Текст книги "Бесы: Роман-предупреждение"

Автор книги: Людмила Сараскина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

456

портрет Сталина в клубе, на собрании, где от народа требовали беспощадного осуждения тех, кто прикнопил фотографию, от чаянный протест Федорка против собственного бессилия и невыносимой обреченности придают юбилейным торжествам необходимую законченность: искомая жертва выдала себя са ма, оказав большую услугу исполнителям культового обряда. Портрет, в честь которого вредитель был уличен, схвачен и показательно обезврежен, мог торжествовать: «с насмешкой глядел куда-то в сторону, а сам вроде бы прислушивался, вроде бы сказать хотел – погоди, ужо я до всех до вас доберуся…» Художественное исследование и хронологический аспект рожденного в год перелома культа вождя, помимо всего про чего, имеет в романе Можаева еще одну чрезвычайно важную сторону. А именно: документальную. Злорадная ухмылка на портрете – дозволенная воображением художни ка творческая фантазия. Но речи первого генсека, зафикси рованные во всех анналах партийной и советской печати, – это уже серьезнее. Между тем ничто так выразительно не характеризует личность вождя, как его высказывания по глав ным, принципиальным вопросам политики в год перелома, документально засвидетельствованные и приведенные в хроно логическую последовательность. Более того, синхронизирован ные, совмещенные одно с другим, они в своей совокупности дают поразительный эффект – эффект полной несовмести мости. «Как можно одному и тому же человеку говорить такие взаимоисключающие слова?» – возмущается Озимов, начиная понимать, что имеет дело не просто с политической беспринципностью, а с изощренным иезуитством. «Не правы те товарищи, которые думают, что можно и нужно покончить с кулаком административно, через ГПУ» – сказать так, а по том послать ГПУ на сплошную коллективизацию – это и есть высший пилотаж макиавеллизма, ставший сутью полити ческих принципов «отца народов». Душегубством, а не полити кой – как точно определил Озимов. Знаменитая статья «Головокружение от успехов», появив шаяся в марте 1930-го, к концу романных событий, добав ляет последний штрих к художественному портрету вождя, воссозданному как бы глазами мужиков и баб тех далеких лет. И этот, скорее психологический, чем социально-поли тический, портрет, и эмоциональный контекст восприятия образа на портрете, и осмысление реальных поступков про тотипа, и нравственная, этическая оценка, вынесенная вождю русскими деревенскими жителями в эпоху перелома, —

457

все это непреложно свидетельствует: что касается статьи, кто-кто, а тихановцы не обольщались на ее счет. В художественной системе романа эта директива верхов ного судьи-демиурга дискредитирована и заведомо скомпроме тирована; ей выражен вотум недоверия с точки зрения мо ральных представлений народа. «Смешно и несерьезно распространяться теперь о раскула чивании. Снявши голову, по волосам не плачут», – про возгласил вождь 29 декабря 1929 года. Вспомним еще раз вещие слова Озимова: «Как можно одно му и тому же человеку говорить такие взаимоисключа ющие слова?» Тихановцы не могли знать о том, что Сталин, выпуская в свет статью «Головокружение от успе хов», одновременно позаботился об особом, с точностью «до наоборот», восприятии ее руководящими кадрами, что Сталин не хотел поворота от головотяпства и «бешеных темпов» к разумной политике, что Сталин уже три месяца спустя, в докладе XVI съезду партии, выдаст лозунг «пятилетку в два года». Но тихановцы могли понять, почувствовать ту чудовищную ложь, которая таилась за верховными при зывами, то лицемерие, которое сквозило в статье о голово тяпстве, ту жестокость, которая исходила от человека, не привыкшего считать снятые головы и тем более плакать по волосам. Как дешевый балаган проходит в Тиханове агитпропов– ская работа по доведению статьи до масс. «Неведомо откуда появились на базаре городские агитаторы… Они становились на кадки, на ящики, на прилавки ларьков, на дощатые стел лажи торговых рядов и, размахивая газетой со статьей Ста лина, говорили, что рабочие и крестьяне – родные братья, что бюрократы с партийными билетами в кармане пытаются поссорить их, загоняя всех крестьян поголовно в колхозы. Это и есть, мол, головокружение от успехов, то есть голое озорство, перегибы и вредительство». Установка была как будто и новая, но слова оставались прежними и грозили предстоящими бедами. Однако как бы ни были проницательны тихановцы насчет устроителя всеобщего экспериментального счастья, им прихо дится иметь дело не с ним и не с его ближайшим окруже нием, а с самыми нижними этажами власти. Каков поп, таков и приход, говорят в народе. Формы и методы полити ческого руководства, директивно спускаемые сверху вниз, повсеместно пропагандируемые и внедряемые в жизнь, пронизывали всю систему управления страной. Господство

