Текст книги "Бесы: Роман-предупреждение"

Автор книги: Людмила Сараскина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

373

щий обыватель», «заговорил языком врагов рабочего класса». Так Горький из «буревестника революции» стал «гробоко пателем революции», о чем с чувством глубокого возмущения сообщала «Правда»: по мнению газеты, Горький в разгар бури «не нашел ничего лучшего, как примкнуть к… незначи тельной группе размагниченных интеллигентов, которые по стоянно метались в душевной тревоге не столько за судьбы народа, сколько за свои собственные интересы» 1. Как здесь не вспомнить горьковское же: «Мещане, напуганные взры вами революционной борьбы, изнывали в жажде покоя и порядка… Это (проповедь ненасилия. – Л. С.) – преступная работа, она задерживает правильное развитие процесса, кото рый должен освободить людей из неволи заблуждений, она тем более преступна, что совершается из мотивов личного удобства. Мещанин любит иметь удобную обстановку в своей душе. Когда в душе его все разложено прилично – душа меща нина спокойна. Он – индивидуалист, это так же верно, как нет козла без запаха». Как не вспомнить и вместе с тем как не заметить, что в эти дни, несмотря ни на что, «Правда» все– таки питает к «автору талантливейшей пролетарской эпопеи «Мать» чувства куда более пристойно и прилично выражен ные, чем у автора эпопеи по отношению к двум величайшим гениям. Довелось Горькому пережить и опыт, недополученный Хроникером из «Бесов», – опыт расправы со свободным Сло вом. «Советская власть, – пишет он в мае 1918-го, – снова при душила несколько газет, враждебных ей. Бесполезно говорить, что такой прием борьбы с врагами – не честен, бесполезно напоминать, что при монархии порядочные люди единодушно считали закрытие газет делом подлым, бесполезно, ибо понятие о честности и нечестности, очевидно, вне компетенции и вне интересов власти, безумно уверенной, что она может создать новую государственность на основе старой – произ воле и насилии». Интересно, вспоминал ли Горький, пиша эти строки, о том, что при монархии порядочные люди едино душно считали подлым не только закрытие газет, но и запре щение спектаклей? Пришли ли ему на память его собственные слова всего четырехлетней давности – начало статьи «Еще о «карамазовщине»: «Мой призыв к протесту против изобра жения «Бесов» и вообще романов Достоевского на сцене вы звал единодушный отклик со стороны господ литера– 1 Цит. по: «Литературное обозрение», 1988, № 12, с. 99.

374

торов, более или менее резко выразивших порицание мне»? Не мучили ли ассоциации? Факт тот, что теперь, в 1917-м, он отчетливо понял: «Гони мая идея, хотя бы и реакционная, приобретает некий оттенок благородства, возбуждает сочувствие…» Обращаясь к г.г. комиссарам, он предупреждает: реальные политики, неуже ли они думают, что сила слова может быть механически уничто жена ими? Неужели не понимают они, что, «украшая расту шую реакцию ореолом мученичества, они насыщают ее при током новой энергии?.. Неужели они до такой степени по теряли веру в себя, что их страшит враг, говорящий открыто, полным голосом?» Апеллируя к комиссарам, к их уму и чести, а также к их политической выгоде, Горький как будто мимоходом указы вает на одно, по его мнению, существенное различие: есть противники их безумств и есть принципиальные враги револю ции вообще. Себя, разумеется, Горький причисляет к первой категории, то есть к противникам «их безумств». Однако не может не поражать политическая наивность Горького: кто же признается в том, что совершает «безумства», кто же призна ется в глупостях и ошибках? И те, кто явился принципиаль ным противником революции, и те, кто, как Горький, обличал ее искажения, искривления и крайности, воспринимаются властями одинаково нетерпимо; «об этом, – пишет Горький, – лучше всего свидетельствует та жадность, с которой мы стре мились и стремимся пожрать племена, политически враждеб ные нам». Яростное поношение демократии в партийной большевистской печати, не разбирающее, кто есть кто, попыт ки внушать истину «путем словесных зуботычин и бичей» – именно этими приемами («старыми приемами удушения сво боды слова») и была в конце концов (а именно в июле 1918 го да) закрыта газета Горького. «Жизнью правят люди, находящиеся в непрерывном состо янии «запальчивости и раздражения»… «Гражданская война», т. е. взаимоистребление демократии к злорадному удоволь ствию ее врагов, затеяна и разжигается этими людьми. И те перь уже и для пролетариата, околдованного их демагоги ческим красноречием, ясно, что ими руководят не практи ческие интересы рабочего класса, а теоретическое торжество анархо-синдикалистских идей… Чем все это кончится для русской демократии, которую так упорно стараются обезли чить?» – так писал Горький через два месяца после перево рота, в конце декабря 1917 года. А за считанные дни до закрытия газеты вновь трагически сознает тотальное разъеди-

