Текст книги "Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 2

Утро в королевских покоях начиналось не с солнца – с холода камня. Камень всегда был первым: под ступнями, в стенах, в воздухе. Он забирал тепло, как будто дворец никогда не прогревался до конца, будто держал в себе память о зимах и сырости, о людях, которые жили здесь до неё и так же дрожали, натягивая меховые накидки на плечи.

Маргарита проснулась раньше Клер – не потому что выспалась, а потому что сон здесь был чужим, неровным, тревожным. Она лежала на боку и слушала собственное дыхание, стараясь понять организм. Внутри было тихо, но это не успокаивало: месяц беременности – это всегда «ещё не надёжно». Её опыт говорил ей то, чего этот век не знал и знать не хотел: жизнь в начале – тонкая нить. И если кто-то захочет её оборвать, ему даже не понадобится клинок.

Она снова ощутила запах. Ночь сделала его гуще: прогорклое масло, дым, человеческое тело, и поверх всего – тяжёлый, сладкий дух благовоний, которые кто-то жёг, пытаясь «победить» запахи, а на деле только смешивая их в ещё более вязкую кашу. Маргарита вспомнила свой стерильный кабинет, холодный блеск металла, чистые полотенца, горячую воду из крана – и на секунду в горле поднялся ком, не от тоски, а от злости: за то, что привычный мир можно потерять так быстро.

Она осторожно села, не делая резких движений. Положила ладонь на живот – привычка стала почти ритуалом. Там было тепло. Это тепло требовало от неё не жалости и не мечтаний, а решений.

Если здесь решают судьбы женщин, значит, я буду решать свою сама.

Клер проснулась от шороха и тут же вскочила, будто её били по спине палкой.

– Госпожа… простите… я… я не слышала, как вы…

– Тише, – сказала Маргарита мягко. – Не надо бояться.

Клер замерла, будто не верила, что можно не бояться.

Сегодня Маргарита смотрела на неё иначе. Вчера Клер была просто ниточкой к информации. Сегодня – рычагом. Через неё – Гуго. Через Гуго – люди. А люди в этом веке были дороже золота: золото можно украсть, а верность – если её купить правильно – иногда держится крепче камня.

– Клер, – сказала Маргарита, – мне нужен король. Сегодня. Не через неделю. Сегодня.

У Клер округлились глаза.

– Но… госпожа… Его Величество…

– У него обед, – перебила Маргарита спокойно. – У него всегда обед. И у него есть советники, которые хотят от меня избавиться так же, как он сам. Значит, мне дадут возможность исчезнуть. Я просто сделаю это на своих условиях.

Клер сжала пальцы на фартуке.

– Вас пустят? – прошептала она.

Маргарита посмотрела на неё, и во взгляде было то, что Клер понимала лучше любых слов: хозяйка сказала – значит, будет.

– Меня пустят, – сказала Маргарита. – Потому что я – не любовница, которая требует внимания. Я – жена по договору, которую удобно отправить подальше. И я сама предлагаю им то, что им нужно.

Клер облизнула губы.

– Тогда… тогда вам надо выглядеть… – она замялась, но всё же выдавила: – достойно. Как королеве. И… и смиренно.

Маргарита чуть улыбнулась.

– Смиренно я умею, – сказала она. – Внешне.

Клер не поняла последнего слова, но кивнула.

Одежда стала отдельным испытанием. В XXI веке она выбирала удобство: брюки, рубашка, халат. Здесь одежда была архитектурой. Сначала тонкая рубаха из льна – холодная, почти влажная на коже. Потом нижнее платье, потом верхнее, тяжёлое, с меховой отделкой, с рукавами, которые мешали поднять руку. Пояс – не просто лента, а символ. На пояс цеплялись ключи, маленькие мешочки, и сам пояс будто говорил миру: женщина принадлежит дому, и дом принадлежит кому-то ещё.

