Текст книги "Бесы: Роман-предупреждение"

Автор книги: Людмила Сараскина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

265

своих и чужих тайн, они с необыкновенной легкостью втяги ваются во всевозможные интриги, обманы и преступления. Подпольная деятельность приобретает профессиональный ха рактер, полулегальное существование порождает манию «чу жого статуса». Человек выдает себя не за того, кто он есть, и стремится к несвойственной для него роли; участвуя в собы тиях, которые имеют второй, изнаночный смысл, он присваи вает не принадлежащую ему власть. ВЛАСТЬ «В ЗАКОНЕ»: ХОЗЯЕВА ГУБЕРНИИ Роман начинается с момента, когда в губернии только что поменялась законная власть и, вместо доброго, мягкого Ивана Осиповича, губернаторство приняли Андрей Антонович и Юлия Михайловна Лембке. Процесс замены городской власти омра чен отягчающими обстоятельствами: прежнего губернатора «сменили, и даже с неприятностями», а новому начальству, обнаружившему значительные злоупотребления и упущения со стороны предшественника 1, приходится принимать срочные меры. «Срочные меры», или административный восторг ново– выпеченного и новопоставленного начальника, сразу обнажают ординарную схему: Лембке начинает правление с дискредита ции прежних порядков, обещая, что «подобного более не бу дет», а свита губернатора верноподданнически стремится вы теснить из «высших сфер» влиятельную фаворитку старой власти Варвару Петровну Ставрогину. Вместе с тем выясняется, что люди, завладевшие властью, получили ее абсолютно случайно – как бы дуриком. Лембке – это «один из тех начинающих в сорок лет администраторов, ко торые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством». Не жданно-негаданно свалившееся на Лембке бремя власти за стает его врасплох: с некоторым ужасом ощущает он полную неспособность и неготовность к осуществлению своей миссии. Будучи человеком отнюдь не губернаторских масштабов и ам биций, а, по собственному признанию, «очень скромным», Лем бке вполне бы удовольствовался «каким-нибудь самостоятель– 1 «Прежний мягкий губернатор наш оставил управление не совсем в по рядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; все лето свирепствовали по городам и селам пожары, а в народе все сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах. Гра бительство возросло вдвое против прежних размеров».

266

ным казенным местечком, с зависящим от его распоряжении приемом казенных дров, или чем-нибудь сладеньким в этом ро де, и так бы на всю жизнь». Женившись же на честолюбивой Юлии Михайловне, скромный и аккуратный фон Лембке «по чувствовал, что и он может быть самолюбивым»: так начинает ся его вхождение в новую роль. Становление и самоутверждение Лембке в качестве губер натора проходит в несколько этапов. Старательно готовя супруга к выполнению высоких обязан ностей, Юлия Михайловна первым делом стремится обнару жить исходную точку, от которой должна начаться линия его карьеры, точно взвесить все плюсы и минусы. Лембке «умел войти и показаться, умел глубокомысленно выслушать и про молчать, схватил несколько весьма приличных осанок, даже мог сказать речь, даже имел некоторые обрывки и кончики мыслей, схватил лоск новейшего необходимого либерализ ма» – все это было безусловно плюсом. Но то, что он был «как– то уж очень мало восприимчив и, после долгого, вечного иска ния карьеры, решительно начинал ощущать потребность по коя», – являлось столь же безусловным минусом. И тем не менее ореол крупного чина, мираж большой власти оказывают даже и на робкого, испуганного Лембке воздейст вие магнетическое; место хозяина губернии, обладая неотра зимым обаянием, очень скоро освобождает его обладателя от каких бы то ни было комплексов. Так, фон Лембке «догадался, с своим чиновничьим тактом, что собственно губернаторства пугаться ему нечего», и с этого момента власть в лице губерна тора, по сути своей случайная, выморочная и по-своему само званая, начинает притворяться законной, естественной и при званной. Самозванец, севший на трон губернии, придумывает образ правления, нацеленный исключительно на воспроизводство самовластия. Имитация деятельности становится ключом к тому спектаклю, который разыгрывает власть-оборотень. «Знаете ли, что я, «хозяин губернии», – провозглашает Лембке свою программу, – …по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны, могу так же верно ска зать, что мне здесь нечего делать. Вся тайна в том, что тут все зависит от взглядов правительства». Механизмы функциониро вания губернаторской власти, пусть и случайной, но намертво вцепившейся в шальное кресло, обнажены Лембке с предель ным и каким-то неустрашимым цинизмом: суть дела в обяза тельной нейтрализации любых усилий сверху, в железных пра вилах контригры. «Пусть правительство основывает там хоть

