Текст книги "Новый американский молитвенник"

Автор книги: Люциус Шепард

– Ты же не хочешь уйти прямо сейчас, мачо, – сказала она и поставила ногу на ступеньку лестницы, ведущей от двери вверх. – Когда все только-только начинается.

Я прижал ее к стене и повторил вопрос.

– Да что с тобой такое, черт возьми? Боишься кого-нибудь, что ли? – И она вывернулась из моей хватки. – Не бойся! В моей комнате тебя никто не тронет. Никто тебя там не найдет.

– Я заплачу тебе… Заплачу прямо сейчас. Но мне надо отсюда выйти.

– Тогда придется сначала вернуться туда, откуда ты пришел. То, что ты тут увидишь, тебе все равно не понравится. Одни крысы да кости, парень. Баррио Сьело.

– А задняя дверь тут есть?

– Я же тебе толкую, парень! Нету! Все несут через переднюю. Еду, напитки… Все!

Я понимал, что она лжет, надеясь подольше продержать меня в клубе и выдоить побольше денег, но подумал, что торговаться у нее в комнате будет сподручнее, и велел ей показывать дорогу. Коридор, который начинался сразу за лестницей, был так узок, что двоим было по нему не пройти, приходилось шагать в затылок друг другу, да к тому же на потолке горели красные лампочки, напоминая фильмы про субмарины времен Второй мировой, где лодка, с трудом увернувшись от глубоководной бомбы, в аварийном состоянии спешит прочь. В коридор выходили дверей сто, не меньше; некоторые были распахнуты, открывая глазу комнатки без окон, размером не больше чулана каждая, где между фанерных стен в потоках льющего с потолка беспощадного света мужчины и женщины разной степени обнаженности занимались пред– или посткоитальными делами: торговались, болтали, прежде чем разойтись, передавали из рук в руки деньги. В одной комнате полностью раздетая толстуха лежала на кровати лицом вниз – такой узкой, что ее и кроватью-то назвать было нельзя, – а клиент, мужчина лет шестидесяти, дальнобойщик, судя по кошельку, намертво пристегнутому цепью к ремню, прицеплял к изголовью ее хвост – настоящий, как у скорпиона, с торчащим из него жалом, светло-коричневый, под стать ее коже, только прозрачный – наручниками, по-видимому специально для этой цели привинченными к стене. Я тут же выбросил эту сцену из головы как совершенно невероятную, но все же испытал истинное облегчение, когда обнаружил, что в комнате Инкарнасьон никаких таких приспособлений нет, там не было вообще ничего, кроме кровати, деревянного стула и телевизора, последние были в каждой комнате, и все включены, чтобы заглушить звуки любовных утех, которые в противном случае проникали бы сквозь фанерные перегородки к соседям, – так что, еще идя по коридору, я слышал обрывки попсовых мелодий, реплики из сериалов, вопли футбольных комментаторов, голоса ведущих политических программ, викторины и светские сплетни, короче, весь существующий репертуар развлечений. Стоявшая повсюду затхлая вонь низменного желания наводила на мысль скорее о невыразимой скорби, чем о коммерции, и тоже была частью меблировки.

Инкарнасьон уже хотела включить телевизор, когда я сказал ей, что мы не будем шуметь, но она все равно нажала на кнопку и приглушила звук, а потом начала снимать платье. Когда я предупредил ее, что и это, возможно, не понадобится, она ответила:

– Расслабься! Или ты, может, передумал, а?

Она стянула платье через голову, свернула его, пошарила под кроватью и вытащила оттуда хозяйственную сумку с розовой юбкой внутри. Я сразу понял, почему лицо Инкарнасьон показалось мне таким знакомым, – она была той девушкой с макиладоры, за чьей спиной я спрятался, входя в клуб. Подрабатывает тут, чтобы хватило на жизнь. Тем временем она взяла свои груди в ладони, по одной в каждую, и приподняла их, сначала одну, потом другую, точно сравнивая их вес, а сама улыбнулась мне. На ней были детские, небесно-голубого цвета трусики с желтым цветочком как раз над тем самым местом. Ее полнота была еще не сошедшим детским жирком. Вряд ли ей было больше шестнадцати.