458

директивы и диктатуры породило те самые «невиданные до селе формы и методы» подавления людей. Но не только это: возникла целая отрасль идеологии, расцвела пышным цветом особая политграмота, появился специфический работник– исполнитель. И снова вспомним: «Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодарны останутся». Рабы чужой воли, ретивые исполнители действуют реши тельно и безжалостно. Спущенная сверху разнарядка на прес тупление опьяняет: зло не только разрешается, не только санкционируется, не только стимулируется, но к нему обя зывают и принуждают. Фигура охотника-старателя в этой си туации приобретает всесильное значение; каждый стремится с наибольшей выгодой использовать свой шанс. Эксперимент на тему «все дозволено» осуществляется в режиме небывалого благоприятствия – при покровительстве и руководстве верхов ной власти. Возвышаев и Кречев, Поспелов и Зенин, Чубуков и Аших– мин, Радимов и Доброхотов – эти и другие работники ни зового масштаба оказывались перед страшным соблазном: так или иначе, по убеждению, по принуждению или по должностной инструкции, им следовало преступить нравствен ный закон. Типы социального поведения исполнителя, наделенного властью, способы реализации права на произвол, методы на силия и подавления человека, людские характеры, испыту емые политической демагогией сталинского образца, представ лены в романе Можаева с достоверностью почти докумен тальной. Якуша Савкин, по прозвищу Ротастенький, – самая, мо жет быть, специфическая фигура эпохи перелома: доброволь ный стукач, доносчик с особым нюхом, активист-преследо– ватель. Выследить и доложить, доложить и взять, взять и уни чтожить – это и значило в его глазах «постоять за общее дело всемирной борьбы пролетариата в союзе с беднейшим крестьянством». Идеальный наемник, лишенный каких бы то ни было нравственных рефлексий, минимального чувства лич ной ответственности, он предстает конечно же уродливым, но закономерным продуктом эпохи: «Якуша понимал, что не каждому дано выбирать направление классовой борьбы. Одни направляют, другие исполняют… Чего надо? Только покажи, кого надо привлечь, у нас рука не дрогнет». Наверное, это и было прообразом той идеологии, того мировоззрения, которое

459

стремилась воспитать новая пропаганда. Мировоззрение Федь ки Каторжного, соблазненного миражем власти. Исступленный фанатик чрезвычайных мер в классовой борьбе с односельчанами, заведующий райзо Егор Чубуков тоже из тех, у кого не дрогнет ни рука, ни сердце, кто не остановится перед кровопролитием: «Вот этой рукой смогу запалить с обоих концов любое село, сжечь все до последнего овина… если это понадобится для искоренения всех отростков частной собственности в пользу мирового пролетариата». Го товность к насилию по команде становится главным оружием, идеологическим партмаксимумом. Разбитные, разухабистые Фешка с Анюткой, по прозвищу Сороки, изрядно выпивающие и погуливающие бабы, во имя «всеобщей борьбы» идут грабить крестьян своей деревни, или, иначе, – «набивать руку на классовом враге». Обставить произ вол круговой порукой соучастия, втянув в насилие как можно больше сообщников, – универсальное средство против колеба ний совести. Средство очень давно известное и слишком хоро шо испробованное – классическое. Однако эксперимент в действии до предела ужесточил правила игры. Кречеву, председателю Тихановского сельсо вета, говорят на бюро однозначно: «Не хочешь других са жать – сам в тюрьму садись!» И Кречев, вовсе не злой и не фанатичный боец войны с народом, в которую он силою обстоятельств оказался втя нутым, заглушая тоску и совесть, предельно точно формули рует принципы действующего механизма круговой поруки: «Со вет, что твоя машина молотильная, завели ее – и стой возле барабана да поталкивай в него снопы. Остановишься или зазеваешься – он ревет: дава-ай! И остановить его тебе не да но. Схвати его рукой – оторвет руку. А завела его другая сила, тебе не подвластная. Над ней другие погонщики стоят, а тех в свою очередь подгоняют. Вот оно дело-то какое, вкруговую запущено. И уйти от него никак нельзя. Ежели не хочешь лишиться куска хлеба. Я ж партийный». Однако, идя вслед за деревенским людом по кругам тихановской власти и обращаясь к погонщикам все более ответственного масштаба, обнаруживаешь, как хитроумно умеют они устраняться от своей ответственности. В сущности, им даже не нужно кивать на вышестоящую инстанцию – достаточно сослаться на передовую теорию. Есть такое по нятие, объясняет самый высокий начальник района Поспелов, как историческая целесообразность, или классовая обречен ность. И если то или иное семейство принадлежит к чуж-