375

нение политики и нравственности; на глазах Горького, уверен ного, что революция совершена в интересах культуры, гума низма, очеловечивания человека, происходит то самое шига– левское «понижение уровня образования, наук и талантов». «Издохла совесть. Чувство справедливости направлено в дело распределения материальных благ… Полуголодные нищие обманывают и грабят друг друга – этим наполнен текущий день… Где слишком много политики, там нет места культуре, а если политика насквозь пропитана страхом перед массой и лестью ей – как страдает этим политика совет ской власти – тут уже, пожалуй, совершенно бесполезно го ворить о совести, справедливости, об уважении к человеку и обо всем другом, что политический цинизм именует «сенти ментальностью», но без чего – нельзя жить». Однако впоследствии оказалось, что жить без этого – можно, во всяком случае для самого Горького. Оказалось возможным отказаться от гуманистической, морально-нрав ственной, этической позиции, от эмоционального, чисто худож нического отношения к действительности, от всей этой «сен тиментальности», смешной, нелепой и презренной с точки зрения политического цинизма. Оказалось возможным свой отказ от общечеловеческих ценностей объяснить просто и однозначно: «В 1917 году я ошибался… Известно, что Октября я не понял…» Что это? Признание в прежних слабостях и мировоззрен ческих заблуждениях? Позднее раскаяние за годы загранич ного, вне России, существования? Может быть. Но задумаемся о месте, времени, а главное – поводе, по которому сказаны эти слова. «Известно, что Октября я не понял…» – цитата из письма И. И. Степанову-Скворцову, редактору «Известий», от 15 ок тября 1927 года, написанного в ответ на телеграмму «Привет Горькому», опубликованную в «Известиях» 12 октября 1927 года по случаю юбилея тридцатипятилетней творческой де ятельности Горького. Это были первые слова, которыми от кликнулся Горький на первую же хвалебную публикацию в его честь, организованную сталинской «командой», устраивавшей возвращение Горького в Россию… 1 Реконструируя возможный ход мысли Сталина, которому понадобился Горький как авторитет европейского масштаба, известный в том числе и как антагонист русского крестьян– 1 См.: Баранов В. «Да» и «нет» Максима Горького. «Советская культура», 1989, 1 апреля.

