Текст книги "Бесы: Роман-предупреждение"

Автор книги: Людмила Сараскина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

443

хотят спрятаться и спастись, другие хотят их найти и погу бить. Хронологическая и синхронистическая картина событий в селе Тиханове обнаруживает поразительный контекст: на протяжении всего действия идет тотальная охота на людей – с доносами, слежкой, травлей, загоном и убоем. К концу хроники цель и подоплека этой охоты просту пают наружу, и те, кто погоняет, уже никого не стесняются. «Довольно! Поговорили, – кричит Возвышаев на арестованных мужиков. – Ступайте по домам и помните – за отказ властям будем и впредь карать жестоко. И не на ночь забирать… Сроки давать будем. Хватит шутки шутить. Время теперь боевое. Революцию никто не отменял». Слово «сроки» приобретает наконец тот самый смысл, который так тщательно маскировался установками о «темпах» и «ру бежах». Время зачисляется по военному и тюремному ведом ству, и хроника тихановской жизни приобретает характер боевых реляций, превращается в сводку об операциях, сра жениях, жертвах. Собственно, и сама жизнь, утратившая многообразие, вырождается в вереницу мероприятий и кам паний. «Ударная кампания по раскулачиванию в Тихановском рай оне благополучно завершилась за две недели. Всех, кого надо было изолировать, – изолировали, кого выслать за пределы округа – выслали… И облик районного центра Тиханова при нял свой окончательный вид: на домах… появились вывески… с одним и тем же заглавным словом «Рай», возвещавшие миру о наступлении желанной поры всеобщего благоден ствия на этой грешной земле». «Первобытный рай», о котором возвещали Верховенский и Шигалев, наступил зимой 1929/30 года. Странный это был рай: за зиму мужики и бабы съели едва ли не все пого ловье скота, пугали друг друга войной, всеобщим колхозом и концом света, слонялись без дела, распивали самогонку и медо вуху, судачили, ловили и передавали слухи о «судьбе ре шающей». И наконец был назначен, «спущен» последний срок. И снова необходимо отметить уникальность творческой ситу ации: автор-хроникер не властен по своему усмотрению рас поряжаться художественным временем; реальная хроника ре альных событий жестко регламентирует повествовательную свободу. Художественный календарь «первобытного рая» вынужденно движется только по обусловленным, установоч ным точкам реального времени. Итак, крайний срок бытия был назначен на 20 февраля

444

1930 года. Здесь романное повествование вновь уступает место документу и факту: они красноречивее самой изо щренной фантазии. «Дни и часы сосчитаны: не позднее 20 февраля полностью засыпать семенные фонды!»; «Довольно церемо ниться с волокитчиками!»; «Те же, кто не успеют засыпать до 20 февраля семфонды, ответят пролетарскому суду за срыв и невыполнение директив правительства»; «Если в бли жайшие дни не будет достигнуто резкого пе релома, членов райштабов с работы снять и предать суду». И когда за три дня до срока эта директива была дове дена до сознания судебно-следственной бригады Тихановского района, Возвышаев подвел окончательный итог: «Двадцатого февраля все должны быть в колхозах! Не проведете в срок кампанию – захватите с собой сухари. Назад не вернетесь». Семьдесят два часа хроники, остававшиеся до наступле ния «всеобщего счастья», пришлись на сырную седмицу. Одна ко вместо ожидаемого праздника вхождения в светлое будущее, который должен был заменить свергнутую и раз венчанную масленицу, реальность преподнесла бунт, пожар, убийства, похороны. Через десять дней после рокового 20 февраля директиве о сплошном и поголовном фаланстерском блаженстве был дан директивный отбой. «Год великого перелома» – от Вознесения до Покрова и от Покрова до масленицы – завершил свой путь. Автор– хроникер недаром и не зря избрал хроникальный способ повествования: его хроника, насыщенная знаками-ориентира– ми исторического момента, смогла самой своей художествен ной тканью выразить важнейшие особенности реального времени. Сочетание исторического документа с художественной сценой, соединение сдержанного рассказа с взволнованной авторской ремаркой, сплав непосредственного переживания, идущего как бы из момента события, с поздним знанием образуют особый оптический феномен. Хроникальное повест вование Б. Можаева дает целостное, панорамное представление о «годе великого перелома» в аспекте замысла и воплощения, в свете теоретических посылок и практических следствий, с точки зрения объективного содержания и очень личного, пронзительно личного чувства. Охваченный, одержимый этим чувством автор-хроникер, чья хроника создана спустя полвека после событий, оказывается активным ее участником. Худо-