460

дому классу, оно вместе со своим классом обречено. Жалость к нему неуместна. Чтобы расчистить эту жизнь для новых, более современных форм, нужно оперировать целыми клас сами – личности тут не в счет. «Передовая теория», стержень которой – все те же сто миллионов голов, идеально обосновывала практику экспери мента, а результаты эксперимента идеально подтверждали правильность теории. Для того чтобы в ситуации «чертовой карусели» идти в голове событий, тех самых, которые одер живают верх, требовалась особая сноровка, особое усердие и особая жестокость – как для теоретиков-идеологов, так и для практиков. Наум Ашихмин, агитпроповец и последо ватель «новой психологии», в целях расчистки путей про гресса от препятствий старого мира готов на любые реши тельные и беспощадные действия. Удивительно, однако, как удобно совпадают санитарные цели с задачами сугубо лич ного свойства – во что бы то ни стало продвинуться в аппарат, наверх, к власти. Карьеристы «великого перелома», честолюб цы раскулачивания, старатели сплошной коллективизации – их амбиции, цели и средства, их успехи и неудачи рассмот рены в романе Можаева под сильнейшим художественным микроскопом. «Какая теперь взята линия главного направления?.. На о-бо-стрение! Значит, наша задача – обострять, и ника ких гвоздей… Пока держится такая линия, надо успевать проявить себя на обострении. Иначе отваливай в сторону» – в этих словах Сенечки Зенина заключалось все мировоззрение партийного карьериста, селекционно выведен ного эпохой «великого перелома». Равно как и в убеждении Возвышаева, понявшего, что вся его сила и вся его власть в продвижении, в безупречной службе. «Великий эксперимент» рождал страшную зависимость, хорошо осознанную Возвы– шаевым. «Чем суровее он будет в деле, тем устойчивее его положение. Больше ему рассчитывать не на что». Карь ера, зависящая от усердия в уничтожении людей как класса, со всеми вытекающими последствиями для этих людей, – такая карьера требовала совершенно специфической челове ческой породы. Тип Возвышаева, несмотря на ничтожность личности, интеллектуальное убожество и культурную мизерность, – это тип карьериста с огромным замахом и зверским аппе титом. В течение четырех месяцев перелома он постигает суть «текущего момента» до самых его таинственных глу бин. Он проявляет усердие вовсе не тупой старательностью;

