Текст книги "Дом для Маргариты Бургунской. Жена на год (СИ)"

Автор книги: Людмила Вовченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Эпилог

К осени здесь всегда пахло одинаково – яблоками, влажной землёй и тёплым дымом из кухни. Но Маргарита знала: одинаковым это кажется только тем, кто приезжает раз в год и смотрит глазами гостя. Дом же жил так, как живут живые существа – меняясь тихо, упрямо, не спрашивая разрешения.

Над садом висел тонкий туман, и в нём растворялись очертания старых яблонь, которые она когда-то приказала не рубить – «пока не покажут, на что способны». Они показали. Теперь ветви гнулись от плодов, а под ними, на деревянной скамье, стояла плетёная корзина – почти полная, и ещё одна – пустая, ожидающая.

Маргарита вышла на крыльцо без плаща, будто её тело окончательно решило: здесь ей можно. Холодок пробежал по коже, но был приятным, бодрящим. Она вдохнула – медленно, глубоко – и поймала себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз просыпалась с ощущением угрозы. Не «кто меня убьёт», не «кто меня выгонит», не «как выкрутиться». А просто – «что сегодня сделать первым».

Это было роскошью. И её личной победой.

Во дворе уже шла работа. Не суета – порядок. Под навесом стояли бочки: в одной – квашеная капуста, в другой – огурцы, а в третьей – яблочный уксус, который в своё время вонял так, что Клер грозилась выехать из поместья добровольно, лишь бы не нюхать «эту чёртову алхимию». Маргарита тогда смеялась – по-настоящему, до слёз, и повторяла, что воняет оно всего пару недель, а потом станет золотом.

Сейчас уксусом пользовались все: кухня, прачечная, кладовые. И Клер первой гордо говорила приезжим дамам, что «у нас всё делается правильно, а не как у людей».

Клер… Маргарита улыбнулась, увидев её вдалеке: та отдавала распоряжения дворовым так, словно родилась управляющей. Осанка, голос, взгляд – и ни тени прежней девичьей паники. Когда-то она заламывала руки и шептала о фаворитке, о ядах, о выкидышах. Теперь она умела одной фразой поставить на место поставщика и не дрогнуть, если тот пытался подсунуть сырое полотно или гнилое зерно. Женщина взрослеет быстро, если рядом нет никого, кто будет за неё решать.

Слева от двора тянулась новая дорожка к мастерским. Её выложили камнем, не самым ровным, но крепким. Справа – аккуратный ряд домиков, ещё не «улица», но уже не временное. Каждому дому – небольшой огород, в углу – сарай, у крыльца – лавка. Здесь жили те самые семьи, которых Маргарита когда-то собрала с ярмарки – не по жалости, а по расчёту и здравому смыслу.

Расчёт оправдался.

Плотники сделали дом тёплым. Кузнец – надёжным. Сапожник – удобным. Портниха – человеческим.

Портниха теперь работала не только на дом, но и на продажу: простые, прочные детские рубашки, бельё, полотенца, шерстяные чулки. Маргарита давала ей заказы крупно – и никогда не торговалась, если работа была сделана честно. А когда у портнихиной дочери начались первые «женские» беды и весь дом забегал, как курица без головы, Маргарита просто закрыла дверь кабинета, послала за Агнешкой и сказала спокойным тоном врача:

– Не драматизируем. Это не проклятие и не наказание. Это физиология.

Агнешка тогда долго молчала, прищурившись, потом процедила:

– Ты как скажешь, госпожа. Ты всё называешь своими словами. Иногда мне от этого хочется тебя в церковь отвести – и оставить.

– Спасибо, я сама дорогу знаю, – парировала Маргарита.

И с тех пор Агнешка повторяла всем желающим: «Госпожа странная, но умная. И руки у неё чистые, и голова холодная». Это от знахарки звучало как благословение.

Впрочем, и церковь здесь тоже изменилась. Маленькая деревенская церквушка, которая когда-то стояла перекошенная и обиженная на мир, теперь была подправлена: новая кровля, аккуратные лавки, чистая утварь. Не роскошь – приличие. Священник, которого когда-то сослали «в даль за мягкость», теперь выглядел гораздо спокойнее и крепче. Он не стал другим – он просто перестал чувствовать себя одиноким.

И всё равно продолжал, как по расписанию, спорить с Агнешкой.

– Женщина должна приходить на службу, – говорил он строго, но с улыбкой.

– Женщина должна лечить людей, – отвечала она тем же тоном. – А ты лечи души, отец. Только не лезь в мои травы.

– Травы без молитвы – как суп без соли.

– А молитва без трав – как твоя постная похлёбка, – фыркала Агнешка. – Живот урчит, а толку нет.

Они спорили так, что Маргарита иногда смеялась, держась за живот – теперь уже не от беременности, а от самой жизни. Иногда спор подхватывал Лоран, добавляя пару сухих фраз, и тогда Агнешка мгновенно переходила в нападение:

– Ты, моряк, вообще молчи! У тебя в голове ветер и море!