445

жественная летопись 1929 года, осознанная как отчет о пре ступлении века, – это и есть личное участие писателя, кате горический императив его совести. Глубоко проникнув в смысл событий 1929 года, связав их с общим движением русской жизни, истории, культуры, Б. Можаев проявил высокую творческую, мировоззренческую солидарность с создателем «Бесов», другой русской хроники. Можаев нашел самый точный, самый верный ключ к глу бинным смыслам «жестокой поры головотяпства», осознав ее экспериментальный характер и опознав идейных вождей эксперимента. Гигантского эксперимента, вышедшего из стен лаборатории на российские просторы и подчинив шего себе живую жизнь. КОРНИ И ПЛОДЫ «ВЕЛИКОГО ЭКСПЕРИМЕНТА» Мысль о намерении сделать всех счастливыми в один всеобщий присест за длинные фаланстерские столы с небесной манной, распределенной на равные доли вселенским Добро детельным Икаром, – то есть о том самом «великом экспе рименте», который проводился на русском крестьянине «неви данными дотоле формами и методами», – эта мысль имеет в романе Можаева мощное силовое поле. К участию в экспе рименте так или иначе привлечены все без исключения пер сонажи «Мужиков и баб». Только одни при этом являются эспериментаторами, другие – экспериментальным матери алом. Ведали ли одни, что творили? Понимали ли другие, что происходит с ними? Все вместе – отдавали ли себе отчет в том, что их ждет в ближайшем будущем? Можно утверждать: не позднее знание писателя наложилось на самосознание его героев, но художественно-хроникальное исследование эпо хи помогло ему увидеть точные исторические акценты и вос становить в подлинности социально-психологическую атмос феру тех лет. И если говорить о том, как соотносятся в «Мужиках и бабах» судьба человека, втянутого в социально– утопический эксперимент, и логика осознания им своей судьбы, то прежде всего поражает, насколько глубоко, точно и исто рически прозорливо оценивали люди свое истинное положение. Русский человек, житель деревни чувствовал себя, конечно, и обманутым и беспомощным, но он не обманывался насчет целей и задач навязанного ему эксперимента – вот неизбеж ный вывод, который следует из романа-хроники Можаева. Не обманывался хотя бы потому, что видел и понимал, по

446

какому именно принципу проходит размежевание, разделение людей на классы. «Ничего путного не жди от общества, где введены сословные привилегии, – думает Маша Обухова. – Вперед проскочат только проходимцы – для этих сословий не существует». Политическая установка об усилении классовой борьбы автоматически срабатывала в деревне только в пользу того, кто был не прочь поживиться за чужой счет. И проехала эта установка таким образом, что сразу враждебно и непримиримо разделила людей в точном соответствии с духом «великого эксперимента» – на экспериментаторов и экспериментируе¬ мых. Ибо если сегодня ты не пошел кулачить (то есть отка зался быть экспериментатором), то завтра кулачить будут тебя и подопытным кроликом станешь ты сам. В результате такой селекции «человеческим материалом» для социальных опытов оказывались самые стойкие, самые надежные, самые трудолюбивые – они-то и подлежали уничтожению в первую очередь. Один из них, Андрей Иванович Бородин, говорит: «Мужик – лицо самостоятельное. Хозяин! А хозяйство вес ти – не штанами трясти. То есть мужик способен сводить концы с концами – и себя кормить, и другим хлебушко давать. Мужик – значит, опора и надежа, хозяин, одним словом, человек сметливый, сильный, независимый в делах. Сказано – хозяин и в чужом деле голова. За ним не надо приглядывать, его заставлять не надо. Он сам все сделает как следует. Вот такому мужику приходит конец. Придет на его место человек казенный да работник…» По сути дела, никто из тех, кому всерьез угрожает «великий эксперимент», не заблуждается насчет его истинной цели: «В этой жизни мы перестали быть хозяевами. Нас просто загоняют в колхозы, как стадо в тырлы. И все теперь становится не нашим: и земля, и постройки, и даже скотина. Все чужое. И сами мы тоже чужие…» Еще более глубоко и отчетливо видят корни экспери мента Дмитрий Успенский, Озимов, Юхно. Происхождение и развитие, воплощение и результаты утопии в социальном чуде рассмотрены в романе с некоторой даже энциклопедической полнотой; концепция «перелома» убедительно аргументирована не только уроками Достоевского, но и общей пра-моделью псевдореволюционной «левизны». Герои Можаева ставят точ ный и безошибочный диагноз болезни, которую испытывает русское общество периода «перелома»: нетерпимость, бесов ская наклонность к неприятию добрых начал в реальной жизни, стремление любой ценой, любой кровью (и своей, и