461

он умеет прочитать бумагу и понять установку творчески – с особым корыстным иезуитством. Задача, поставленная по литикой ликвидации, стимулирует развитие инициативы и изобретательности в способах и методах. Здесь Возвышаев не знает себе равных: до самого своего виртуозного метода он дошел путем логических размышлений: «Неужто мы будем ждать мужицкого всеобщего согласия на поворот лицом к сплошной коллективизации? Да какой же политик ждет всеоб щего согласия, когда задумал прочертить линию главного направления? Пока он будет ждать всеобщего согласия, он и сам состарится, и народ обленится до безобразия. Всеоб щего согласия не ждут, его просто устраивают для пользы дела». Знаменитый тезис Шигалева – Верховенского «Надо ус троиться послушанию» Возвышаев воплощает в практику, давая сто очков вперед всем своим предшественникам. Уто пия, проводимая в действие столь способным учеником, и впрямь выглядит дерзновенно. «В теории есть доказательство от противного, то есть вовсе не обязательно заставить всех кричать: «Мы за колхоз». Вполне достаточно, чтобы никто не говорил: «Мы против колхозов». А если кто скажет, взять на заметку как контру» – это и был способ устроения всеобщего согласия, изобретен ный Возвышаевым. На собрании мужиков Гордеевского узла вопрос, поставленный на голосование, прозвучал убийственно просто: «Кто против директив правительства, то есть против колхоза, прошу поднять руки!» Здесь – апофеоз Возвышаева, торжество насилия, победа произвола; здесь достигнута та вершина, к которой – по логике эксперимента – и должен стремиться исполнитель. «Всех предупреждаю – жаловаться некуда. Выше нас власти нет». Полнота власти, обеспеченная на месте, – сокровенная и принципиальная мечта исполни теля, знающего, что другие места, выше и рядом, – за хвачены. Заманчивая перспектива продвижения наверх хотя и желанна, но смертельно опасна, эту опасность Возвышаев чует нутром опытного карьериста. Верноподданнический сон о докладе самому Сталину пророчит беду: «Вдруг раскры ваются кремлевские ворота, и оттуда вылетает табун разъярен ных лошадей, и все бросаются на него, Возвышаева. Он было хотел увернуться от них, в будку к часовому про шмыгнуть, но часовой схватил его за плечи и давай толкать под лошадей». Инициатива наказуема – этот лозунг бюрократической системы действительно сыграл с Возвышаевым злую шутку. Пресловутая директива о головокружении, не затронув сути

462

дела, оставила в дураках самых инициативных и предпри имчивых исполнителей. В этом смысле Возвышаеву повезло меньше других: свои пять лет он получил за слишком глубо кое – не по чину – проникновение в характер «текущего момента», слишком перспективное прочтение параграфов уста новки. В принципе Возвышаев поплатился за излишний энтузиазм и незаурядность в выборе методов; так система, рожденная в ходе эксперимента, избавлялась от наиболее ярких своих приверженцев. «Не надо высших способностей! – говаривалось в клас сическом романе. – Нужна черная работа». Чернорабочий без претензий, Сенечка Зенин, хоть и избитый мужиками, оказался в наибольшем выигрыше: его не только не судили, но откомандировали на учебу в совпарт школу – «он тотчас уехал из Тиханова, уехал навсегда». Ему одному из тихановского аппарата удалось ускользнуть от наказания так же легко, как в свое время Петруше. Впрочем, и остальные бойцы «перелома», даже и осужден ные «за революционное дело», на этот раз отделаются лег ким испугом в сравнении с будущими предстоящими грозами. Так же как когда-то Шигалев, они будут выпущены в самом скором времени, потому что пока не являются слишком опас ной категорией обвиняемых. Их великий перелом наступит позже. ОБРАЗЫ БЕЗУМИЯ «Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они про сили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, увидя случив шееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся и, пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме, и ужаснулись. Видевшие же расска зали им, как исцелился бесновавшийся». Евангельский эпизод об исцелении бесноватого Христом, использованный Достоевским для заглавия, эпиграфа и идей– но-философской концепции романа как образ беснования, безумия, страшной болезни, охватившей Россию, получает в свете российской действительности эпохи перелома и в кон тексте художественной хроники «Мужиков и баб» в высшей степени трагическую окраску. Ошеломляюще колоссальные размеры болезни преступного