Маргарита терпела, пока Клер затягивала шнуровку, пока расправляла складки, пока поправляла волосы под чепец и накидывала сверху покрывало. Она чувствовала себя не нарядной – связанной. Но именно этого и требовал двор: женщина должна быть красивой клеткой.

На шею Клер повесила тонкую цепочку и маленький медальон. Не слишком ярко – чтобы не раздражать фаворитку. Но достаточно, чтобы король вспомнил: перед ним не кухонная девка.

– Госпожа, – прошептала Клер, – если вы хотите… поговорить с Его Величеством… лучше сейчас, перед обедом. Он будет… – она покраснела, – он будет торопиться.

Маргарита кивнула.

Торопиться – значит, соглашаться.

Они вышли в коридор. Дворец жил на запахах и шорохах. Слуги носили воду в тяжёлых ведрах, и вода плескалась на камень, оставляя мокрые пятна. Где-то у стены стояла кадка с золой – зола здесь была всем: чистотой, мылом, способом спрятать грязь. Откуда-то тянуло кухней – мясом, луком, пряными травами. Это был единственный запах, который можно было назвать приятным, если не думать о том, как эти кухни устроены.

Маргарита проходила мимо людей, которые опускали глаза и кланялись. Она чувствовала на себе взгляды – не уважительные, а любопытные. Беременность здесь не была тайной. Она была событием. И каждый считал себя вправе обсуждать чужое тело, как обсуждают урожай.

Внутренний двор встретил их влажным воздухом и лошадиной силой. Навоз под ногами перемешан с соломой, грязь на камне, мокрые следы от сапог. Маргарита поймала себя на том, что автоматически ищет взглядом место, где можно вымыть руки. Не нашла. Злость снова кольнула.

– Клер, – сказала она тихо, – когда я уеду, в моём доме будет всегда горячая вода.

Клер не поняла, как «всегда», но улыбнулась, как ребёнок, которому обещали праздник.

До короля их проводили быстро. Это тоже было знаком: королю сейчас было удобно. Никто не стал останавливать «неудобную жену», никто не захотел тратить на неё время. Её просто пропускали, как пропускают вещь, которую хотят убрать с глаз.

Зал, куда её ввели, был не огромным, как в сказках, а высоким и холодным. На стенах – гобелены, но они не грели, они только скрывали камень. Пол – тяжёлые плиты. В центре – длинный стол, на котором уже стояли блюда: хлеб, мясо, миски с похлёбкой, кувшины с вином. В воздухе смешались запахи жареного, пряного и кислого – кислого от вина и от людей, которые мылись редко.

Король сидел во главе стола. Маргарита увидела его впервые так близко и сразу поняла: он не чудовище. И не герой. Он был человеком, которому принадлежит слишком многое, чтобы он мог думать о ком-то, кроме себя.

Лицо его было красивым по меркам этого века – правильные черты, ухоженная борода, волосы аккуратно подстрижены. На нём – одежда из дорогой ткани, с мехом, с золотыми деталями. От него пахло благовониями и вином. И ещё – чем-то молодым, сладким, чужим: духами фаворитки, которые уже впитались в его рукав, в его память, в его взгляд.

Он поднял глаза на Маргариту без злости. Скучающе. Как на письмо, которое надо подписать.

– Маргарита, – произнёс он, и в голосе было столько формальности, сколько бывает в слове «долг».

Она сделала реверанс, низкий, правильный, как учила эпоха. Не унижаясь – играя роль.

– Ваше Величество, – сказала она тихо. – Благодарю, что вы позволили мне прийти.

Король кивнул, уже отвлекаясь на что-то справа – там сидел молодой человек, возможно, один из приближённых, и что-то шептал. Король улыбнулся этой шепотке слишком быстро. Маргарита поняла: его голова действительно затуманена. И это было ей на руку.

– Ты хотела говорить? – спросил он, и в этом «ты» не было близости. Только право.

Маргарита подняла взгляд – ровно настолько, насколько позволял этикет.