447

чужой) сотворить социальное чудо, озлобление, помрачение разума, совести и взаимная ненависть, паническая боязнь интеллектуального превосходства, «умственного гения» и бес предельное насилие – во всех сферах человеческого бытия. Диалоги Успенского и Маши, Озимова и Поспелова, споры степановских учителей – тот лучик надежды, который осве щает трагическую историю села Тиханова, всей деревенской России. Люди, которые погибли тогда или были обречены на гибель в ближайшем будущем, доподлинно знали и глубоко понимали, что с ними происходит – с ними и вокруг них, в их деревне и стране. Именно это обстоятельство придает хронике Можаева особый отпечаток, а «году великого перело ма» – особый трагизм. Теоретикам и экспериментаторам 1929 года пришлось иметь дело не с бессловесными рабами, а с людьми, уже познавшими и свободу, и самостоятельность, и духовную независимость. Крестьяне, получившие землю, по лучили и импульс творческой, хозяйской работы на ней, а ин теллигент, на своей собственной шкуре познавший цену всяким политическим лозунгам, не заблуждался насчет уста новок нового времени: цель оправдывает средства, лес рубят – щепки летят и т. п. Все, что преподносилось в качестве формул «текущего момента», ему было слишком хорошо из вестно и многократно проверено – и теория о девяти десятых, и апология силы, и культ власти, и угрозы «мы всякого гения потушим в младенчестве». Прогнозы устройства земного рая по принуждению во времена Дмитрия Успенского и Андрея Бородина не оставляли уже никаких иллюзий. И здесь возникает проблема первостепенной важности. Если поверить роману Можаева, его художественной, истори ческой, нравственной концепции, если согласиться с теми аргу ментами, которые приводит писатель, если посмотреть в глаза реальным фактам, на основе которых и построена хроника, нельзя не задать себе «проклятый» вопрос, может быть, ключе вой для понимания того, что все-таки значил эксперимент со сплошной коллективизацией. Вопрос этот прост – о це лях и средствах. Что было целью эксперимента? Лучшее будущее? Царство изобилия? Хлеб голодным, земля крестья нам, а мир народам? Крепкое государство? И, стало быть, цель была хороша, но средства дурны и дискредитируют цель? Или все-таки дело не только и не столько в средствах, сколько в самой цели? Смысл, содержание и подоплека «великого перелома», его целей, средств и способов осуществления и составляют

448

второй план романа. Хроника раскрывает факты и события, а мысль писателя бьется над их истинной сутью, в полном своем объеме скрытой от непосредственных участников и сви детелей. Это и придает «Мужикам и бабам» оттенок загадоч ности и непостижимости, а самому «году великого пере лома» – некую таинственную непознанность. Вместе с тем каждая страница романа – это шаг к раскрытию тайны, к демистификации «великого эксперимента». И опять поражает достоверность прозрения русского деревенского человека, мощный прорыв мужицкой правды. «Если уж руки зудят у начальства, так они все равно перекроят по-своему, – рассуждает старший из братьев Бородиных, Мак сим Иванович. – Это они друг перед дружкой стараются. Кто-то кому-то кузькину мать хочет показать. А наше дело – сиди и смотри. Сунешься свою правду доказывать – язык отрежут. Кому нужна твоя мужицкая правда? Им свою девать некуда. Вот они ее кроют да перекраивают, на нас вешают, примеряют. Кто всучит свой покрой, тот туз и король». Вопросы – кому на руку всеобщая потасовка, кто выигра ет от тотальной злобы и ненависти, в чьих интересах подав ление, обезличивание людей и насилие над ними – так или иначе встают перед теми, кого установка об «уничтожении» не лишила разума и совести. И если одни испытывают суевер ный страх, а другие ищут вредителей, устроивших в Тиханов– ском районе беспорядки и безобразия, то совокупный взгляд на вещи дает иной, куда более объемный ответ. «Чертова карусель», «адская кутерьма», «дьявольское на важдение», «сатанинская затея» – все эти «бесовские» сино нимы социальной утопии о всеобщем и немедленном счастье теряют свое мистическое обаяние, как только цель, средства, методы и способы получают точное, адекватное определение. Ибо общественное сознание эпохи, художественно реконстру ированное тихановской хроникой, отразило невероятную пута ницу понятий, подтасовку идей, намеренную фальсификацию смыслов. Представления о целях и задачах, перспективах и путях к прогрессу были нарочито оклеветаны и опутаны ложью, сами же цели, задачи и средства и вовсе переимено ваны. Возвращение этим понятиям их истинного содержания в контексте эпохи коллективизации и является пружиной, идей– но-нравственным стержнем романа Можаева. Так, при ближай шем рассмотрении утопическая подоплека и теоретическое обоснование «перелома» оказываются идеологическим маскара дом, декорацией, равно как и вся концепция «усиления 15 Л. Сараскина