463

политического безумия, разогнавшего, раскрутившего «чертову карусель». Поразительны масштабы и тяжесть недуга, охватившего все члены государственного организма. Катастрофичны социальные и духовные последствия бе зумной затеи, погубившей русскую деревню, уничтожившей многовековую нравственную связь человека и его святынь. Непоправимы загробленные людские судьбы, исковеркан ная жизнь нескольких поколений. Необратимо время сбывшихся пророчеств – время, убитое бесами. Однако в трагической хронике Можаева, в его опыте художественного осмысления бесовщины образца 30-х годов особенно впечатляют – подавляют – даже не столько разме ры и масштабы социального бедствия, сколько конкретные, воплощенные образы безумия. Ибо безумие эпохи перелома было угрожающе, смертельно опасно и для всех вместе, и для каждого в отдельности. Беззаконие и произвол, кощунство и святотатство, оскорб ления и обиды, которые обрушились на головы тихановцев, имеют поистине опустошительные последствия. Это не только попрание человеческих прав, не только унижение человеческо го достоинства. Устроенный напротив школы «классовый аукцион» – рас продажа разгромленного крестьянского хозяйства – показа тельно обучает ребят-подростков формам активной деятель ности. И вот Федька Бородин, сын Андрея Ивановича, не брезгует купить на этом «аукционе» за рубль три курицы. Терминология «обострения» оказывается чрезвычайно удобной и невероятно пластичной; она отменно укрощает разум и смиряет совесть. Очень быстро изготовляется эластичное кли ше: злостный неплатеж излишков – конфискация имущества на нужды пролетариата – помощь экспроприаторам на фрон те обострения классовой борьбы – наступление классового врага. Заболтав себя формулами, можно в награду взять куря тину «со стола классовой борьбы». А потом пойти на митинг по «смычке со старшими» и в «культпоход против неграмот ности», так и не спросив, как и где будет жить ограбленная и выселенная на улицу семья из восьми человек. «Чертова карусель» как помутнение души и омрачение рассудка не минует ни детей, ни женщин. Она захватывает самые сокровенные уголки души, самые интимные сферы человеческих отношений. Она видимо развращает людей. Так испорчена, исковеркана, нравственно нарушена жизнь милой,

464

безответной, несчастной Сони Бородиной. Загнанная в тупик, в западню, она отваживается на страшный грех. Рисковать жизнью троих детей – падчериц, поджечь дом и оставить вместо семейного очага пепелище, лишь бы покрыть огнем растраченные на ветер деньги, лишь бы отомстить своему пар тийному любовнику Кречеву, застигнутому пожаром в ее до ме, – это и есть воспринятая Соней удобная и прилипчивая формула: цель оправдывает средства. Вседозволенность как норма общественного и личного поведения развращает душу, дает выход самым низменным побуждениям. И на том языке, которым испокон веку говорили тихановцы, это называлось обычно – отдать душу дьяволу… «Запуталась я совсем, завертелась», – думает про чертову ка русель своей жизни Соня. Страшно, если можно своей рукой поджечь дом, где спят дети, и эта рука не дрогнет. Страшно той бездны, в которую толкает человека адская круговерть. Страшно и почти невозможно человеку оставаться человеком в обстановке расчеловечивания. «Мстительное чувство словно пожаром охватывало ее душу, и, распаляя себя все больше и больше, она испытывала теперь какое-то знойное наслажде ние от того, что она, маленькая и слабая, которую брали только для прихоти, рассчиталась с ними сполна, оставила всех в дураках». Разгромить все созданное своими руками, сжечь дотла и дом, и сад, и хлев, и скотину в хлеву, пустить на ветер добро (то есть нажитое добрым трудом) – этот соб лазн разрушительства, это «знойное наслаждение» мести испытывают многие тихановцы. Федор Звонцов, первоклас¬ cный мастер – золотые руки, хозяин и строитель, предает огню красавец дом с кружевными наличниками: «Злодеем обернулся для своей же скотины. Пришел, как вор, как душе губец, на собственный двор». Политика душегубства вовлека ет в душегубство всех. Палач и жертва меняются местами, ролями, добро и зло рискованно сближаются, путаются, при вычные понятия теряют смысл. «Оттого и бесы разгулялись, что такие вот беззубые потачку им дают, нет чтоб по рогам их, по рогам, – кричит в запале Федор Звонцов. – Да все пожечь, так чтобы шерсть у них затрещала… Глядишь – и провалились бы они в преисподнюю». И справедливые, горькие слова Черного Барина, Мокея Ивановича: «подымать руку на людское добро – значит самому бесом становиться» – тонут в яростном, гневном и уже непреодолимом порыве Федора. Занести руку на собственное добро, зверем побежать из родного села в лесную глушь, людей подбивать на злое