– А у вас, мадам, – отвечал он невозмутимо, – шторм и полынь.

– Полынь полезна!

– Только не в молоко.

И Маргарита каждый раз отмечала про себя, что это – богатство. Когда рядом люди, с которыми можно спорить и смеяться, значит, ты больше не живёшь в режиме осады.

Аделаида выросла в девочку, которая никогда не просила разрешения быть собой. В ней было что-то королевское – не титулом, а осанкой. Она ходила по дому уверенно, говорила чётко и терпеть не могла, когда ей отвечали «потом».

– Мама, я хочу знать сейчас, – заявляла она, стоя на пороге кабинета.

Маргарита поднимала на неё взгляд от бумаг, делала вид, что страшно строга, и отвечала:

– Сейчас ты хочешь знать, почему небо голубое. А через пять минут ты захочешь знать, почему люди врут. Выбирай, что тебе важнее сегодня.

Аделаида думала – всерьёз, как взрослая – и почти всегда выбирала второе. Это раздражало Маргариту и одновременно радовало так, что хотелось обнять дочь и никогда не отпускать.

Мальчик… мальчик был другим.

Ему дали имя Жюльен – звучное, благородное, привычное для эпохи и достаточно спокойное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он не был шумным ребёнком. Он был внимательным. Наблюдательным. И упрямым так, что иногда Маргарита смотрела на него и думала, что природа явно смеётся над людьми, которые верят в «слабый пол» и «сильный пол». Сила вообще не делится так просто.

Жюльен любил конюшню. Любил собак. Любил мастерские. И терпеть не мог, когда кто-то говорил ему «это не для детей».

Однажды он пришёл к матери, испачканный в саже, и серьёзно сказал:

– Я буду делать подковы.

Маргарита подняла бровь:

– Прекрасно. Тогда начни с того, что вымоешь руки. Потом скажешь это кузнецу. И послушаешь, что он тебе ответит.

Жюльен ушёл и вернулся через час – чистый, но всё такой же решительный.

– Он сказал, что сначала надо научиться держать молоток, – доложил он, словно отчёт.

– Умный человек, – сказала Маргарита. – Я рада, что ты его слушаешь.

Лоран слушал Маргариту иначе. Не как мужчина женщину и не как хозяин хозяйку – как партнёр партнёра. Он появлялся в поместье так же, как и раньше: без лишнего шума, без пафоса, без громких слов. Но теперь его присутствие стало частью ритма дома. Он мог отсутствовать неделями, а потом вернуться, принести с собой новости, редкие ткани, книгу, которая пахла морем и чужими руками, и – самое главное – спокойствие.

Они не называли друг друга вслух теми словами, которые было принято произносить в обществе. Не «муж», не «жена». И не «любовники» – это слово было слишком грубым и слишком чужим для того, что между ними стало.

Это было проще и честнее: они были людьми, которые выбрали друг друга.

Иногда – ночью, когда дом затихал и слышно было только дыхание детей и потрескивание дров, – Маргарита ловила себя на том, что вспоминает тот первый поцелуй, как точку, где всё изменилось. Не потому что вспыхнула страсть. А потому что она впервые позволила себе не только строить и защищаться, но и принимать.

Ирония судьбы была в том, что её пытались сделать «неудобной женой», а она стала неудобной для всех, кто хотел управлять ею. Она выстроила жизнь так, что любые чужие планы рассыпались о её порядок.

Социум принял это постепенно. Сначала осторожно. Потом с интересом. Потом – с уважением.

Породистых щенков покупали не для моды – для дела. За лошадьми приезжали люди, которые знали, что такое кровь и линия. И всё это происходило не в атмосфере базара, а в атмосфере достоинства: Маргарита не продавала с улыбками, она заключала сделки. Чётко. Спокойно. По правилам, которые установила сама.

Те, кто пытался «договориться по-женски» – подарками, намёками, сплетнями, – быстро понимали: здесь так не работают. И уходили, фыркая. Маргарита не удерживала. Удерживать она умела только то, что имело смысл.

Иногда приезжали новые лица. Иногда – старые.

Однажды в поместье снова появилась та самая сестра Лорана. Она уже не была той капризной девицей, которая требовала «прямо сейчас» и не понимала слова «нельзя». Жизнь, как выяснилось, умеет воспитывать даже самых избалованных. Но характер остался. Она вошла в зал, огляделась и сказала с видом человека, который оценивает новую декорацию:

– Ты, конечно, умеешь устраивать всё так, что хочется остаться.

Маргарита улыбнулась – спокойно, чуть насмешливо:

– Останься на неделю. Потом расскажешь, хочется ли тебе здесь работать.

Сестра Лорана поджала губы, посмотрела на брата и вдруг рассмеялась:

– Вы оба невозможные.