449

классовой борьбы». И, совершая вслед за героями хроники их мужественную восстановительную работу, надо отдать себе отчет в самом важном: подавление, насилие, беззаконие, всеобщая ненависть и злоба, сопровождавшие «перелом», были не средством, не условием экспери мента, а его целью. Установка же на ликвидацию одних людей силами других – была средством. Сам эксперимент был не чем иным, как удавшейся по пыткой захватить и оставить за собой абсолютную власть. Вспомним: «Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шига– лев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга…» Таким образом, роман Можаева обнаруживает и художест венно осмысливает коварный, иезуитский смысл – замысел и воплощение – «великого эксперимента». На поверхности – это провалившаяся затея, неудавшаяся социальная утопия, которую экспериментаторы пытались реализовать дурными средствами, за что директивно были наказаны и осуждены. На глубине – это тщательно закамуфлированный социалисти ческими лозунгами «великий перелом» – переворот, поставив ший своей целью добиться «полного послушания, полной безличности», полного деспотизма. Переворот удавшийся и имевший необратимые последствия – плоды. Глубинный смысл «великого эксперимента» в применении к художественному миру тихановской хроники увязывает кон цы с концами и все расставляет по своим местам. Тайна 1929 года явственно проступает наружу – так же явственно, как и те его непоправимые результаты, которые, собственно, и были подлинной целью успешно завершенного «перелом ного» опыта. Счет «великого перелома» огромен. Он неизмерим ни в сво их человеческих жертвах, ни в своих нравственных поте рях, ни в катастрофическом разрушении духовных основ жизни, ни в истреблении самой привычки к осмысленному, хозяйскому труду на земле. По этому счету, открытому в угар перелома, мы долго платили и платим дорогой ценой до сих пор. Однако со страниц можаевской хроники звучит не толь ко человеческая мольба о пощаде, не только тоска и носталь гия по русской духовной культуре, не только плач по выкор чеванной до основания русской крестьянской общине.

450

В романе Можаева вырастает – неназванный, почти еще незримый, но грозный и устрашающий образ. Образ скла дывающейся системы – уродливого порождения, явившегося на свет в ходе эксперимента. Свойства и атрибуты этого «плода» имеют весьма кон кретные очертания. Волостной комиссар Иов Агафонович, не умеющий ни читать, ни писать, берущий за свою подпись бутылку самогон ки («Чего хошь подпишет, только покажи – где каракулю поставить»); активист Якуша Ротастенький, специалист по выколачиванию и «живоглот», которого можно задобрить тре мя гусями; таинственный партраспределитель, откуда в голод ное, нищее время по неведомым каналам сыплются на головы редких счастливцев блага – в виде гимнастерок и наганов, парусиновых портфелей и кожаных фуражек, хромовых сапог и галош, полушубков и шапок; порядок, при котором молоко от всех коров во вновь созданном «мэтэсе» идет в столовую при райисполкоме, а лучшие лошади – в сам исполком; ре жим, при котором за ударную работу по снятию колоколов с церкви выдают особую премию. Принцип распределения благ – существеннейшая черта Системы, и чем выше должности у ее приверженцев – тем солиднее получаемые ими блага. Возникновение иерархии «кормленцев» – особый мотив хроники «перелома». «Вы посмотрите на них, – восклицает Дмитрий Успен ский. – Как взяли власть – сразу переселились в царские палаты да в барские особняки. Слыхали, поди, как Троцкого выселяли из Кремлевского дворца? Ленин в двухкомнатной квартире живет, а этот – в апартаментах дворца. Полгода не могли вытащить его оттуда. Пайки для себя ввели, за крытые распределители! На остальных – плевать. А теперь что? Крестьянам говорят – сгоняйте скот на общие дворы, все должно быть общим. Для себя же – особые закрытые мага зины, опять пайки, обмундирование. И все это во имя гряду щего счастья? И это истина? Да кто же в нее поверит? Только они сами. Вот в чем гвоздь их теории: субъективизм выдавать за истину, за объективное развитие». Но если принцип распределения благ осуществляется в порядке социальной привилегии, то принцип получения благ становится для привилегированных истинным мировоззрением и единственным идейным убеждением. Казуистическую логику партийного кормленца-бюрократа простой мужик воспринима ет как личное оскорбление и вопиющую несправедливость. «Раз мы все равны и все у нас таперича общее, сымай с себя 15*