– Да, Ваше Величество. Я… – она сделала паузу, как будто подбирала слова скромно. – Я хочу облегчить вашу жизнь.

Король чуть усмехнулся.

– Облегчить? – повторил он.

– Я понимаю, что при дворе мне не место, – сказала Маргарита мягко. – Я не хочу мешать вашему покою. И вашему счастью.

Она видела, как его глаза на секунду оживились на слове «счастью». Он поверил. Потому что он хотел верить: все вокруг должны служить его удовольствию.

– Разумно, – сказал он, и в этом слове было почти облегчение. – Ты наконец понимаешь.

Маргарита опустила ресницы, скрывая всё, что думала.

– Я прошу только одного, Ваше Величество, – продолжила она. – Раз вы хотите, чтобы я уехала, позвольте мне уехать быстро и достойно. Так, чтобы вам не пришлось больше думать обо мне.

Король жестом приказал подать ей место за столом. Это был знак: разговор будет не в коридоре, не на бегу. Он готов слушать – пока ест.

Маргарита села. Перед ней поставили тарелку и кусок мяса. Мясо пахло хорошо, но вид у него был грубый: жир, прожилки, прожарка неравномерная. Хлеб – тяжёлый, тёмный, явно не первый день. Вино – кислое.

Она взяла кусок хлеба, чтобы занять руки. Ей нужно было выглядеть женщиной, которая смирилась, а не женщиной, которая выстраивает систему.

– Говори, – сказал король, уже отрезая мясо.

Маргарита чуть наклонилась вперёд, как будто делилась тайной, а на деле – управляла.

– Мне нужно поместье, – сказала она спокойно. – То дальнее, о котором вы говорили. Чтобы я могла жить там и не возвращаться к двору.

Король кивнул не глядя. Это было ожидаемо.

– И мне нужен документ, – добавила Маргарита тихо. – Грамота. С печатью. Чтобы ни один из ваших людей, ни один управляющий, ни один советник не смог сказать, что я там гостья и что меня можно выгнать.

Король поднял глаза.

– Зачем? – спросил он лениво.

– Чтобы у вас не было проблем, – ответила Маргарита мягко. – Если завтра кто-то решит, что королевская жена сидит в вашем поместье без права, это станет поводом для сплетен, для давления, для просьб. Я хочу убрать это из вашей жизни.

Король снова усмехнулся и отхлебнул вина.

– Ты стала умнее, – сказал он.

Маргарита склонила голову.

– Я стала осторожнее, Ваше Величество.

Она позволила ему почувствовать себя победителем. Мужчинам этого века нужно было давать победу, как кость собаке: пока он грызёт, ты делаешь своё.

– Условия, – сказал король. – Ты хочешь условия.

– Только ясность, – ответила Маргарита. – Чтобы вы тоже знали, что будет дальше.

Она сделала паузу. И произнесла главное, как будто между прочим:

– Если родится сын… – она посмотрела на короля так, как смотрят на отца будущего наследника, – я понимаю, что он будет нужен вам. Я не спорю. Я не стану устраивать сцен. Я отдам его, если такова ваша воля. Но до тех пор, пока ребёнок при мне – мне нужно содержание, чтобы он был здоров.

Король замер на секунду. Он услышал слово «сын». Это слово пробило его насквозь. Потому что сын – это не любовь. Это власть.

– И сколько? – спросил он быстро.

Маргарита не торопилась отвечать. Она взяла кусочек мяса, положила в рот, проглотила. Показала, что думает не жадностью, а спокойным разумом.

– До родов, – сказала она. – Мне нужна ежемесячная выплата. Сто золотых и сто серебряных каждый месяц. И караван провианта: зерно, соль, мясо, масло, дрова. Фураж для лошадей и корм для собак. Если вы хотите здорового наследника – он должен быть сыт. А я должна иметь силы его выносить.

Король резко выдохнул, как человек, которому показали счёт.

– Сто золотых каждый месяц? – переспросил он.