Я выудил из бумажника две купюры по сто долларов каждая и показал ей.

– Где черный ход?

Она нахмурилась, брови сошлись у переносицы, напомаженные губы надулись.

– Ты что, не слышал, что я сказала? Нет здесь никакого черного хода!

Я добавил еще сотню.

– Хорошо, я тебе совру, если ты этого хочешь, – сказала она. – Потому что мне нужны эти деньги. Но черного хода здесь все равно нет.

– Что это, черт возьми, за место такое, где даже черного хода и то нет?

На этот вопрос она ответить затруднялась.

– Коридор, – сказал я. – Есть в конце него какая-нибудь лестница?

– Да, но она закрыта, понимаешь? Туда никому нельзя ходить.

Я пронзил ее обвиняющим взглядом.

Она пожала плечами:

– Ничего не поделаешь. Почему так, я не знаю.

С тех самых пор, как я покинул «Альвину», мое состояние все время колебалось между страхом и наркотическим отупением, но теперь меня охватила настоящая паника. Я не знал наверняка, был тот человек, которого я видел на танцплощадке, Брауэром или нет, ведь за минуту до этого я видел там же пантеру, кабана и мертвеца, но он так и стоял у меня перед глазами. Я сам загнал себя в тупик, и если Брауэр на самом деле в клубе, то он досконально обыщет каждый уголок. Я тяжело опустился на кровать, мысли разбегались. Инкарнасьон, решив, что я созрел для любви, попыталась положить мою ладонь себе на грудь, но я оттолкнул ее. Потом похлопал себя по карманам, надеясь, что где-то у меня есть швейцарский ножик. Но нашел лишь шариковую ручку во внутреннем кармане куртки. Я и представить себе не мог, на что она может сгодиться.

Паника то ли схлынула, то ли химикаты в очередной раз ее подавили, и я услышал по телевизору знакомый голос. Наш президент толкал речь. После каждой второй фразы камера делала наезд на аудиторию – бурно аплодировавшие мужчины во фраках и женщины в бальных платьях сидели за столиками, покрытыми белыми скатертями, уставленными сверкающими серебряными приборами и бутылками с вином, – потом возвращалась к президенту, а тот ухмылялся, точно двенадцатилетний мальчишка, радующийся шутке, которую только что отмочил; и тут я подумал: а интересно, можно ли при помощи нового стиля влиять на политику, и если да, то с чего начинать: с перевыборов какой-нибудь Мэри Джо Гранди в городской совет или сразу с президента? – это, в свою очередь, навело меня на мысль о ручке в моем кармане и передряге, в которую я попал, и я решил хотя и с явным опозданием, но все же взяться за молитву, которая убережет меня от Брауэра.

Писать, кроме сотенных купюр, было не на чем, зато их у меня было целых восемь; Инкарнасьон, стоило мне взяться за дело, принялась бурно возражать, но я успокоил ее, сказав, что на ценность денег это никак не повлияет.

– А что ты пишешь? – спросила она.

– Молитву.

Из почтения к моему благочестию, не иначе, она уселась со мной рядом, сложила ладони и склонила голову, не мешая мне продолжать.

 
О Бог Одиночества,
Иисус пограничный колючей проволоки
и застойной воды,
пекущийся о крысах и тишине…
 

– А о чем ты молишься? – спросила Инкарнасьон.

– О том, чтобы выжить.

– Так ты еще боишься, да? Я же сказала, в моей комнате тебя никто не найдет. – Она заглянула в мои записи. – Бог Одиночества… Это что, еще одно имя Христа?

Я сказал «да» и попросил ее посидеть тихо, но получить желанную тишину мне было не суждено. Из-за стены за моей спиной несся веселый закадровый смех, которым сопровождают обычно выступления комиков, за стеной напротив мелодично стенал оркестр марьячи, а по телику Инкарнасьон наш президент лопотал что-то, сходившее у республиканцев за отвязную шутку, – не в силах сосредоточиться, я подумал, как будет чудно, если я умру из-за того, что не смогу написать ни слова.