376

ства 1, для прикрытия намечаемого наступления на деревню, исследователь пишет: «Пожалуй, пришла пора возвращать Горького. И пусть люди скажут: «Когда уехал Горький? Горь кий уехал при Ленине, уехал, потому что не мог оставаться. Когда вернулся Горький? Горький вернулся при Сталине. Вер нулся, потому что не мог не вернуться!» 2 И в самом деле: Горький при Ленине и Горький при Стали не – тема огромная, тяжелая, трагическая, тема сдачи и гибе ли человеческого духа. Достаточно прочесть «Московский дневник» Ромена Роллана, достаточно осмыслить контекст ста линской эпопеи приручения Горького, чтобы посочувствовать пролетарскому писателю, «потонувшему в буре народных ова ций, в волнах любви своей страны… захваленному и осыпан ному знаками внимания самого Сталина и других выдающихся товарищей» 3. Но следует также вдуматься в тот поистине «дьяволов водевиль», в котором назначили на роль первого актера именно его – Горького. Следует осознать: почему, по каким тайным движениям души и ума, он, отвергая Ленина за его политическое тождество Петру Верховенскому, стал авто ритетнейшим проводником политики Сталина; как, каким образом «гордый буревестник», «смелый и свободный» Хрони кер революции стал марионеткой в руках сталинской Великой Инквизиции и материализованной бесовщины. Следует, нако нец, констатировать тот факт (хотя бы для того, чтобы потом его понять), что самые черные, самые безумно жестокие и отвратительно циничные идеи и лозунги сталинской репрес сивной машины апробировались, а затем и внедрялись в мас совое сознание с подачи Горького, ставшего в конце 20-х годов главным идеологом режима. «Ведь если верить вам, – писал он в декабре 1917-го, обра щаясь к правительству Ленина, – вся Россия населена людьми, которые только тем и озабочены, чтобы распродать ее, только о том и думают, чтобы предать друг друга!.. Поймите, – обви няя друг друга в подлостях, вы обвиняете самих себя, всю нацию». «Внутри страны, – писал он в октябре 1930-го, – против 1 Сталину была хорошо известна брошюра Горького «Из прошлого. О русском крестьянстве», в которой писатель объяснял жестокость форм революции исключительной жестокостью русского народа и предвещал, что «вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень – все те, почти страшные люди… и место их займет новое племя – грамотных, разум ных, бодрых людей» (издание И. П. Ладыжникова, Берлин, 1922, с. 218). 2 Баранов В. «Да» и «нет» Максима Горького, с. 9. 3 См.: «Вопросы литературы», 1989, № 3–5.

377

нас хитрейшие враги организуют пищевой голод, кулаки терроризируют крестьян-коллективистов убийствами, под жогами, различными подлостями, – против нас все, что отжи ло свои сроки, отведенные ему историей, и это дает нам право считать себя все еще в состоянии гражданской войны» 1. Черным вороном – вестником беды называет исследова тель знаменитую крылатую фразу Горького из финала выше приведенной статьи в «Правде»: «Если враг не сдается, – его уничтожают» 2. Но уже собственно бедой становятся его вы– ступления-агитации, речи-дифирамбы в честь нового вождя. Поразительно, как не слышит сам себя, как не замечает, что доказательством «от противного» является он сам, Хроникер прежних лет. «Великий человек, – утверждает Горький в статье «Правда социализма», напечатанной в книге «Бело морско-балтийский канал им. Сталина» в 1934 году, – кото рого карлики именовали «фантазером» и, ненавидя, пошло высмеивали, – этот великий человек становится все величавее. Из всех «великих» всемир ной истории Ленин – первый, чье революционное значение непрерывно растет и будет расти. Так же непрерывно и все быстрее растет в мире значение Иосифа Сталина, человека, который, наиболее глубоко освоив энергию и смелость учителя и товарища своего, вот уже десять лет достойно замещает его на труднейшем посту вождя партии» 3. Но, пожалуй, ни с чем не сравним тот нравственный – равносильный катастрофе – урон, который причинил Горький человечности, правде, искусству аналогией одного из самых страшных в истории христианской цивилизации «советского» эксперимента. Речь идет, конечно же, о гигантском экспери менте над страной, ее физическом изнасиловании и бесчестии, ее несмываемом позоре и кошмаре – создании ГУЛАГа. Строительство беломорско-балтийского водного пути (на крови и костях заключенных) Горький без малейшего колеба ния относит на счет подвигов «чести и славы», «доблести и ге ройства». «Это, – пишет он, – отлично удавшийся опыт мас сового превращения бывших врагов пролетариата-диктатора и советской общественности в квалифицированных сотруд ников рабочего класса и даже в энтузиастов государственно необходимого труда… Принятая Государственным Политуп– 1 Горький М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 25. М., 1953, с. 228. 2 Баранов В. «Да» и «нет» Максима Горького, с. 9. 3 Горький М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 27. М., 1953, с. 125.