Маргарита опустила глаза и тихо сказала:

– Это меньше, чем стоит ваша охота. И меньше, чем стоят ваши подарки. Простите, Ваше Величество, но вы просите от меня тишины и исчезновения. Я готова дать вам это. Но я должна выжить. И ребёнок должен выжить.

Король нахмурился. Он явно хотел сказать «слишком», но рядом кто-то засмеялся – за соседним столом – и король на секунду снова вспомнил о другой жизни, о лёгкости, о фаворитке. Ему было проще согласиться, чем спорить и потом объяснять ей, почему жена всё ещё рядом.

– Хорошо, – бросил он. – До родов – пусть будет так. Только чтобы ты исчезла.

Маргарита опустила голову в знак благодарности.

Внутри у неё всё было ледяным и ясным. Поймал. Согласился.

– После родов, – продолжила она так же спокойно, не давая ему опомниться, – условия разные. Если сын уйдёт к вам – я остаюсь в поместье. Но рента заканчивается, когда ребёнок будет передан и вы будете уверены, что он здоров. До передачи – я прошу годовую выплату: пятьсот золотых и пятьсот серебряных в год, чтобы я могла содержать людей, дом и ребёнка.

Король прищурился.

– Ты торгуешься.

– Я предлагаю порядок, – ответила Маргарита мягко. – Вы не хотите, чтобы я бегала по двору и просила. Я тоже не хочу. Мне лучше иметь ясную бумагу. Вам лучше иметь тишину.

Король помолчал. Потом махнул рукой.

– Пиши, – сказал он. – Пусть будет.

Маргарита не позволила себе улыбнуться. Она только слегка наклонила голову.

– Если родится дочь, – продолжила она, и в голосе её не было ни печали, ни радости – только деловой тон, – вы всё равно избавитесь от меня, Ваше Величество. Но я прошу, чтобы поместье было закреплено за дочерью. До её совершеннолетия – я управляющая. Рента остаётся годовой. И караван провианта – ежегодный, как часть содержания королевской дочери.

Король фыркнул.

– Королевская дочь, – повторил он, словно слово было слишком громким.

Маргарита посмотрела на него прямо – ровно, спокойно, без вызова.

– Она будет вашей кровью, – сказала она тихо. – Даже если вы не захотите смотреть на неё каждый день.

Эти слова были опасны – в них было слишком много правды. Но Маргарита сказала их мягко, как будто заботилась о его репутации, а не о своей выгоде.

Король отвёл взгляд. Он не любил, когда ему напоминали о долге.

– Ладно, – буркнул он. – Пусть будет поместье за дочерью. И рента. Сколько?

Маргарита не стала наглеть на цифре здесь. Она уже выжала ежемесячное до родов. Главное – закрепить принцип и караван.

– Сто золотых и сто серебряных в год, – сказала она. – И ежегодный караван провианта и фуража. Это не роскошь. Это содержание ребёнка и людей, которые будут охранять вашу кровь.

Король махнул рукой.

– Согласен.

Маргарита почувствовала, как внутри неё что-то тихо щёлкнуло – не радость, а подтверждение: работает. Мужчина устал. Мужчина хочет уйти. Мужчина отдаёт, чтобы не думать.

– Ещё, – сказала она мягко, пока он не встал. – Мне нужно право выбирать людей. Я не возьму тех, кого мне навяжут. Я возьму тех, кому доверю свою жизнь и жизнь ребёнка. Я прошу разрешение взять служанку Клер де Ланж и охрану по моему выбору.

Король посмотрел на неё с раздражением.

– Ты боишься?

Маргарита опустила глаза.

– Я беременна, – сказала она тихо. – Мне положено бояться.

Король усмехнулся.

– Ладно. Бери кого хочешь. Только чтобы не было скандалов. И чтобы никто не тащил ко мне жалобы.

– Не будет, – сказала Маргарита.

Она говорила так уверенно, что король снова поверил: жена наконец стала удобной. Он не видел её внутренней улыбки.