267

республику, но там из политики или для усмирения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что респуб лику: все, что хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов… Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activite devorante (то есть бешеную актив ность. – Л. С.), и я даю activite devorante». Философия власти, изложенная Лембке в форме почти бре да («Андрей Антонович вошел даже в пафос»), заслуживает тем не менее самого пристального внимания. Во-первых, она, эта философия, предусматривает предель ную концентрацию власти на самом верху. Лембке ни на миг не ставит под сомнение право верховной государственной влас ти на любое решение, принятое без обсуждений и с кем бы то ни было по каким угодно соображениям. Произвол и автократическая деспотия верхов – крае угольный камень концепции Лембке. Во-вторых, допуская гла венство верховной власти, которая может иметь разные виды, даже и диаметрально противоположные, новоиспеченный гу бернатор рассуждает жестко и определенно: придумывайте сверху все, что хотите, но дайте нам при этом полную власть на местах, и мы вас поддержим во всех ваших начинаниях. Пока зательно, что саботаж нововведений становится естественным следствием губернской политики, занимающей позицию «чего изволите» по отношению к верху и позицию «что хочу, то и бу дет» по отношению к низу. В этом смысле Лембке допускает даже и республику («ну там из политики или для усмирения страстей»): при условии сильной, бесконтрольной, циничной и узурпаторской власти на местах судьба такой республики за ранее предрешена. Идет как бы двойная игра с ориентиром на «верх»: при пол ном подчинении, полном послушании и полном верноподдан ничестве полное же и бездействие; и самое поразительное, что верхи такую структуру прекрасно понимают и с благодарно стью принимают. Любая деятельность – общественная, поли тическая, социальная – лишается в этом случае всякого смыс ла, ведь торжествующий цинизм в отношении целей власти, господствующий в «начальственном государстве», не допускает никакого гражданского общества, никакой социальной жизни. Все институты власти приобретают откровенно бутафорский характер, когда всякое преобразование фиктивно, всякий закон двусмыслен, всякое право иллюзорно. Имитация институтов власти – ударный пункт программы губернатора Лембке: «Ви дите, надо, чтобы все эти учреждения – земские ли, судебные

268

ли – жили, так сказать, двойственною жизнью, то есть надоб но, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с дру гой стороны, надо, чтоб их и не было. Все судя по взгляду пра вительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажут ся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо. Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет». Власть, которая признает законом только саму себя и стре мится к самореализации, становится единственной и реальной ценностью манипуляционного и имитаторского способа прав ления. Образ беспринципной, безыдейной, деспотической власти губернаторов, опутывающей Россию и цинично парализующей всякое политическое преобразование, предложенное сверху и требуемое снизу, приобретает в декларациях Лембке черты мрачной социальной карикатуры. Однако при всей очевидной абсурдности картина власти, изображенная градоначальником, обнаруживает реально укорененные в действительности и весь ма опасные тенденции. Привычное стремление к имитации и маскараду власти, к бутафории и фикции в институтах управления имеет в своей ос нове одну серьезную причину. Неистребимое и всеобщее сомне ние в законности законной власти порождает злоупотребле ние силой со стороны власти, не имеющей никакой другой идеи, кроме себя самой. Власть случайных людей, доставшаяся им путем интриг и мошенничеств, стремится узаконить себя лю быми средствами, поэтому произвол со стороны аппарата влас ти выступает как самозащитный способ удерживать недове рие и сомнение в допустимых пределах. Но еще важнее другое. Власть, запятнанная самозванством и своеволием, неминуемо порождает, плодит новых самозванцев-претендентов; эскала ция самозванства приводит к эскалации произвола. С первых дней правления губернатора Лембке в его доме зреет покушение на власть. Конкурентом Андрея Антоновича становится его супруга Юлия Михайловна. «Идея за идеей за мелькали теперь в ее честолюбивом и несколько раздраженном уме. Она питала замыслы, она решительно хотела управлять гу бернией, мечтала быть сейчас же окруженною, выбрала направ ление». И власть, лишенная политической идеи, капитулирует под напором «замыслов, идей и направлений». В результате невидимого и негласного дворцового переворота бразды прав ления переходят – разумеется, незаконно – к Юлии Михай-