378

равлением исправительно-трудовая политика… еще раз бле стяще оправдала себя. Она была оправдана и раньше в мно гочисленных трудовых колониях и коммунах ГПУ, но эту систему «перековки» людей впервые применили так смело, в таком широком объеме» 1. Каковы же они – эти выгоды «государственно необходи мого труда»? Аргументы Горького по нравственной слепоте, бесчеловечности и тому самому политическому цинизму, по– видимому, не имеют аналогов. Аргументов, собственно говоря, немного. Главный из них – политический: «В нашей среде, оказывается (!), прячутся мерзавцы, способные предавать, продавать, убивать. Существование таких мерзавцев недо пустимо. Оно было бы невозможно, если б мы в текущей еже дневной героической работе нашей не забывали о том, что враг еще жив, что он следит за нами изо всех углов и всегда спо собен воспользоваться каждым нашим промахом, ошибкой, обмолвкой… Нужно уметь чувствовать его, даже когда он молчит и дружелюбно улыбается, нужно уметь подмечать иезуитскую фальшивость его тона за словами его песен и ре чей. Нужно истреблять врага безжалостно и беспощадно, ни мало не обращая внимания на стоны и вздохи профессиональ ных гуманистов» 2. Фактически это была санкция писателя– интеллигента на безудержный террор, это была наперед выдан ная палачам индульгенция на масштабность и размах их истре бительской практики, это был призыв к тотальной слежке, план-разнарядка по выявлению врагов. Это была заявка на изменение профессионального статуса, на переход из гума ниста в «государственника». В этой связи стоит подчеркнуть одну деталь. Развивая до воды в пользу такого «государственного» мышления, Горький отмечает еще один небывалый эксперимент, произведенный в его стране. «Партия большевиков, – пишет он в 1934 году, едва кончился в стране страшный голод, унесший миллионы жизней, – осуществила грандиозную, небывалую «рефор му» – она пересадила класс кулаков «на новые места», в усло вия, где сила «крепкого мужичка» может свободно расти и раз виваться по генеральной линии интересов социалистического государства» 3. И опять-таки не слыша (?), не сознавая (?) кощунства и цинизма в этой своей приверженности к «ге неральной линии», Горький радуется «подлинному» освобожде– 1 Горький М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 27. М., 1953, с. 126. 2 Там же, с. 390. 3 Там же, с. 385.

379

нию крестьян от власти земли, от бедствий и нелепостей кре стьянской жизни. Оказывается: «крепкий мужик» (он же кулак), вырванный с корнями из своего хозяйства, разорен ный и – пущенный не по ветру, а под конвоем, разутый и раз детый, без гроша в кармане – завезенный в северную тьмута ракань, всего-навсего «поставлен в условия, достойные его крепости и силы, но ограничивающие его зоологический инстинкт хищника» 1. «Государственное», «экономическое» мышление Горького образца 1934 года, вмещавшее и авторитетно благословлявшее рабский, бесплатный труд заключенных, сам пафос писателя, с каким он говорит о «перековке» «социально опасных» и «социально чуждых», азарт «хозяйственника», который вдруг открывает для себя неслыханные выгоды от использования дармовой и самовоспроизводящейся рабочей силы, завершают формирование «нового гуманизма» – «активного» гуманизма. «Даже тогда, – восторгается Горький этим пролетарским гуманизмом, – когда человек обнаружил социально вредные наклонности и некоторое время действовал как социально опасный, – его не держат в развращающем безделье тюрьмы, а перевоспитывают в квалифицированного рабочего, в полезного члена общества» 2. Нагляднее всего демонстрируется гуманизм пролетариата, как уверял Горький в статье, написанной за полгода до смерти, в январе 1936 года, «От врагов общества – к героям труда», работой чекиста в лагерях: именно они, как лично убедился писатель, совершают труднейшую работу «перековки» и последовательнее всего обнаруживают новое качество гуманизма. «Литература мещан проповедовала «милость к падшим», – сообщает Горький в своей программной статье 1935 года, «О культурах» 3. Ни такая литература, ни такая культура, ни гуманизм, исповедующий «милость к падшим», не устраивают более «великого пролетарского». Неугасимая пролетарская ненависть, классовая беспощадность, безжалостное истреб ление социально опасных, вредных и подозрительных – тако вы краеугольные камни «нового» гуманизма – истинного и правильного. С этим пониманием гуманизма – во всяком случае выраженным публично и печатно – Горький уходил из жизни. Ромен Роллан в своих записях 1935 года изобразил Горь– 1 Горький М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 27. М., 1953, с. 385. 2 Там же, с. 463. 3 Там же, с. 465.