 
…Пекущийся о крысах и тишине,
каких бы слов ни ждал ты от меня сегодня,
я их сказать не в силах.
Каких бы козырей рукав твой ни был полон…
 

Я не чувствовал, что надо написать дальше, моя связь с чем-то вовне прервалась. Нужные мысли были внутри меня, в моей голове, но я не мог загнать их в слова и образы.

– Ты кончил? – спросила Инкарнасьон.

 
…Я их сказать не в силах.
Когда я еду по юго-западным шоссе,
гремучая змея, переползая путь, становится вдруг
трещиной в асфальте,
и я, подъехав ближе, вижу, как ширится она,
и не могу ее объехать.
Такою же загадкой стал теперь весь мир,
головоломкой, в которой не хватает центрального
                                                            куска для сборки,
тайной, в которой одна опасность
неизбежно другую, сильнейшую, рождает,
и я не в силах в его проникнуть хаос.
Избавь меня от ритуала сегодня ночью
и сделай вид, как будто я не ошибся,
но верный выбрал тон.
Каких бы козырей рукав твой ни был полон,
пусти их в ход против того, кто смерти моей ищет, —
и сам его убей.
 

Это была самая короткая и неуклюжая молитва в моей жизни. Более того, я просил о заведомо неисполнимом. Закажи мне такое кто-нибудь другой, я бы ответил отказом. Молиться следовало о собственном спасении, но не об отнятии жизни у другого, что было не только сомнительно с точки зрения морали, но и выходило за пределы жанра, подвергая чрезмерному напряжению саму силу нового стиля. Скачок был слишком велик, требование слишком велико и внезапно. Я решил попробовать еще раз, но то ли именно эти слова отражали мое истинное желание, то ли голова моя совсем опустела, но ничего лучше я не выдумал. Глядя на исписанную банкноту, я чувствовал себя последним дураком, попавшимся на собственный крючок.

– Эй! – окликнула меня Инкарнасьон. – Ты что, думаешь, кто-то хочет тебя здесь убить? Ты этого боишься?

– Ага.

Она постучала пальцем по купюре, которую я держал в руках:

– Сколько у тебя денег?

– Восемь сотен с мелочью.

– Если хочешь, чтобы я тебе помогла, дай больше, – сказала она после паузы.

– Ты знаешь, как отсюда выйти?

– Мне нельзя будет назад, если я проведу тебя. Поэтому мне нужно больше. Там, на Севере, у тебя много денег? И не говори, что нет, ты богатый, я про тебя знаю.

– Да нет, деньги у меня есть. Чековую книжку я с собой не взял, но у меня есть кредитки.

Она отмахнулась от этого предложения:

– Мне столько не надо. Дай-ка ручку.

Положив купюру на сиденье деревянного стула за неимением стола, она прищурилась и стала выводить печатными буквами слова сначала на лицевой стороне, потом на обороте, с такой натугой, как будто занималась невесть каким тяжким трудом; потом протянула купюру мне и велела прочитать написанное.

Вардлин Стюарт обещает заплатить Инкарнасьон Баррера восемьсот долларов она покажет ему выход из «Ла вида эс муэрто». Еще он обещает помочь ей найти работу в США и получить зеленую карту и платить ей деньги, чтобы она могла дожить до первой зарплаты.

– Твою подпись, – сказала она. – И дату напиши.

Она вытащила розовую юбку с белой блузкой из сумки и начала одеваться. Я спросил, что она делает.

– Мы уйдем сразу, как только ты подпишешь, парень. Если они узнают, что я сделала, меня убьют.

– Только за то, что ты показала кому-то выход?

– Люди, которым нравится мучить других, им не нужны предлоги, сам знаешь.

Я подписал купюру и поставил дату; потом передал ее с остальными деньгами девушке. Инкарнасьон засунула их в нагрудный карман.

– Это контракт, – сказала она, свирепо глядя на меня. – Не сдержишь слово, засужу твою задницу.

– Как мы отсюда выйдем?

Она подхватила хозяйственную сумку с полу, подошла к двери и высунулась в коридор. Я повторил свой вопрос.