Еда на столе уже не имела значения. Маргарита ела мало – осторожно, потому что организм был чужим, и ей нужно было беречься. Но она запоминала всё: как пахнет вино, как жир стекает по пальцам, как слуги подают блюда, не глядя в глаза, как люди за столом смеются громко и одновременно боятся. Она видела, как король вытирает руки о ткань, как ему подают воду для символического омовения – не для чистоты, а для ритуала. Вода была холодная, и он даже не намылил руки. Просто окунул пальцы и вытер.

Маргарита едва заметно сделала мысленное «рукалицо» и тут же вернулась к делу.

– Когда будет грамота? – спросила она, пока король ещё сидел.

Король бросил взгляд на человека в стороне – писаря или секретаря, худого, в тёмной одежде.

– Сейчас, – сказал он. – Принесите пергамент. Печать. И позовите канцлера. Быстро.

Секретарь метнулся, как испуганная птица.

Маргарита не показала нетерпения. Она сидела спокойно, как женщина, которая благодарна. И это было самым сильным её оружием.

Через несколько минут принесли пергамент. Он был плотный, светлый, с запахом кожи и извести. Маргарита знала, что пергамент делают из шкур, и от этой мысли ей стало чуть тошно – не от брезгливости, а от того, как близко здесь всё к телу, к животному, к смерти.

Принесли чернила – густые, тёмные, с запахом железа. Принесли песок – чтобы сушить написанное. Принесли печать – тяжёлую, металлическую, и кусок воска.

Канцлер явился недовольный, с лицом человека, которому помешали в важном деле. Он поклонился королю, затем бросил быстрый взгляд на Маргариту – холодный, оценивающий. Он явно не хотел, чтобы «неудобная жена» получила слишком много.

Маргарита тут же снова опустила ресницы и сделала вид, что она всего лишь просит покоя. Канцлер не увидел в ней врага. Он увидел женщину, которая наконец смирилась.

И это было прекрасно.

– Диктуйте, Ваше Величество, – сказал канцлер сухо.

Король махнул рукой.

– Пусть она диктует. Я согласен. Я хочу, чтобы это закончилось.

Канцлер открыл рот, явно желая возразить, но король уже отвернулся, думая о другом.

Маргарита наклонилась к пергаменту и начала диктовать. Голос её был тихий, спокойный, почти благодарный. Она говорила так, будто просила милостыню, а на деле выстраивала контракт.

Она не перечисляла «я хочу то и то» грубо. Она оформляла всё как заботу о королевской чести и о здоровье будущего ребёнка. Каждую строку – как снятие проблем с короля. Каждый пункт – как удобство для него.

Канцлер записывал, морщась. Писарь посыпал песком строки, чтобы чернила не размазывались. Маргарита следила за каждым словом, и там, где канцлер пытался сделать формулировку расплывчатой, она мягко уточняла:

– Простите, милорд, но лучше написать «ежемесячно» до родов, чтобы не было недоразумений…

– Простите, милорд, но лучше указать количество повозок и состав каравана, чтобы управляющий не «сэкономил»…

– Простите, милорд, но лучше прописать право выбора людей, чтобы избежать жалоб и споров…

Она не спорила. Она улыбалась. Она благодарила. И канцлер, раздражённый, всё равно записывал – потому что король сидел рядом, и король уже устал.

Когда текст был почти готов, король поднялся.

– Быстрее, – сказал он. – У меня дела.

Маргарита встала тоже и сделала ещё один реверанс.

– Благодарю, Ваше Величество, – сказала она. – Я уеду через неделю. Тише воды, ниже травы. Вы забудете о моём существовании.

Король усмехнулся. Это была его победа. Он уже видел себя свободным.

– Да, – сказал он. – Уезжай. И не возвращайся без моего приказа.

– Разумеется, – ответила Маргарита.

Канцлер подал пергамент королю. Король даже не прочитал – только бросил взгляд на первую строку, на печать, на подпись. Ему было всё равно. Ему хотелось уйти.