451

кожанку и давай ее мне. А я тебе свой зипун отдам… Мы ж таперича в одном строю… к общей цели, значит…» И, воз мущенный лицемерной диалектикой одетого в кожанку Аших– мина, владелец зипуна горестно заключает: «Ага! Значит, что на тебе, то твое, личное. Это не тронь. А что у меня на дворе, то – безличное, то отдай! Так выходит?» Новый привилегированный слой, стоящий у кормила власти и у кормушки с материальными благами, прикрыва ющийся революционными лозунгами и отнимающий у простого человека последнее, рождает особую мораль, особый тип человеческого поведения – пресловутую «двойную бухгалте рию». Вот откуда, например, у Оруэлла стиль и качество жизни «внутренней партии», составляющей всего два процента населения, но пользующейся абсолютными привилегиями во всех сферах бытия. Принцип двоемыслия, идущего сверху, становится той системой координат, в которой живет все об щество, он и формирует специфические механизмы приспо собления к политике. Сама же политика, отделившаяся от человека, преступившая нравственный закон и превратившаяся в самодовлеющую структуру, мистифицирует, маскирует то, что делают ее именем власть имеющие. Люди усваивают: «Политика – такая штукенция, что она существует сама по себе. Ты в нее вошел, как вот в царствие небесное, а назад ходу нет. Там уж все по-другому, вроде бы и люди те же, а летают; ни забот у них, ни хлопот – на всем готовом. А порядок строгий: день и ночь служба идет. Смотри в оба! Перепутаешь, не ту молитву прочтешь – тебя из ангелов в черти переведут». «Нет, мужики, – рас суждает Иван Никитич Костылин, – им не до нас, они своими делами заняты. Так что надеяться нам не на ко го». И вот уже бродячий адвокат Томилин учит крестьян: «Ведь ясно же – проводится политика ликвидации кула чества как класса. В этой связи надо перестраивать свое хозяйство – видимую часть его надо уменьшать, а невиди мую – увеличивать… Видимая часть та, что состоит на учете в сельсовете, а невидимая часть лежит у тебя в кар мане». Через все сферы жизни проходит цепная реакция адап тации к политике произвола. Исподволь люди вынуждены как– то пристраиваться к ней, как-то разгадывать ее ходы, разби раться в ее софистике, вслушиваться в угрожающие инто нации. Грамотные мужики Тиханова проходят новый лик без – учатся читать между строк. «Надо уметь читать нашу газету», – обучает братьев Зиновий Бородин, показывая, в ка-