380

кого как фигуру бесконечно трагическую: «Несчастный ста рый медведь, увитый лаврами и осыпанный почестями, рав нодушный в глубине души ко всем этим благам, которые он отдал бы за босяцкую независимость былых времен, на сердце его лежит тяжелое бремя горя, ностальгии и сожалений… Мне кажется, что если бы мы с ним остались наедине (и рухнул бы языковой барьер), он обнял бы меня и долго молча рыдал» 1. Сам Горький в эти летние недели 1935 года, в течение кото рых он общался с гостем из Франции, писал, например: «Гу манизм революционного пролетариата прямолинеен. Он не говорит громких и сладких слов о любви к людям… Задача пролетарского гуманизма не требует лирических изъяснений в любви – она требует сознания каждым рабочим его истори ческого долга, его права на власть, его революционной активности…» 2 Из этого понимания гуманизма вытекали и задачи лите ратуры: в том же 1935 году Горький их сформулировал в зло вещем афоризме: «Не следует жалеть ярких красок для изобра жения врага» 3. «В чьих бы руках ни была власть, – за мною остается мое человеческое право отнестись к ней критически». Вспоминал ли Горький, ослепленный, оглушенный и опу танный властью Сталина, эти свои слова, сказанные в далеком 1917 году? Хотел ли хоть на миг, хоть в мыслях своих восполь зоваться своим человеческим правом? Если поверить прони цательности Ромена Роллана, записавшего: «У старого медве дя в губе кольцо» 4, то остается только глубоко сожалеть, что прозрения и ослепления великих людей, имея коварную осо бенность чередоваться в каком угодно порядке, обходятся очень дорого истории, культуре, человеку. Воистину: падение доброго – самое злое падение. 1 «Вопросы литературы», 1989, № 5, с. 183. 2 Горький М. Полн. собр. соч. в 30-ти т., т. 27. М., 1953, с. 466. 3 Там же, с. 430. 4 «Вопросы литературы», 1989, № 5, с. 183.

Глава 5 Рыцари совести

Когда из пламени народных мятежей Взвивается кровавый стяг с девизом: «Свобода, братство, равенство иль смерть» – Его древко зажато в кулаке Твоем, первоубийца Каин. М. Волошин «Привычный масштаб, по которому часто судят и рядят о «Бесах», есть политическая расценка политических тенденций этого романа, – писал в 1914 году С. Н. Булгаков. – Одни ценят в нем глубокое и правдивое изображение русской ре волюции, прямое пророчествование о ней, удивительно пред восхитившее многие и многие черты подлинной, через четверть века пришедшей русской революции (речь идет, естественно, о революции 1905–1907 годов. – Л. С.); другие ненавидят «Бесы» как политический пасквиль на эту же революцию, тен денциозный и вредный…» 1 Однако если уж говорить о масшта бах, по которым должны быть расценены «Бесы», есть смысл обратиться непосредственно к Достоевскому: истинный мас штаб романа был задан в свое время им самим. «Это – почти исторический этюд, – писал он в феврале 1873 года, обращаясь к наследнику престола А. А. Романову, будущему Алек сандру III, и посылая ему отдельное издание «Бесов», – которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как нечаевское преступ ление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случай ность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списан ных событий, ни списанных лиц» (29, кн. I, с. 260). Универсальность явления, помноженная на его внутреннее уродство и огромную разрушительную силу, – этим масштабом и предлагал Достоевский оценивать роман «Бесы» с точки зрения его идейной, философской и политической направлен ности. Что же касается доминанты, которую выделял Достоев ский в нечаевском движении, то она совершенно отчетливо и 1 Булгаков С. Русская трагедия. – «Русская мысль», 1914, кн. IV, с. 2.