Он взял перо, поставил подпись – быструю, небрежную. Воск расплавили, печать вдавили. Воск пах горячим мёдом и смолой. Печать блеснула красным.

Маргарита смотрела на этот момент как на хирургический шов: вот он, узел, который держит жизнь.

Король уже разворачивался, поправляя плащ.

– Всё? – бросил он, как человек, который подписал не судьбу, а счёт за вино.

– Всё, Ваше Величество, – сказала Маргарита. – Вы великодушны.

Король кивнул, довольный собой, и ушёл быстрым шагом, не оглядываясь. За ним потянулись приближённые, смех, шёпот, запахи. Где-то далеко, как эхо, прозвенел женский смех – молодой, сладкий. Король шёл к нему, как мотылёк на огонь.

Маргарита осталась в зале с канцлером и писарём.

Канцлер смотрел на неё с подозрением, будто только сейчас понял, что подписал король не просто «покой для жены».

Маргарита улыбнулась ему мягко.

– Благодарю за вашу работу, милорд, – сказала она. – Я не доставлю вам хлопот.

Канцлер сжал губы. Но молчал. Потому что печать уже стояла.

Маргарита взяла пергамент двумя руками, как святыню. Бумага была тяжёлая не по весу – по смыслу.

Теперь у меня есть право.

И время.

И возможность.

Она развернулась и пошла к выходу, держа грамоту так, чтобы никто не мог вырвать её из рук. В коридоре пахло дымом и мокрой соломой. Где-то лаяли собаки. Где-то ругались слуги. Дворец жил своей грязной жизнью.

А Маргарита впервые за всё время почувствовала не страх, а спокойствие.

Она уже знала, что сделает дальше.

Под шумок подписанной грамоты она вытащит из этого двора всё, что сможет – ткань, провиант, фураж, людей, повозки. Всё, что можно упаковать в караван. Всё, что станет фундаментом её будущей жизни.

И уйдёт раньше, чем кто-то опомнится.

Глава 3

Сборы начались ещё до рассвета – не потому что так было принято, а потому что Маргарита не собиралась давать двору время опомниться. Двор любил медлительность, паузы, обсуждения и шёпот. Она же действовала по другой логике: пока грамота тёплая от воска, пока король занят своими «важными» делами, пока фаворитка примеряет новые ткани и смеётся – нужно выдернуть из этого места всё, что можно, и исчезнуть.

Проснулась она от шума во дворе. Скрип телег, глухие удары копыт о камень, хриплые голоса конюхов. Запахи сливались в привычную уже смесь: мокрая солома, навоз, дым от кухонь, кисловатый пар утреннего дыхания людей и животных. Этот мир был грубым, шумным и грязным – и именно поэтому он требовал порядка.

Маргарита встала медленно, не торопясь. Тело уже не казалось чужим – скорее непривычным инструментом, к которому нужно было подобрать правильный хват. Живот всё ещё почти не выдавал беременность, но она чувствовала её постоянно – как фоновое присутствие, как тихий приказ быть осторожной и одновременно решительной.

Клер была тут же, будто и не ложилась спать. Лицо бледное, глаза блестят – от усталости и возбуждения.

– Госпожа… всё готово… – прошептала она. – Я… я сделала, как вы велели.

Маргарита кивнула и первым делом взяла грамоту. Пергамент лежал на столе, аккуратно свернутый, перевязанный лентой. Она развернула его и ещё раз, медленно, внимательно, перечитала. Не потому что не доверяла себе – потому что в этом веке бумага значила больше, чем слово. Ошибка в строке могла стоить жизни.

Всё было на месте. Печать. Формулировки. «Ежемесячно до родов». «Караван провианта». «Право выбора людей». «Управление поместьем».

Маргарита аккуратно свернула грамоту обратно и спрятала её не в сундук, а в небольшой кожаный мешок, который повесила себе на пояс под верхним платьем. Бумага должна быть при теле. Всегда.

– Клер, – сказала она спокойно, – теперь показывай.