269

ловне, «первой даме» губернии. Поразителен эффект такого переворота: Лембке, который «редко ей возражал и большею частию совершенно повиновался», «не только все подписывал, но даже и не обсуждал вопроса о мере участия своей супруги в исполнении его собственных обязанностей», позволяет вер шиться произволу и беззаконию в масштабах значительно больших, чем допустил бы он сам. Передача власти сопровож дается безудержем злоупотреблений; так, по настоянию Юлии Михайловны, «были, например, проведены две или три меры, чрезвычайно рискованные и чуть ли не противозаконные, в ви дах усиления губернаторской власти. Было сделано несколько зловещих потворств с той же целию; люди, например, достой ные суда и Сибири, единственно по ее настоянию были пред ставлены к награде. На некоторые жалобы и запросы положено было систематически не отвечать» 1. Однако разгул беззакония незамедлительно мстит тому, кто его допустил, и очень скоро Юлия Михайловна, так же как и ее супруг, делается мученицей власти. Самозванно присвоив высо кие полномочия («она вдруг, с переменой судьбы, почувствова ла себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною»), Юлия Михайловна становится лакомой добы чей толпящегося у ее «трона» целого отряда новых претенден– тов-самозванцев. «Бедняжка разом очутилась игралищем са мых различных влияний… Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее гу бернаторства». На арене власти разыгрывается классический спектакль – самозваный претендент примеряет маски, пытаясь утвердить себя в новой роли: «И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей нравилось и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление губернаторской влас ти, и демократический элемент, и новые учреждения, и поря док, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи. Она мечтала дать счастье и прими рить непримиримое, вернее же соединить всех и все в обожа нии собственной ее особы». Борьба за власть и влияние ставит «супругов губернаторов» в положение равнозначных соперни– 1 Хроникер предает огласке лишь незначительную часть имевших место злоупотреблений: «Мне не стать, да и не сумею я, рассказывать об иных вещах. Об административных ошибках рассуждать тоже не мое дело, да и всю эту административную сторону я устраняю совсем… Многое обнаружится назна ченным теперь в нашу губернию следствием, стоит только немножко по дождать».

270

ков («мы… как бы два отвлеченные существа на воздушном ша ре»), и здесь, в сфере власти, соперничество не знает пощады и жалости: здесь каждый за себя и против другого. Конфликт в семействе губернатора Лембке превращается в драму двоевластия 1, оба героя которой, будучи по литически несостоятельными и у руля власти случайными, в пылу конкурентной борьбы в кратчайший срок доводят вве ренную им губернию до катастрофы. Законная, но по сути своей случайная и самозваная власть губернаторов-наместни– ков, чинящая беззакония и произвол, чревата потрясениями и смутами. ПРИЗРАКИ СМУТЫ «В чем состояло наше смутное время и от чего к чему был у нас переход – я не знаю, да и никто, я думаю, не знает…» – сетует Хроникер. И тем не менее образ смуты в «Бесах» имеет вполне ясные очертания. Смута как общественная реакция на незаконность законной власти плодит новых самозванцев, прельщает их соблазном легкодоступного и как бы вакантного губернского трона. Впрочем, это – черта универсальная: «В смутное время колебания или перехода всегда и везде появляются разные людишки… Во всякое переходное время подымается эта сволочь, которая есть в каждом обществе, и уже не только безо всякой цели, но даже не имея и признака мысли, а лишь выражая собою изо всех сил беспокойство и не терпение». Но вот черта специфическая: «Правда, было у нас нечто и весьма посерьезнее одной лишь жажды скандала: было всеобщее раздражение, что-то неутолимо злобное; казалось, всем все надоело ужасно. Воцарился какой-то всеобщий сбив чивый цинизм, цинизм через силу, как бы с натуги». Символично, что именно представители законной власти, то есть губернаторская чета, усыновляют всю эту «нетерпели вую сволочь», открывают двери «дряннейшим людишкам», дают приют бесовскому самозванству, всплывшему на волне смутного времени перемен. Анализ взаимоотношений «хозяев губернии» и представите лей «циничного племени» дает убедительную картину сращения власти «в законе» с преступным миром. Суть этих взаимоотно шений можно назвать идейной коррупцией: обе стороны корыстно нуждаются друг в друге как в выигрышном 1 «Два центра существовать не могут, – негодует Лембке, – а вы их устроили два – один у меня, а другой у себя в будуаре… но я того не позволю, не позволю!! В службе, как и в супружестве, один центр, а два невозможны…»