382

не один раз была выражена в тех программах, какие писатель составлял, работая над романом. «О том, чего хотел Нечаев» – так называется одна из под готовительных программ, содержащая тринадцать пунктов. Напомним только два последних: «Все начнут истреблять друг друга, предания не уцелеют. Капиталы и состояния лопнут, и потом, с обезумевшим после года бунта населением, разом ввести социальную республику, коммунизм и социализм… Если же не согласятся – опять резать их будут, и тем лучше. Принцип же Нечаева, новое слово его в том, чтоб возбудить наконец бунт, но чтоб был действительный, и чем более смуты и беспорядка, крови и провала, огня и разрушения преданий – тем лучше… Нечаев не социалист, но бунтовщик, в идеале его бунт и разрушение, а там «что бы ни было» – на основании социального принципа, что что бы ни было, а все лучше на стоящего и что пора дело делать, а не проповедовать» (11, 278–279). Обращаться к опыту Достоевского в эпоху потрясений и революций стало общим местом (в хорошем, благородном смысле этого понятия) не только для русских мыслителей начала века, которые сделали в этом плане колоссально много, но и для русских художников слова. Идеи и образы Достоев ского явились тем могучим духовным противовесом, тем нрав ственным щитом, которые помогли выстоять рыцарям совести в моменты торжества тотального зла. ПУТЯМИ КАИНА Поддалась лихому подговору, Отдалась разбойнику и вору, Подожгла посады и хлеба, Разорила древнее жилище, И пошла поруганной и нищей, И рабой последнего раба. Так писал в стихотворении «Святая Русь» через несколько дней после Октябрьского переворота один из самых мужест венных и честных летописцев революции Максимилиан Воло шин. Вернувшись весной 1917 года в свой коктебельский дом и уже больше никогда не покидая его, Волошин принял на себя все те испытания, которые предстояло перенести стране. «Ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую, и все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой, – писал он в автобиографии (1925). – Стих оста-

383

ется для меня единственной возможностью выражения мыслей о свершившемся, но в 1917 году я не смог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Ок тября» 1. Дар речи стал даром сострадания: Волошин, ощущая себя в центре революционного циклона, бесстрашно отказался от соучастия в схватке и от сотрудничества с какой бы то ни было стороной; его задача – с максимальной откровенностью, ве ликодушно и милосердно запечатлеть те муки и пытки, кото рые переживает Россия в огне революции и гражданской вой ны. «Не будучи ни с одной из борющихся сторон, я в то же время живу только Россией и в ней совершающимся» 2 – такой была его позиция в братоубийственной борьбе – «русской усобице». И в то же время, не обвиняя никого конкретно, не ища точного политического адреса, поэт отчетливо видит общую русскую вину – за то, что случилось: С Россией кончено… На последях Ее мы прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали на грязных площадях, Распродали на улицах: не надо ль Кому земли, республик, да свобод, Гражданских прав? И родину народ Сам выволок на гноище, как падаль… (23 ноября 1917) В традиционной советской критике (соцреалистической) принято – по отношению к Волошину – произносить такие казенно-обтекаемые формулировки, как: «неверные оценки происходящего», «отсутствие классовых критериев», «ложные трактовки ряда событий современности», «революции он не понял»… Однако суть дела состояла как раз в том, что революцию Максимилиан Волошин понял – не так, конечно, как это хотелось революционным вождям, но так, как это велела ему совесть русского писателя. Волошин, вслед за своими учите лями в литературе, отказался принять и оправдать насилие, кровопролитие, предельное понижение цены на человеческую жизнь. 10 декабря 1917 года им было написано стихотворение с символическим названием «Трихины» и с эпиграфом из Достоевского – «Появились новые трихины…» 3: 1 Волошин М. Избранные стихотворения. М., 1988, с. 18. 2 Там же. с. 19. 3 См. сон Раскольникова: «Ему грезилось в болезни, будто весь мир осуж ден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве,