Они вышли в коридор, и Маргарита впервые за всё время прошла по дворцу не как гостья, не как лишняя жена, а как хозяйка, у которой есть документ и цель. Люди кланялись – уже чуть ниже, чуть поспешнее. Слухи работали быстро: «её отправляют», «она уезжает», «король велел». Для них это было достаточно.

Во дворе стояли телеги. Много. Больше, чем ожидали даже те, кто их подгонял.

Маргарита остановилась и осмотрела всё взглядом, привычным к хозяйству. Не поверхностно – системно.

Первая телега – сундуки. Тяжёлые, обитые железом. Там – ткани. Не платья, а рулоны: шерсть, лён, грубый холст. Она лично вчера вечером указала, что брать. Не бархат и не вышивку – их можно продать, но жить в них нельзя. Холст – на простыни, на рубахи, на мешки. Шерсть – на зиму. Лён – на всё остальное.

– Эти два сундука, – сказала Маргарита, – в первую телегу. Они не должны намокнуть.

Управляющий, назначенный дворцом, открыл рот, явно желая возразить.

– Госпожа… может, не стоит… столько… – начал он.

Маргарита посмотрела на него спокойно и без тени раздражения.

– Стоит, – сказала она. – В грамоте указано «необходимое для проживания». Вы считаете, что королевская жена и будущий ребёнок должны мёрзнуть?

Управляющий сглотнул и молча махнул рукой. Сундуки погрузили.

Вторая телега – утварь. Котлы, сковороды, крюки, ножи, кадки, бочки. Не новые – но крепкие. Маргарита проверила каждый котёл лично, постучав по стенке костяшками пальцев. Глухо – хорошо. Звонко – трещина.

– Этот – оставить, – сказала она, отталкивая ногой котёл с подозрительным звуком. – Возьмите другой.

– Но, госпожа… – попытался возразить слуга.

– Я сказала, – повторила Маргарита ровно.

Его взгляд скользнул к грамоте у неё на поясе, и он замолчал.

Третья телега – провиант. Мешки с зерном. Ячмень, овёс, немного пшеницы. Соль – отдельно, в плотно завязанных мешочках. Масло в глиняных кувшинах. Сушёные травы – не лекарственные, а обычные: чабрец, розмарин, лавр. Для еды. Для запаха. Для хоть какого-то ощущения дома.

– Мясо? – спросила Маргарита.

– Подвезут, госпожа, – отозвался конюх. – Тушки. Как велено.

Маргарита кивнула. Тушки – это хорошо. Это значит жир. Это значит сила. Это значит, что зимой будет чем кормить не только собак.

И вот здесь двор начал нервничать.

Корова.

Большая, спокойная, рыжеватая, с тёплыми боками и медленным взглядом. Рядом – телёнок, ещё неуклюжий, на длинных ногах. Он тыкался мордой в мать, мычал тонко и жалобно.

Маргарита подошла ближе, положила ладонь корове на шею. Тёплая. Живая. Настоящая.

– Эта идёт со мной, – сказала она.

Управляющий побледнел.

– Госпожа, но… это же… королевское стадо…

Маргарита повернулась к нему.

– В грамоте указано содержание и обеспечение. Молоко – часть питания беременной женщины. Или вы хотите пойти к канцлеру и уточнить?

Управляющий замотал головой.

– Нет… нет… конечно… – пробормотал он.

– Хорошо, – кивнула Маргарита. – Тогда и телёнок тоже. Я не беру корову без телёнка.

Клер смотрела на это с восторгом и ужасом одновременно.

– Госпожа… – прошептала она. – Вы… вы правда…

– Правда, – ответила Маргарита. – И это только начало.

Дальше пошли козы. Две. Одна – явно беременная, с округлым боком и спокойным характером. Вторая – более резвая, с умными глазами.

– Эти тоже, – сказала Маргарита. – Молоко. Сыр. Простая еда. Не роскошь.