271

средстве для достижения своих политических целей. «Мы так же служим общему делу, как и вы, – утверждает губернатор Лембке. – Мы только сдерживаем то, что вы расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогресси руйте, даже расшатывайте, то есть все старое, подлежащее переделке; но мы вас, когда надо, и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о при личном виде. Проникнитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы». Однако выгоды политического симбиоза, как бы ни декла рировал их Лембке, начисто лишены «высшего смысла», то есть некоей государственной стратегии или дипломатической так тики. Виды губернаторской четы на «молодежь» связаны исключительно с соображениями честолюбия и служебного тщеславия. Жертвуя своими истинными убеждениями, Лембке вынужден (для успеха затеянной им политической игры) притворяться либералом1. Любопытный разговор происходит между Лембке и Пет ром Верховенским. «С невинною целию обезоружить его (Петрушу. – Л. С.) либерализмом, он (Лембке. – Л. С.) пока зал ему свою собственную интимную коллекцию всевозможных прокламаций, русских и из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят девятого года, не то что как любитель, а просто из полезного любопытства». Эту «невинную цель» Петр Степанович легко угадывает и резко обостряет тему, предла гая Лембке разделить пафос прокламаций. И когда тот, про должая играть в либеральную лояльность, «совершенно согла шается» и с разрушительными идеями листовок, Петруша ло вит его за руку: «Так какой же вы после этого чиновник прави тельства, если сами согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу ставите только в сроке?» И тем не менее чиновник правительства с признательностью принимает все услуги столь радикального молодого человека из «нового поколения», ничуть не брезгуя их сомнительной подоплекой. Еще более внушительно выглядит «молодежная» програм– 1 «Флибустьеры… бунтовщики… розог!» – так отреагировал Лембке на толпу шпигулинских рабочих перед губернаторским домом. Розги, явившиеся «как-то уж слишком поспешно», и были знаком истинных убеждений губерна тора, одобренных местными консерваторами. «Так-то бы и сначала, – говори ли сановники. – А то приедут филантропами, а кончат все тем же, не замечая, что оно для самой филантропии необходимо».

272

ма соправительницы – Юлии Михайловны Лембке: «Петр Степанович… нравился ей и по другой причине, самой дико винной и самой характерно рисующей бедную даму: она все надеялась, что он укажет ей целый государственный заговор!.. Открытие заговора, благодарность из Пе тербурга, карьера впереди, воздействие «лаской» на молодежь для удержания ее на краю… Она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в ви дах высшей справедливости, и даже, может быть, история и весь русский либерализм благословят ее имя; а заговор все– таки будет открыт. Все выгоды разом». Ставка на либерализм, когда он является не целью, а ко варным, корыстным и временным средством нечестной поли тики, оборачивается крупным поражением всей политической игры. Крах губернаторской карьеры Лембке, наступивший в кратчайшие (уже через три месяца после начала правления) сроки, означал обреченность «верхних бесов», нежизнеспо собность политического симбиоза мимикрирующей под маской либерализма законной власти с «циничным племенем» заго ворщиков. Политическими авантюристами оказываются изна чально обе «партии» – и партия правителей, и партия заго ворщиков, и обе несут моральную ответственность за проис шедшую катастрофу. Более того, вина «верхов» за «всеобщий сбивчивый цинизм» неизмеримо серьезней, ибо атмосферу общественного сканда ла и раздражения стремятся выгодно использовать и они, по пустительствуя и злорадствуя; как сказано об этом в романе – «дряннейшие людишки получили вдруг перевес, стали громко критиковать все священное, тогда как прежде и рта не смели раскрыть, а первейшие люди, до тех пор так благополучно дер жавшие верх, стали вдруг их слушать, а сами молчать; а иные так позорнейшим образом подхихикивать». Бесы смутного времени, таким образом, не изобретают, а лишь заимствуют у «законной власти» политические способы и методы, усваивая и притворство, и корысть, и манипулятор– ство, и игру в либерализм. Сотрудничество бесов «верхних» и «нижних», равно как и статус Петруши Верховенского в доме губернатора («совер шенно свой человек»), имеет в романе глубоко символический смысл. Приют, который нашел Петр Степанович в гостиных губернаторской четы, должен быть оплачен – и обе стороны в самом начале знают, что они ждут друг от друга. Приближая Петра Степановича к своему дому, оба Лембке рассчиты вают на него как на провокатора, который раскроет