452

ком месте «Правды» зарыта собака и что таят скупые казен ные строки о районах сплошной коллективизации. Газеты сообщают направление главного удара, подстре кают и пугают, прославляют и угрожают. Крестьянская Россия в страхе читает: «Пусть пропадет косопузая Рязань, за ней толстопятая Пенза, и Балашов, и Орел, и Тамбов, и Новохоперск, все эти старые помещичьи, мещанские кре пости! Или все они переродятся в новые города с новой психологией и новыми людьми, в боевые ставки переустройства деревни». Здесь особенно интересно упоминание о «новой психологии». Вряд ли можно заподозрить автора эссе, Михаи ла Кольцова, в точном понимании термина, который в «год великого перелома» усиленно насаждало уже сломленное пе чатное слово и из-за которого так пострадал впоследствии знаменитый журналист. Потенции этой психологии только еще набирали силу, только разворачивались, но значение пропаган ды «психологического» феномена оказывалось решающим. «Ты газет не читаешь, – обращается Сенечка Зенин, вырос ший до секретаря партячейки, к своей жене Зине, которую едва не избили тихановские бабы. – Вон, в Домодедове! Обыкновенная драка произошла в буфете. А взялись рассле довать, и что же выяснилось? Подначивал буфетчик, бывший белогвардеец. Подзуживали кулаки. В результате – громкое дело – на всю страну. Ведь, казалось бы, – обыкновенная драка. А тут нападение на жену секретаря партячейки! Уж выявим зачинщиков. Будь спок. И так распишем… Еще на всю страну прогудим. Надо газеты читать, Зина. Учиться надо». «Мы так распишем, такое дело затворим, такой суд устроим» – все эти вроде бы пустые, глупые угрозы Зенина – зловещий прообраз будущих ДЕЛ, того колоссального, чудо вищного, вечно голодного и ужасающе прожорливого зверя, которым стал аппарат устрашения и насилия, плоть от плоти Системы. И трудно было понять совестливому милиционеру Кады– кову, кто раздувает это кадило, кому нужно, чтобы из простого хулиганства – разорванной бабьей юбки, уворованных яблок из больничного сада или обрезанных хвостов у риковских лошадей – сделать всеобщую ненависть, пустить злобу. «Ху лиганство и раньше было на селе, и воровство было. Но зачем разыгрывать все по классам? В любом деле есть и сволочи, и добряки. Зачем же смешивать всех в кучу?» Противное человеческому естеству, патологически жесто кое, изуверски хитрое, растлевающее сознание и волю,

453

разыгрывалось действо под кодовым названием «обострение классовой борьбы». И тот же милиционер Кадыков одним из первых усвоил безотказное средство воздействия на протесту ющих и негодующих: «Молчать! За-про-то-ко-ли-ру-ю!»… И бабы стихли разом, как онемели, с опаской глядя на каран даш, занесенный над бумагой… В холодную никому не хоте лось. Это все понимали. Понимали и то, что запись в мили цейский протокол – это не фунт изюму. Затаскают потом. От них никуда не спрячешься. И бабы сдались, отвалили, как стадо коров, увидев плеть в руках у пастуха…» Система – с ее принципом социальных привилегий, изо щренной бюрократией, демагогией, античеловеческой полити кой, лживой, раболепной и кровожадной пропагандой, осо бо жестоким механизмом насилия и террора – таким яви лось самое крупное достижение, самый значительный резуль тат «великого эксперимента». Хроника Можаева не оставляет никаких иллюзий насчет этого эпохального начинания. «Мы провозгласим разрушение… эта идейка так обаятель на!» ЛЮДИ И МЕТОДЫ Один из самых жгучих, неотступных вопросов, который мучает тихановцев в их несчастье, – это вопрос о главном виновнике, зачинщике эксперимента. Тема автора проекта возникает в романе исподволь и проходит как бы по пери ферии повествования: до бога высоко, до царя далеко – так обычно рассуждает народ. Тем не менее – и здесь сле дует вновь подивиться мужицкому проникновению в суть ве щей – представление об инициаторе «перелома» абсолютно персонифицировано. Мужики и бабы села Тиханова не верят в то, что во всех их бедах повинно время – как ни стараются его оклеветать власть имеющие. Мужики и бабы упорно доискиваются до лица, персонально ответственного и винов ного. Их логика проста и естественна: кому-то это выгодно, кому-то это нужно, кто-то раскрутил и разогнал «чертову карусель». Кто? «Рожу бы намылить кому-нибудь… Кому? Подскажите!» – горько сетует Федорок Селютан; ему предстоит дорого заплатить за свою решимость противо стоять злодею. Привычные представления о нравственной норме, о законах добра и зла рождают у тихановцев однозначное отношение к временщикам: «Такая сатанинская порода. Потому и подби рают этаких вот…»

