротив, были полны энергии – два щенка, предназначенные для аукциона, носились по двору, словно доказывая, что их ценность – не на бумаге, а в движении, реакции, характере.

– Вот так, – негромко сказала Маргарита. – Пусть видят не обещание, а результат.

Клер подошла с небольшим списком.

– Уже начали приходить записки, – сказала она. – Благодарности за вечер. И… – она сделала паузу, – несколько осторожных вопросов. О сроках аукциона. И условиях.

– Ответьте всем одинаково, – спокойно сказала Маргарита. – Закрытый аукцион. Через три недели. Участие – по приглашению. Предварительная заявка обязательна.

– А список приглашённых?

– Я его составлю сама.

Клер кивнула без вопросов. Она давно привыкла, что важные решения Маргарита принимает лично – не из недоверия, а из понимания ответственности.

После завтрака Маргарита села за стол в малой гостиной. Не за парадный – за рабочий. Разложила бумаги: заметки о гостях, пометки о разговорах, короткие характеристики, сделанные на полях. Кто задавал вопросы по делу. Кто смотрел на животных, а кто – только на дом. Кто говорил громко, а кто – внимательно.

Это был не светский дневник. Это была карта.

Она уже видела, с кем стоит иметь дело, а кого лучше держать на расстоянии вежливой холодности. Социум был принят – но не впущен без фильтра.

Во второй половине дня к ней заглянул священник. Не с проповедью – с новостями.

– В деревне уже говорят, – заметил он с лёгкой усмешкой. – Что у вас теперь «дом, где умеют договариваться».

– Пусть говорят, – ответила Маргарита. – Лишь бы не придумывали.

– Придумают, – философски заметил он. – Но это уже не от вас зависит.

– Зато от меня зависит, кто услышит правду, – спокойно ответила она.

Он кивнул, принимая этот ответ как должное.

Под вечер Маргарита позволила себе немного тишины. Села в саду, с чашкой чая, и впервые за долгое время не думала сразу о следующем шаге. Не потому что планов не было – потому что они уже сложились в голове и не требовали немедленного вмешательства.

Мысли о Лоране возникли сами собой, но не мешали. Он не вторгался в пространство, не требовал внимания. Он просто был возможностью, которую она могла рассмотреть, когда сочтёт нужным.

Это устраивало её куда больше, чем давление или красивые слова.

Когда солнце скрылось за деревьями, Маргарита поднялась. Дом снова зажёг огни – ровно, без суеты. Впереди был аукцион. Потом – новые договорённости. Потом – город, театр, деловые разговоры, которые будут уже не про вход, а про влияние.

Но сегодня – сегодня она позволила себе просто зафиксировать результат.

Дом её приняли.

Правила – услышали.

Её – увидели.

А дальше… дальше она будет выбирать сама.

Вечер опустился на поместье мягко, почти неслышно, как тонкая шаль на плечи. День был долгим, насыщенным, и тело помнило каждое движение, каждое слово, каждую улыбку, брошенную между делом. Воздух в доме уже остыл, в коридорах пахло лавандой и свежевымытым деревом, а из открытого окна тянуло садом – землёй, травой, влажной листвой.

Она стояла у стола, перебирая бумаги скорее по привычке, чем по необходимости. Мысли всё равно ускользали, возвращаясь к одному и тому же – к ощущению чужого присутствия, которое стало слишком привычным, чтобы его игнорировать, и слишком важным, чтобы делать вид, будто его нет.

Он вошёл тихо. Она не обернулась сразу – узнала по шагам, по паузе у порога, по тому, как изменилось само пространство комнаты. Так бывает, когда рядом человек, чьё присутствие ощущаешь кожей.

– Ты устала, – сказал он негромко. Не вопрос, а констатация.

– Немного, – ответила она честно и только тогда повернулась.

Он был без плаща, в простой тёмной куртке, волосы ещё хранили прохладу вечера. Слишком близко. Или это ей так казалось. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки – сильные, спокойные, уверенные. Эти руки уже не раз помогали, держали, подхватывали – без лишних слов, без претензий.

– День был… насыщенный, – добавила она, словно оправдываясь. – Но хороший.

Он улыбнулся – криво, той самой улыбкой, от которой у неё всегда сбивалось дыхание. Не потому, что она была красивой, а потому что в ней было слишком много живого, настоящего.

– Ты умеешь делать так, что вокруг тебя всё становится… устойчивым, – сказал он после паузы. – Даже когда кажется, что мир трещит.

Она усмехнулась, но в этом не было привычной иронии.

– Я просто не люблю, когда меня шатает, – ответила она. – И когда тех, за кого я отвечаю, шатает тоже.

Молчание между ними повисло плотное, наполненное. Не неловкое – наоборот. То самое, в котором слишком много сказанного без слов. Она первой отвела взгляд, сделала шаг в сторону, но он тоже шагнул – почти одновременно. Расстояние между ними исчезло так внезапно, что она даже не успела подумать, правильно ли это.

Импульс был мгновенным. Тепло его руки, коснувшейся её запястья – не сжимая, не удерживая, просто обозначая присутствие. Она вздохнула – тихо, почти неслышно, но этого оказалось достаточно. Он наклонился, и поцелуй случился так же естественно, как вдох.

Сначала – коротко. Почти проверяя. Как вопрос без слов.

А потом – глубже. Осознанно. Когда они оба поняли, что отступать уже не хотят.

В этом поцелуе не было спешки, но была сила. Тепло его губ, уверенность, с которой он держал её, и то, как она сама ответила – не как женщина, потерявшая контроль, а как та, что прекрасно знает, чего хочет и что выбирает.

Она первая отстранилась, положив ладонь ему на грудь. Сердце билось ровно, сильно.

– Мы не можем… – начала она и остановилась.

– Я знаю, – ответил он сразу. – И ты знаешь, что я знаю.

Она посмотрела ему в глаза – внимательно, долго, словно проверяя, не исчезнет ли это ощущение, если назвать всё своими именами.

– Это не будет просто, – сказала она тихо. – И не будет правильно по всем правилам.

– Я никогда не жил по всем правилам, – усмехнулся он. – Но я живу по своим.

Она улыбнулась в ответ – впервые за долгое время без защиты, без расчёта. Просто так.

– Тогда мы договорились, – сказала она. – Без иллюзий. Без обещаний, которые нельзя выполнить.

– Но с честностью, – добавил он.

– И с выбором, – кивнула она.

Он снова наклонился, уже медленнее, будто давая ей время передумать. Она не отстранилась. Этот поцелуй был другим – тише, глубже, почти нежным. В нём было не желание доказать, а желание быть рядом.

Когда он ушёл, в доме стало непривычно тихо. Она подошла к окну, вдохнула ночной воздух и вдруг поймала себя на том, что улыбается.

Не как женщина, которой вскружили голову.

А как та, что наконец позволила себе жить – не вопреки, не наперекор, а по своему выбору.