273

им заговор. Именно для этой цели Петра Степановича и приру чают, и покровительствуют ему, надеясь использовать его дву смысленное прошлое: «Бывший революционер явился в любез ном отечестве не только без всякого беспокойства, но чуть ли не с поощрениями… по слухам, Петр Степанович будто бы где-то принес покаяние и получил отпущение, назвав несколь ко прочих имен, и таким образом, может, и успел уже заслу жить вину, обещая и впредь быть полезным отечеству». Беспринципная власть, поощряя доносчиков, культивируя провокаторов, развязывает им руки; так, Петр Степанович пе реиграл Юлию Михайловну «лишь тем, что поддакивал ей изо всех сил с самого начала в ее мечтах влиять на общество и на министерство, вошел в ее планы, сам сочинял их ей, действовал грубейшею лестью, опутал ее с головы до ног и стал ей необхо дим, как воздух». «Фанатически преданный» Петр Степано вич максимально использует все выгоды своего фаворитства, раскачивая «город Глупов» в стороны безобразных историй, нестерпимых шалостей, грязных случаев, возмутительных про исшествий и вводя в моду «развязные понятия». Именно под крылом Юлии Михайловны происходит «беспорядок умов», в ее салоне процветает нахальство и бесстыдство, в ее гостиной «не церемонятся с развлечениями» 1. Обласканный и пригретый властями доносчик и провокатор Петр Верховенский формально совершает акт доноса: именно от него Лембке узнает о кучке заговорщиков во главе с Шато– вым. Петруша идет даже и дальше – он раскрывает Лембке всю заграничную сеть тайных обществ и ее здешних эмисса ров, называя связи и явки, квартиры (дом Филиппова) и гото вящиеся акции. Он много обещает, он гарантирует блестящий результат в деле ликвидации «кучки», он все берет на себя. Он заигрывает с Лембке, льстит его самолюбию, требует призна ния своих заслуг, объясняет благородство и вынужденность предательства. Просит он лишь одного: шесть дней. «Не шеве лите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошеве лите раньше – гнездо разлетится… обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Анто нович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять – в десять. Я сам за ними слежу, от себя-с» 2. 1 Здесь важны показания Хроникера: «Если бы не самомнение и често любие Юлии Михайловны, то, пожалуй, и не было бы всего того, что успели натворить у нас эти дурные людишки. Тут она во многом ответственна!» 2 Еще в 1914 году С. Н. Булгаков задумывался о духовном диагнозе той группы интеллигенции, которой принадлежала руководящая роль в русской революции: «Вопрос этот, который за четверть века до революции (речь идет