384

Исполнилось пророчество: трихины В тела и дух вселяются людей, И каждый мнит, что нет его правей. Ремесла, земледелие, машины Оставлены. Народы, племена Безумствуют, кричат, идут полками, Но армии себя терзают сами, Казнят и жгут – мор, голод и война. Ваятель душ, воззвавший к жизни племя Страстных глубин, провидел наше время. Пророчественною тоской объят Ты говорил томимым нашей жаждой, Что мир спасется красотой, что каждый За всех во всем пред всеми виноват. «Ваятель душ», Достоевский, который провидел российское безумие и беснование, дал Волошину ключ к особому худож ническому и историософскому пониманию событий. «…Надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, ка кой еще мир не видал… Все подымется», – грозит бес-политик. «Петр Верховенский… задался мыслию, что я мог бы сыграть для них роль Стеньки Разина «по необыкновенной способ ности к преступлению», – говорит в «Бесах» Ставрогин. «Мы, знаете, сядем в ладью, веселки кленовые, паруса шелковые, на корме сидит красна девица, свет Лизавета Николаевна…» – рисует картину смуты Петр Верховенский. Именно в ракурсе российской смуты воспринял и попы тался объяснить революцию Максимилиан Волошин. «Без домная, гулящая, хмельная, во Христе юродивая Русь» пошла «исконным российским путем: Но тебе сыздетства были любы – По лесам глубоких скитов срубы, По степям кочевья без дорог, Вольные раздолья да вериги, Самозванцы, воры да расстриги, Соловьиный посвист да острог. («Святая Русь», 19 ноября 1917) идущей из глубины Азии на Европу. Все должны были погибнуть, кроме неко торых, весьма немногих, избранных. Появились какие-то новые трихины, су щества микроскопические, вселяющиеся в тела людей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали… Не знали, кого и как судить, не могли согласиться, что считать злом, что добром. Не знали, кого обвинять, кого оправдывать. Люди убивали друг друга в какой-то бессмыслен ной злобе…» 13 Л. Сараскина

385

19 декабря 1917 года Волошин пишет стихотворение «Dmetrius – imperator» – о лихой године бед, о лихолетье самозванщины. Тема самозванства – важнейшая, коренная тема революции, считал Волошин. И героями его стихов ста новятся самые знаменитые, самые кровавые русские самозван цы («Стенькин суд», 22 декабря 1917), вернувшиеся в Россию в предначертанный срок – через триста лет после казни в 1613 году малолетнего сына первого русского самозванца Лжедмитрия I и Марины Мнишек. Отряд самозванцев при ходит в Россию для мести и расправы: И как вынес я муку кровавую, Да не выдал казацкую Русь, Так за то на расправу на правую Сам судьей на Москву ворочусь. Рассужу, развяжу – не помилую – Кто хлопы, кто попы, кто паны…. Так узнаете: как пред могилою, Так пред Стенькой все люди равны. Тема и тень народной расправы («Народной расправы»!) обретает отчетливые очертания и точное имя; самозваная власть, прикидывающаяся современными и злободневно– политическими формами, спешит справить тризну: И за мною не токмо что драная Голытьба, а казной расшибусь – Вся великая, темная, пьяная, Окаянная двинется Русь. Мы устроим в стране благолепье вам, – Как, восставши из мертвых с мечом, – Три угодника – с Гришкой Отрепьевым, Да с Емелькой придем Пугачом. Сопровождая эти стихи письмом, Волошин писал адресату (25 декабря 1917 года): «Посылаю Вам новое стихотворение о Стеньке Разине. Тема ультра-современная. Мне хотелось Свя той Руси противопоставить Русь грешную и окаянную. Сей час начинается настоящий Стенькин Суд. Самозванчество, разбойничество… вот ос новные элементы всякой русской смуты. Не думайте, что слова Стеньки в стихах об равенстве – это натяжка на современность: это точные его слова из «Пре лестных писем» 1. Делая такой вывод о корнях русской революции – с явным креном в историю и фольклор, Волошин отнюдь не смущался 1 Волошин М. Избранные стихотворения. М., 1988, с. 358.