465

дело – другого выхода он не находит. «И свет белый станет не милым, и жизнь тягостной, невыносимой». Хроника тихановских событий запечатлела момент, когда человек, смущенный и соблазненный, теряя себя, переходит на сторону безумия, становясь его вольным или невольным со участником: «Поначалу никто не приставал к этой процессии (то есть к бригаде по раскулачиванию. – Л. С.)… Но вот Савка Клин отвалил от плетня и… пошел за ней, оглядываясь на соседей, и, как бы оправдывая это свое действие, пояс нял громко и виновато: – Может, обувка сносная найдется… Валенки или сапоги. Все одно – пропадут. Одни ворчали на него неодобрительно: – На чужое позарился? Ах ты, собака блудливая. Но другие вроде бы и оправдывали: – Отберут ведь… Все равно отберут. И все в кучу сва– лют. А там гляди – подожгут. Не пропадать добру-то». Скатерть-самобранка классовой борьбы момента «обостре ния», зазывающая на «пир труда и процветания», предлагала блюда с острой приправой; отведав их, человек терял и ап петит, и вкус, и чувство меры. Садиться за стол классовой борьбы эпохи ликвидации было опасно и страшно – от сидя щих рядом человек заражался злобой и одиночеством. При зывы и лозунги ликвидации, эти словесные образы безумия, вселяли ужас, сковывали благие помыслы и добрые движения души, наваливались и душили, как тяжелый, кошмарный сон, сеяли панику, рождали тревогу, будили страх. И никто не крикнул, не возразил… И никто из бедноты не засту пился. Тебя растопчут, растерзают на части, и никто не чихнет, не оглянется, пойдут дальше без тебя, будто тебя и не было… Злоба и «сумление» задушат каждого в отдель ности. И никто не остановил это позорище… Ставить свою подпись никто не поспешал… Этот «никто», как символ молчащей, запуганной, затрав ленной толпы, в которой не различить отдельного человека, как морок, как видение небытия, – лейтмотив романа, худо жественный образ сдачи и гибели русской деревни, призрак раз-общения людей. Грозные симптомы разрушения человеческого сознания, распадения души, преступления нравственной нормы исследо ваны в романе Можаева применительно ко всем, без исклю чения, лицам. Русская деревня в изображении писателя ока зывается индикатором процессов, происходящих в обществе,

466

ибо она концентрирует и обнажает во всей его подлинности самый дух эпохи. Перед «чертовой каруселью» оказываются в равной мере беззащитны все деревенские люди, они же – ее неизбежные жертвы. Поразительна художественная логика появления первой жертвы в Тиханове: ею оказывается Федот Клюев, лучший из лучших тихановцев, тот самый «сеятель и хранитель», неумолимой логикой событий превращающийся в убийцу. Ибо в запале, в озверении при попытке защитить сына, которому выкручивают, заламывают руки и который только что хотел вступиться за мать, он совершает убийство. Убитым же оказывается самый убогий, самый обманутый одно сельчанин, активист по раскулачиванию Степан Гредный – из тех, кто особенно надеялся на добычу со стола классовой борьбы. Первое же применение чрезвычайных мер в Тиханове сыграло свою провокационную роль: разыгранная по устано вочной схеме «вылазка классового врага» дала веский довод в пользу курса на «обострение». Именно после этого эпизода, раскатав в пух и прах Федота Клюева вместе с сыном, продав их добро с молотка за бесценок, активисты «обострения» сняли иконы вместе с божницей, раскололи в щепки и сожгли на глазах у всего народа. «Народ ноне осатанел совсем», – сокрушенно и тоскливо винятся тихановцы. «Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло». Евангельский сюжет исцеления человека переосмысляется в романе Можаева парадоксально и фантасмагорически. Миф и метафора как бы оживают в детальных бытовых образах и получают воплощенное физическое бытие – с беспреце дентными ранее условиями существования и для людей, и для свиней. Миру деревенских суеверий о ведьме Веряве, что оборачи вается свиньей и бросается под ноги обозу, пришел конец. Укладу «окостенелого домостроя и дикости» объявлена тоталь ная война, текущий момент которой – «беспощадное выкола чивание хлебных излишков из потаенных нор двуногих сус ликов». Грядущая уравниловка чревата последствиями еще не ведомыми: «– Ты видел, как в свинарниках свиньи живут? Когда кормов вдоволь, еще куда ни шло. А чуть кормов внатяжку, так они бросаются, как звери. Рвут друг у друга из пасти. А то норовят за бок ухватить друг друга или ухо оттяпать…