– Но, госпожа… – снова попытались возразить.

– Я королева, – сказала Маргарита негромко. – И я уезжаю. Вы хотите, чтобы я уехала быстро или красиво?

Больше вопросов не было.

Птицу грузили в корзинах. Куры – с квохтаньем и перьями. Утки – недовольно шипя. Гуси – громко, с характером, как будто возмущались самим фактом переезда. Маргарита посмотрела на них и впервые за утро улыбнулась по-настоящему.

– Пять кур, – сказала она. – Нет, шесть. Эти выглядят крепче.

– Уток – восемь.

– Гусей – семь. Этого достаточно.

– Госпожа, – осторожно спросил один из слуг, – зачем вам столько?

Маргарита посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который не понимает очевидного.

– Потому что я собираюсь жить, – сказала она.

Лошади стояли чуть в стороне. И вот здесь Маргарита задержалась.

Первая – кобыла. Высокая, с сильной шеей, благородной посадкой головы. Явно не рабочая лошадь, а выездная, охотничья. Порода – тяжёлая французская, предок будущих нормандских лошадей: выносливая, спокойная, способная нести всадника часами. Она фыркнула, узнав хозяйку, и Маргарита ощутила странный, почти забытый укол радости.

– Она меня помнит, – сказала она тихо.

– Говорят, это был свадебный подарок, – прошептала Клер. – От ваших родителей.

Маргарита кивнула. Это имело смысл. И это стоило сохранить.

Рядом – жеребец. Чуть моложе, с более резкими движениями, но крепкий. Потенциал. Разведение. Деньги. Будущее.

– Оба идут, – сказала Маргарита. – И никаких разговоров.

Собаки были в клетях и на поводках. Охотничьи. Красивые. Не декоративные.

Две суки и кобель. Типичные гончие того времени – с длинными ушами, глубокими грудями, сильными лапами. Порода ещё не имела современного названия, но по сути это были предки французских гончих, выведенных для долгой охоты по следу. Они смотрели внимательно, умно, не лаяли зря.

Маргарита присела перед одной из сук, протянула руку. Та осторожно обнюхала пальцы и лизнула.

– Хорошая, – сказала Маргарита. – Ты мне пригодишься.

Собак погрузили в отдельную телегу, с соломой и мясом.

– Фураж? – спросила Маргарита.

– Загружают, госпожа, – отозвался конюх. – Овёс, сено. Как вы велели.

Люди стояли в стороне. Мужчины. Женщины. Пара подростков. Не дворцовые – простые, крепкие, с руками, которые знают работу. Гуго стоял впереди, прямой, собранный. Он посмотрел на Маргариту и коротко кивнул – без подобострастия, но с уважением.

– Это те, кому я могу доверять? – спросила Маргарита.

– Да, госпожа, – ответил он. – Семьи. Они пойдут со мной. Никто не побежит обратно.

Маргарита внимательно посмотрела на лица. Она не видела в них восторга – только надежду. Это было хорошо.

– Вы поедете в отдельной телеге, – сказала она. – У вас будет работа, еда и крыша. И вы будете отвечать за хозяйство, за животных и за порядок. Кто не справится – уйдёт. Кто будет работать – останется.

Никто не возразил.

Клер подошла ближе и тихо сказала:

– Госпожа… канцлер спрашивал… когда вы уезжаете.

Маргарита посмотрела на караван. На телеги. На животных. На людей.

– Через три дня, – сказала она. – Не неделю. Три дня.

– Так быстро?.. – ахнула Клер.

– Да, – кивнула Маргарита. – Пока никто не передумал.

Она обвела двор взглядом. Дворец шумел, пах, жил своей жизнью. Где-то далеко смеялась фаворитка. Где-то кто-то уже считал, что избавился от проблемы.

Маргарита положила ладонь на живот и впервые за всё время почувствовала не страх, а уверенность.

Она забирала не «слишком много».

Она забирала ровно столько, сколько нужно, чтобы начать.

И этого было достаточно.