274

Но только позже поймут и Лембке и его супруга, что доно счик и провокатор так или иначе выйдет из-под контроля, что деятельности, находящейся за пределами морали, невозможно поставить новые рамки, что человек, предавший одну сторону, обязательно предаст и другую. Услуги провокатора стоят до рого, их нельзя контролировать, а особенно нельзя рассчиты вать на его верность. Обведя вокруг пальца свою благодетель ницу, Петр Степанович сначала пугает ее неизвестным сенато ром, назначенным якобы в губернию из Петербурга на смену Лембке, затем шантажирует угрозой сотрудничества, «в случае если б ей вздумалось «говорить». Итак, бесы – политические авантюристы, – борясь с за конной властью, копируют все ее методы и способы, воспроиз водят все ее структуры. Являясь плотью от плоти системы, они в своем противостоянии старой государственности лишь ме няют знаки, и то не все, а некоторые. За вычетом псевдорево люционной фразеологии, единственной серьезной претензией остается борьба за власть, желание заменить собой тех, кто у власти. Собственно говоря, это желание и становится энергией смуты; предельно категорично формулирует свой меморандум главный претендент на власть Петр Верховенский: «Вы при званы обновить дряхлое и завонявшее от застоя дело; имейте всегда это перед глазами для бодрости. Весь ваш шаг пока в том, чтобы все рушилось: и государство и его нравственность… Этого вы не должны конфузиться… Мы организуемся, чтобы захватить направление; что праздно лежит и само на нас рот пялит, того стыдно не взять рукой». Неправедная, эфемерная и неэффективная власть как бы приглашает желающих вступить с ней в легкую борьбу и одер жать над ней быструю победу. Концепция российской власти, трактуемая в мире прокламаций как нечто праздное и вздор ное, имеет весьма широкое хождение. «У нас не за что ухва титься и не на что опереться» – этот тезис становится руково– о революции 1905 года. – Л. С.) с таким изумительным ясновидением поставил Достоевский, можно на язык наших исторических былей перевести так: пред ставляет ли собою Азеф-Верховенский и вообще азефовщина лишь случайное явление в истории революции, болезненный нарост, которого могло и не быть, или же в этом обнаруживается коренная духовная ее болезнь? Речь идет, таким образом, не о политическом содержании революции и не о полицейской стороне провокации, но о духовном ее существе. Страшная проблема Азефа во всем ее огромном значении так и осталась неоцененной в русском сознании, от нее постарались отмахнуться политическим жестом. Между тем Достоевским уже наперед была дана, так сказать, художественная теория Азефа и азефов щины, поставлена ее проблема» (Булгаков С. Русская трагедия. – «Рус ская мысль», кн. IV, 1914, с. 23).

275

дящим; в стране, где все оказывается фикцией, господствуют маски, а не люди – они присваивают себе роли и должности, они имитируют государственную деятельность, они же и вну шают, что с властью церемониться нечего. «Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, – объясняет онемечившийся русский писатель Кармазинов Петру Верхо венскому, – что Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мире, где все что угодно может произойти без малей шего отпору… Святая Русь – страна деревянная, нищая и… опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать. Одно правительство еще хочет сопротивляться, но машет ду биной в темноте и бьет по своим. Тут все обречено и пригово рено. Россия, как она есть, не имеет будущности». По логике рассуждений уже порвавшего с Россией Кар– мазинова, логике в первую очередь самооправдательной и само– обманной, смута и в самом деле кажется чуть ли не единствен но возможным выходом из кризиса власти 1. В таком своем ка честве смута нуждается в искусных толкователях – пропа гандистах и агитаторах. ИДЕОЛОГИЯ СМУТЫ: СКАЗОЧНИКИ И РЕАЛИСТЫ Власть «в законе», равно как и самозванцы, рвущиеся к власти, создает идеологический миф, который должен обосно вать, обеспечить и обставить все властные притязания туманом неопровержимой законности. Но если Лембке для поддержания своего престижа и авто ритета не может придумать ничего лучше, чем идею укрепле ния губернаторской власти любой ценой, в том числе ценой гру бого насилия; если его соперница Юлия Михайловна взамен безыдейной концепции супруга выдвигает программу сотруд ничества салона при губернаторе с «молодежью, стоящей на краю», то платформа их политических оппонентов, этих самых «людей на краю», – уже по определению должна содержать идеи суперрадикальные, альтернативные, революционные. И действительно, образ действий новых претендентов на 1 Именно Кармазинов, «умнейший в России человек», «ума почти госу дарственного», укрепляет в Петруше (которого считает коноводом всего тайно-революционного в целой России, посвященным в секреты русской рево люции и имеющим неоспоримое влияние на молодежь) уверенность в неизбеж ности «смуты великой». Именно ему, Кармазинову, которому надо успеть «выселиться из корабля» до того, как «начнется», Петруша открывает тайну сроков: «К началу будущего мая начнется, а к Покрову все кончится».