– Зато честные, – ответил Лоран.

Она приехала не одна. С ней была дама – из тех, кто умеет смотреть сверху вниз даже сидя. Дама спросила, почти не скрывая презрения:

– И вы правда сами ведёте хозяйство?

Маргарита посмотрела на неё как врач на человека, который перепутал диагноз.

– Да, – сказала она. – А вы правда живёте так, что вам нечем заняться?

Дама уехала раньше, чем планировала. И больше не возвращалась.

Слухи ходили всегда. Это была часть эпохи, как запах свечей и стук копыт на камне. Говорили, что Маргарита «слишком свободна». Говорили, что она «слишком умна». Говорили, что её дети «слишком красивы», чтобы быть случайностью. Говорили даже, что она «колдует», потому что у неё меньше болеют и лучше рожают.

Маргарита не спорила. Она знала: спорить с глупостью – значит давать ей время. А время у неё было слишком ценным.

Она вкладывала его в другое.

В книги. В обучение. В людей.

У Аделаиды были учителя. Не «для приличия», а настоящие. Она училась читать так, будто открывала дверь. Училась считать так, будто строила мост. Училась держать спину так, будто уже знала: однажды её будут пытаться согнуть.

Жюльен рос так, что даже Агнешка – та самая, что не верила ни во что «новое» – однажды сказала, щупая его запястье:

– Этот будет крепким. И если у тебя в голове есть планы – делай их на него.

Маргарита подняла глаза:

– У меня в голове планы на себя, Агнешка.

– Тогда делай так, чтобы он унаследовал твой характер, – буркнула знахарка. – А не ихнюю дурь.

В такие моменты Маргарита понимала, что стала частью этого места. Не чужой. Не временной. Не «подаренной». А своей.

И всё-таки иногда прошлое пыталось напомнить о себе – не словами, не письмами, не людьми. Случайной фразой на ярмарке, где кто-то шептал: «это же она…» Случайным взглядом в городе, где кто-то узнавал в её лице тень прежнего статуса.

Она не боялась. Не пряталась. Просто жила.

Однажды поздней осенью, когда листья уже почти облетели, а в воздухе появилась та самая прозрачная холодная ясность, которая бывает только перед настоящей зимой, Маргарита сидела в кабинете и писала. Не письмо. Не отчёт. Список – как всегда.

Список дел на весну.

Список нужных материалов.

Список людей, которых стоит взять на работу.

Список книг, которые нужно заказать.

Список – её любимый способ говорить миру: я здесь надолго.

Лоран вошёл тихо, остановился у порога и некоторое время просто смотрел на неё. Она не поднимала головы – знала, что он рядом, и это знание было таким же естественным, как дыхание.

– Ты опять воюешь с будущим? – спросил он наконец.

– Я строю будущее, – ответила она, не отрываясь от бумаги. – Войны мне хватило в начале.

Он подошёл ближе, положил ладонь ей на плечо. Тепло ладони было спокойным – без требований, без давления.

– Ты счастлива? – спросил он так, будто спрашивает не ради ответа, а ради правды.

Маргарита остановилась. Перо замерло.

Она могла бы ответить красиво. Могла бы ответить резко. Могла бы ответить иронией. Но в этом доме и рядом с этим человеком ей не нужно было защищаться.

Она подняла глаза и сказала просто:

– Да.

И добавила, подумав:

– Иногда я даже забываю, что когда-то выживала.

Лоран улыбнулся, наклонился и коснулся губами её виска – не страстно, не демонстративно. Почти нежно. Как подтверждение.

В этот момент из коридора донёсся грохот – явно детский.

– Жюльен! – раздался звонкий голос Аделаиды. – Ты опять стащил мой карандаш!

– Это не карандаш! – возмутился Жюльен. – Это… инструмент!

Маргарита закрыла глаза и тихо рассмеялась.

– Вот, – сказала она, вставая. – Вот моё будущее.

Она вышла в коридор, и дом, как всегда, жил своей жизнью: запах хлеба, шаги, детский спор, далёкий лай собак, тихий смех Клер где-то на кухне, ворчание Агнешки о «современных матерях», которые всё делают «по-своему», и голос священника во дворе, который убеждал кого-то, что щенок – это не игрушка, а «ответственность перед Господом».

Маргарита остановилась на лестнице и посмотрела вниз – на детей, на людей, на дом, который стал её крепостью не по праву рождения, а по праву труда.

И вдруг поняла: это и есть то, ради чего она когда-то – в другом мире – жила и работала, только там всё было стеклянным и быстрым, а здесь – настоящим.

Она не получила «счастье» в подарочной упаковке.

Она построила его руками.

И если бы кто-то спросил её сейчас, кем она стала, Маргарита ответила бы без пафоса и без страха:

– Я стала собой.

А это – самая редкая роскошь в любой эпохе.