386

тем обстоятельством, что самозванцы его времени пользуются европейской демократической терминологией и имеют вполне цивилизованный, адекватный эпохе облик. Наоборот: поэт помнил, как в сознании толкача смуты Петра Верховенского совмещаются смуты, легенды и пожары с центральными коми тетами, их бесчисленными разветвлениями, ревизорами и чле нами Internationale. «Бесы земных разрух клубятся смерчем огромным» – к такому образу революции, которая, по Волошину, и возмездие, и повторение старых, пройденных исторических дорог, и новая надежда, поэт пришел не без влияния российских провидцев. «Надрыв и смута наших дней» Достоевский помог, по признанию Волошина, понять и другую истину: бес разрухи, бес смуты, бес междоусобной войны овладел в одинаковой сте пени и «теми» и «этими» – в этом-то весь ужас, и вся трагедия, и вся печаль: Одни возносят на плакатах Свой бред о буржуазном зле, О светлых пролетариатах, Мещанском рае на земле… В других весь цвет, вся гниль империй, Все золото, весь тлен идей, Блеск всех великих фетишей И всех научных суеверий. Одни идут освобождать Москву и вновь сковать Россию, Другие, разнуздав стихию, Хотят весь мир пересоздать. И вот главное, отчетливо «достоевское»: И там и здесь между рядами Звучит один и тот же глас: «Кто не за нас – тот против нас. Нет безразличных; правда с нами». В этом стихотворении, озаглавленном «Гражданская вой на» (22 ноября 1919), Максимилиан Волошин сформули ровал свою человеческую, гражданскую, общественную по зицию: А я стою один меж них В ревущем пламени и дыме. И всеми силами своими Молюсь за тех и за других. 13*

387

Борьба с террором независимо от его окраски» стала единственно приемлемой для поэта формой участия в об щественной жизни – формой протеста против любого наси лия. «Это ставит меня в годы (1919–1923), – писал Волошин в автобиографии, – лицом к лицу со всеми ликами и личинами русской усобицы и дает мне обширнейший и драгоценнейший опыт. Из самых глубоких кругов преисподней Террора и Голода я вынес веру в человека…» 1 Спустя несколько лет, в 1926 году, М. Волошин повторил и подтвердил свой сознательный выбор. В знаменитом и про граммном стихотворении «Дом поэта» он писал: В недавние трагические годы… Усобица, и голод, и война, Крестя мечом и пламенем народы, Весь древний Ужас подняла со дна. В те дни мой дом – слепой и запустелый – Хранил права убежища, как храм, И растворялся только беглецам, Скрывавшимся от петли и расстрела. И красный вождь, и белый офицер – Фанатики непримиримых вер – Искали здесь, под кровлею поэта, Убежища, защиты и совета. Я ж делал все, чтоб братьям помешать Себя губить, друг друга истреблять, И сам читал – в одном столбце с другими – В кровавых списках собственное имя. «Нет необходимости объяснять, – утверждал поэт С. На ровчатов в 1977 году в предисловии к сборнику стихов М. Во лошина, – что ничему помешать Волошин не мог. Ожесточен ная классовая борьба, вылившаяся в формы гражданской войны, опрокидывала «общечеловеческие» схемы, превращала в мираж абстрактный гуманизм, определявший сознание и вла девший сердцем поэта. Миротворчество Волошина в России, расколотой надвое, не имело никакой почвы. Белый офицер тоже верил в Россию, но она не совмещалась с Россией крас ного комиссара. Заводчик Путилов и рабочий Путиловского завода не хотели, да и не могли найти общий язык». Конечно, стать на дороге гражданской войны и остановить ее Волошин не мог. И, наверное, не смог бы никто. Но странно: за привычной шелухой слов, взятых Наровчатовым в кавычки, как бы пропадают, теряются те, вовсе не абстрактные, а кон кретные жизни, которые спас Волошин. Сердцем поэта владели 1 Волошин М. Избранные стихотворения. М., 1988, с. 21. 2 См.: Волошин Максимилиан. Стихотворения. Л., 1977, с. 36.