276

власть имеет в романе теоретическое обоснование: идеология смуты опирается на ряд обязательных, программных источ ников, различных по жанру и происхождению 1. «На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Что делать?»… – Просвещаешься? – ухмыльнулся Петр Степа нович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие. – Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь». В контексте «Бесов» социальная утопия, обещавшая счастье в виде колонн из алю миния и поющих тружеников на тучных полях, является рево люционной Библией, каноном смуты, ее философской базой и политической платформой. «Их катехизисом» называет Сте пан Трофимович роман-утопию и подчеркивает, что учебник не так и прост – в нем «приемы и аргументы», практика, мо жет быть и умеренная, но все равно опасная. «О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в отчая нии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступле нии. – …Как все это выражено, искажено, исковеркано! – во склицал он, стуча пальцами по книге. – К таким ли выводам мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?» Мечта Степана Трофимовича выйти из уединения и дать последний бой «катехизису» терпит крах именно потому, что главный вывод из книги в глазах ее поклонников носит не дискуссионный характер. «Бесы» как бы фиксируют моменты, когда социальная утопия с прихотливыми фанта зиями и чисто романическими ситуациями обретает статус «учебника жизни» и становится своеобразным указующим перстом для «деятелей движения». Социальная утопия с репутацией догмы – таким представ лен в «Бесах» идейный первоисточник, провоцирующий смуту. Идеологическое своеволие объявляет себя единственным носи телем истины; политическая программа переделки мира «по новому штату» без всяких гарантий своей состоятельности, аморальность деятелей, самозвано присвоивших себе право решать за других, в чем их счастье, – образуют некий изна чальный дефект того теоретического фундамента, который положен в основу социального проектирования 2. 1 Один из персонажей романа, участник сходки у «наших», хромой учи тель резонно отмечает: «…разговоры и суждения о будущем социальном устройстве – почти настоятельная необходимость всех мыслящих современ ных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые мелкие, так сказать кухонные подробности в будущем социальном устройстве». 2 Любопытно ироническое наблюдение поэта Олжаса Сулейменова: «Уче ние Фурье еще в XIX веке получило репутацию наивной утопии, но образные

277

Утопия, принятая на веру, вместо веры и став шая догмой, перестраивает сознание на мифологический лад; процесс канонизации представлений из «утопического на бора», как показано в «Бесах», зашел слишком далеко. Так, взбунтовавшийся против замечания командира подпоручик «замечен был в самых невозможных странностях. Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на подстав ках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешотта и Бюх– нера и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки… Когда его взяли, то в карманах его и в квартире нашли целую пачку самых отчаянных прокламаций». Эпизод знаме нательный: смена предметов культа сопровож дается насилием – неважно, что новой библией ради кально настроенного и материалистически мыслящего чело века оказываются естественнонаучные сочинения. Момент разрушения опостылевших святынь как бы освящается право той новых; праведное насилие как бы санкционируется ново– обретенной истиной. Не случайно, что именно с фигурой взбе сившегося подпоручика связана тема «самых отчаянных про кламаций» – второго по значению идеологического топлива для огня смуты. Лозунги подпольных листовок, распространением которых заняты члены «пятерки», обнаруживают поразительное сход ство с идеями и символикой утопического учения, его социаль но-политической программой. Лишенные флера ученой диалек тики, подметные бумажки с беззастенчивой откровенностью указывают на основное средство к реализации утопии – безудержное насилие. Идеи, инспирированные уто пией и переведенные на язык подпольной агитации, обретают образ устрашающе кровавый. Внешний облик даже самой не винной листовки со стихотворением «Светлая личность» («Еще она с виньеткой, топор сверху нарисован») как бы намеренно однозначно указывает на Чернышевского, автора письма, кото рое за подписью «Русский человек» было помещено в лондон ском «Колоколе» Герцена в номере от 1 марта 1860 года 1. представления о социализме у Фурье и Сталина странным образом совпали. Если почитать книги, посмотреть фильмы и спектакли тех лет (30-х годов. – Л. С.), создается впечатление, что у нас основой экономически-социального проектирования был именно четвертый сон Веры Павловны… Этот текст и тональностью, и стилем очень похож на сценарии наших фильмов о колхозной жизни 30-х – начала 50-х годов, от «Трактористов» и до «Кавалера Золотой Звезды» («Советская культура», 1988, 7 октября). 1 Общество, созданное Нечаевым, – «Народная расправа» – также имело своей эмблемой топор.