467

человек зарится на чужое хуже свиньи… Еще похлеще свиней начнете рвать все, что можно». Время свободных пастухов и свободно пасущихся сви ных стад на глазах тихановцев прекращает свое течение. Свиньи, так же как и люди, подпадают под строгий учет. Вслушаемся – с точки зрения евангельского мифа – в речь Возвышаева: «Вольная продажа скота у нас в районе запре щена… Палить свиней запрещено!.. С завтрашнего дня всех свиней поставить на учет. И ежели кто не сдаст свиную шку ру – отдавать под суд… Проверьте всю наличность свиней… Если будет обнаружена утайка лишних голов, накажем со всей строгостью, невзирая на лица…» И начинается варфоломеевская ночь для свиней. В бе зумии, в спешке и суете, в панической суматохе люди ищут резаки, колуны, топоры и кинжалы, уничтожая следы свиного поголовья. За ночь стадо свиней – семьдесят четыре головы – гибнет от рук обезумевших людей, и первый свиной визг, предваряя жуткую какофонию резни, по иронии судьбы разда ется на подворье председателя Совета. За жизнь свиней, за голову каждого поросенка объявляется выкуп – денеж ный штраф в пятикратном размере, к забойщикам скота применяются чрезвычайные меры, резня скота грозит переки нуться на людей. Запах паленой щетины, сладкий душок прижаренного сала, соленое, копченое, мороженое мясо – отныне этим и только этим может обернуться жизнь каждой свиньи. А когда ветеринары открыли новую болезнь – «свиную рожу» («по причине которой разрешалось не только забивать скотину, но и палить свинью, дабы при снятии шкуры не заразиться»), было предрешено не только настоящее, но и будущее свиных стад. Назначенный на 20 февраля 1930 года конец света, или сплошной колхоз, знаменуется лозун гом: «Все, что ходит на четырех ногах, будет съедено». Все, что появлялось на крестьянском дворе, попадало в опись и подлежало налоговому обложению, а значит, грозило хозя ину немалыми бедами. За каждую живую свиную голову он рисковал собой. Жизнь свиней была обречена на много поко лений вперед; исцеление взбесившегося человека по евангель скому образцу становилось весьма и весьма проблематич ным. ЧТО СЧИТАТЬ ЗА ПРАВДУ Куда деваться в этой адской круговерти простому мужику, поильцу и кормильцу? Что делать ему, когда воинствующая и торжествующая политика ликвидации лишает его человечес-