454

Образ действий оголтелых разрушителей и погубителей ассоциируется с «антихристовой затеей», с абсолютным злом, а сами деятели – с его пособниками. «Служители сатаны», «выродки непутевые», «басурмане» – так зовет их народ. Обличье сатаны, имя антихриста возникает в сознании людей не сразу; оно долго остается в тени, неузнанное, не распознанное. И только в редких беседах мужиков нет-нет да и мелькнет опасливо и тревожно саднящее душу закрав шееся в сердце подозрение. Художественный документ народ ного самосознания эпохи перелома, роман-хроника «Мужики и бабы» свидетельствует: обнаружить и изобличить главного беса бесовской затеи 1929–1930 годов русские деревенские люди смогли самостоятельно. В романе есть один поразительный эпизод: мужики раз говаривают о верхних этажах власти. Все тот же неуемный Федорок Селютан задает вопрос юристу Томилину: «Почему Ленин ходил в ботинках, а Сталин ходит в сапогах?» Вопрос на подначку. В отличие от бродячего юриста, видящего в сапогах лишь форму одежды, Федорок думает иначе – он уже все понял, обо всем догадался и – проговорился. «Чепуха, – сказал Федорок. – Ленин был человек осмотрительный, шел с оглядкой, выбирал места по– ровнее да посуше, а Сталин чертом прет, напролом чешет, напрямик, не разбирая ни луж, ни грязи». И ни кро ви, – мог бы добавить Федорок уже две недели спустя. Так впервые на страницах хроники появляется образ глав ного распорядителя-дирижера бесовской вакханалии. Он смот рит на мужиков и баб со страниц свежих газет, заполненных его портретами и речами. Он обращается к народу с инструк цией о «великом переломе», и те, кому поручено разъяснить цели и задачи перелома, хоть и карикатурно, но безошибочно схватывают самую суть директивы. «А ежели кто не хочет доказать правоту слов товарища Сталина, то пусть пеняет на себя… А посему нам с вами надо подтвердить научные поло жения статьи товарища Сталина и сегодня же создать кол хоз», – вколачивает политграмоту в головы тихановцев расто ропный Сенечка Зенин. «Сам Сталин», «слова самого Стали на» – эти формулы становятся в осенние месяцы 1929 года катехизисом коллективизации: «ускоренные темпы», «сжатые сроки», «предельные рубежи» были провозглашены одновре менно с «курсом на всенародную любовь». Уже к зиме формы и размеры этой любви были столь грандиозны, что для их выражения потребовалась чрезвы чайная, экстраординарная мера. Пятидесятилетие «дорогого

455

вождя мирового пролетариата», всесоюзное мероприятие, ко торое торжественно отмечала вся страна, праздновалось как бы взамен рождества. Усердные приспешники в азарте и суете юбилея нечаянно проговариваются, приоткрывая свято татственный умысел: «Руководство нашего района сделает со ответствующие выводы и проведет по всем селам собрания по чествованию товарища Сталина, по раз венчанию культа рождества Христова». Культ автора «перелома» в год юбилея набирал немысли мую высоту и имел видимое намерение потеснить всех соперников на земле и на небе. К этому времени образ «дорогого вождя» мерещится тиха– новцам как нечто устрашающе мистическое, откровенно сата нинское: «У него, говорят, чертов глаз. Как у филина. Сунься за ним… Он те, говорят, в преисподнюю затянет. Хишшник, одним словом…» Анекдотический эпизод с ремон том сельского клуба, переделанного из старой церкви, когда случайно в глаз вождю на его фотографии в газете, использованной для оклейки стен, угодила кнопка, объявляет ся антисоветской демонстрацией со всеми вытекающими из этого последствиями. Новый культ сразу стал требовать человеческих жертв. «Всесоюзное мероприятие» как центральный и парадный пункт политической авантюры обнаружило свою провока ционную суть: славословие злу неизбежно порождает зло еще более беспардонное и ненасытное. Кого арестовать? Всю бригаду строителей, которые в фойе клуба Сталину глаз прикно пили? Или только обойщиков? Всенародно осудить как вы ходку классового врага? Написать заметку в газету? В эти предновогодние дни тихановцы постигали логику и этику нового исторического рубежа: «Щелкоперы не дураки. В газе тах – курс на всенародную любовь к вождю мирового проле тариата. А ежели какой дурак и сунется с заметкой насчет проколотого глаза, так ему самому глаз вырвут». И прокатились по деревням Тихановского района злове щие слова. Никакой пощады вредителям и хулиганам, подняв шим руку… Осудим их всенародно, как осудили в свое время известных врагов по шахтинскому делу… Пусть все наши су противники, как внутри, так и за границей, содрогнутся от единства нашего гнева… Порывом этого гнева, спровоцированного злополучной кнопкой, была сметена с лица земли семья Федорка Селютана и он сам, посмевший не предать, не отречься, не отступить перед страшной угрозой. Выстрел Федорка в застекленный