468

кого достоинства, отъединяет от мира и от соседа, вовлекает в безумие? Страницы романа, повествующие о том, как замол кали люди, утрачивали волю и надежду, как беспомощно ощущали свою заброшенность и обреченность, – самые, навер ное, горькие, самые трагические по своей жестокой правде. Однако хроника тихановских событий дает художествен но убедительное, фактически достоверное и поистине бесцен ное свидетельство о той огромной силе сопротивления, о живой душе народа, пытавшегося противостоять надвигавшемуся безумию. При всей разобщенности, разрозненности людей, вынужденных элементарно спасать свою жизнь, сколько му жества, упорства и человеческого благородства проявляют многие из тихановцев, подчинившихся силе, но не покоривших ся неправде. Мужики и бабы не хотели брать греха на душу – этим чаще всего объяснялось достоинство поступка в ситуации, провоцирующей зло. Отказ от соучастия был важнейшим и, по сути, единственным способом нравственного отпора «великому перелому». Не донести, не проголосовать, отказаться участвовать в погроме соседа, приютить в своем до ме «ликвидированного» – значило в условиях «обострения» со хранить человеческий облик, образ и подобие: «Колокола сымать будут. Попа еще вчера забрали. Кого-то из арестантов привезли. Наши все отказались. Даже последние мазурики не пошли на такое дело». Политика исполнительства, безропотного, нерассуждающе– го и угодливого, стремящаяся подчинить всех поголовно, вначале пытается воздействовать убеждением и угрозой – психологией коллективного большинства. «Тебе этот отказ бо ком выйдет», – угрожает Кречев Бородину. А Тараканиха, ак тивистка раскулачивания, добавляет: «Ну чего ты уперся как бык?.. Не ты первый, не ты последний. Кабы без тебя не пошли кулачить – тогда другое бы дело. А то ведь все равно пойдут и без тебя». Однако чем дальше по вехам перелома, тем серьезнее последствия для дерзнувших отказаться от соучастия: «Мы вот здесь за что с тобой сидим? А за то, что телегу отказались везти с конфискованным добром…» Выбор между соучастием и неучастием становится вопросом судьбы. В романе Можаева проверены, кажется, все возможные варианты нравственного выбора человека, втянутого в орга низованное преступление. «Прижмут – пойдешь», «не один – так другой», «не ты – так тебя» – эти доводы берут за горло каждого, заставляя в минуту роковую решаться на поступок с позиции совести или с позиции подлости. «Чертова ка-

469

русель», стравливающая людей, позволяет им быть либо жерт вами, либо орудием насилия. «Вот если б все в один голос отказались, тогда б небось они б запели Лазаря, эти погоняль– щики», – все еще надеются мужики: однако политика «обост рения» как раз и обеспечила невозможность протеста «в один голос». Размах, сила и коварство сатанинской затеи не остав ляют никакого практического шанса на успех. Все иллюзии на этот счет в романе последовательно развенчиваются. Невозможно остаться в стороне – Система обрекает человека быть либо с теми, кто погоняет, либо с теми, кто везет, угрожая в любую минуту вытолкнуть отовсюду. Невозможно сохранить себя «чистеньким» ни с первыми, ни со вторыми. «Я хочу в погонщики, – пытается убедить себя Маша Обухова, – чтобы мародеров разогнать и остановить наконец эту адскую кару сель. Что, не доберусь? Сил не хватит? Зубами грызть буду. Раздавят? Замордуют?! Пусть. Лучше быть замордованной в таком деле, чем стоять в сторонке чистенькой». Однако не спасал ни максимализм, ни идеализм, ни даже попытка пря мого бунта. «Кто сунется к набатному колоколу – уложу на месте, как последнюю контру» – такова ситуация, при которой тиха– новцы решаются на открытое выступление против властей. Чтобы не ждать, пока повезут на убой, как баранов, если не ударить, то хотя бы замахнуться, показать, что ты человек, а не безответная скотина; пожечь дворы, чтобы никому ничего, лишь бы не гнали палкой в светлое будущее как в царствие небесное. Однако бунт мужиков и баб против политики и практики «обострения», заведомо обреченный и самоубийственно крово пролитный, имел и еще один чрезвычайно важный аспект. Стихийное выступление крестьян, спровоцированное «чрезвы чайными мерами», было выгодно как раз тем самым силам подавления и произвола, которые и раскрутили чертову ка русель. События развиваются по заранее предначертанной схеме: зло рождает насилие, но и ответное насилие рождает только новое зло, вовлекая в свою орбиту бесчисленные жертвы. Набатный колокол, призывающий доведенного до смо ляного кипения мужика ломать и крушить сатанинскую затею, слышен слишком далеко. Русский бунт приносит в жертву самых лучших, самых честных, самых отважных; повинуясь этому трагическому обычаю, гибнут Озимов и Успенский – именно те, кто пытался остановить междоусобное крово пролитие, кто хотел спасти, успокоить, примирить вражду ющих. «Здесь все наши…» – глубинный смысл этих слов Ус-