– Через черный ход, – ответила она. – Что это, по-твоему, за место такое, где даже черного хода нет?

Глава 21

Позади «Ла вида эс муэрто» был участок земли, на котором мог бы разместиться еще один ночной клуб аналогичного размера, но не занятый ничем, кроме мусорных куч, сорняков, рытвин с застоявшейся дождевой водой и чахлых кривых кустов, пробивавшихся из-под отбросов. Клочок неба очистился от туч, и над нашими головами появились звезды. Ветер, шипя по-змеиному, скользил над землей. Рассеянный свет и мое собственное околдованное зрение, объединившись, навели на пустырь жутковатый глянец, как будто это было поле, где ведьмы бились с волками, черная кровь потоками текла с небес, а в земле лежали те, кому не суждена смерть. Дальний конец участка плавно переходил в грунтовую дорогу, ведущую в центр, а примерно в четверти мили от края пустыря к ней прилегал хорошо освещенный район, где наверняка найдутся магазины и телефоны, а может, даже такси. Мы пробирались сквозь кучи битого стекла и бетонной крошки, пластов отсыревшей штукатурки и кусков вспученного картона, мешков из-под цемента и изломанных досок. Я ожидал, что Инкарнасьон будет сопровождать меня до тех пор, пока мы доберемся до улицы, но она продолжала держаться так близко ко мне, что мне почудилась в ее поведении какая-то цель, и я спросил ее, куда она собралась.

– С тобой, парень.

– Да нет, я спрашиваю: ты домой или куда?

Она остановилась.

– Я иду на Север! С тобой!

– В Штаты? Но у тебя же нет визы!

– Ты дашь мне денег, и я ее куплю, эту чертову визу.

На миг я растерялся:

– Ты имеешь в виду подделку?

– Что?

– Подделку… ну, фальшивку.

– Ага, ага! Вот-вот! Но не бойся, сильно проверять меня не будут, я ведь с тобой еду.

Мне захотелось сообщить ей, что нарушить составленный ею контракт мне будет легче легкого – она воспользовалась моим положением, и никаких обязательств перед ней я не чувствовал. Но ее напористость и умение извлекать выгоду из сложившихся обстоятельств поневоле восхищали, к тому же деньги не были проблемой.

– Посмотрим, что будет дальше, – сказал я.

Темнота скрывала выражение ее лица, но, судя по тону ее голоса, она опять смотрела на меня, сведя брови и надув губы.

– Слышь, парень, у меня тут все записано! – сказала она. – И без меня ты никуда не уедешь.

Где-то впереди и сверху раздался глухой удар, а за ним что-то похожее на стон боли. Я упал на четвереньки и потянул за собой Инкарнасьон. Она, похоже, подумала, что я решил ее завалить, и вцепилась ногтями мне в лицо. Я успокоил ее и шепотом объяснил, что надо вести себя тихо, потому что впереди кто-то прячется среди мусора.

– Думаешь, это тот парень… ну, тот, который охотится за тобой?

– Не знаю, – ответил я, хотя прекрасно знал, что это Брауэр, который, видимо, заметил, как я скрылся на втором этаже, и решил, что я наверняка воспользуюсь черным ходом.

Где он спрятался и откуда наблюдал за нами, сказать было невозможно. Справа от нас была мусорная куча. Я указал на нее Инкарнасьон, и мы на четвереньках двинулись туда.

– Это он, – сказала она. – Тот парень, верно?

– Он нас не видит. Так что пока мы в безопасности.

Она что-то торопливо забормотала вполголоса. Я разобрал слово «Virgen» и понял, что она молится.

Учитывая плотность промышленных выбросов, которые окутывают Ногалес, я оценивал наши шансы увидеть полет Луны над городом как очень незначительные, а уж о том, что окажется еще и полнолуние, и вовсе говорить не приходилось; но я просчитался – в ту ночь Луна была в ударе. Не прошло и двух-трех минут с тех пор, как мы спрятались за мусорной кучей, и жирная кривобокая Луна, желтая, словно круг Гауды, выкатилась из-за туч и зависла прямехонько над нами, превратив темное таинственное пространство в полосу ничейной земли между двумя фронтами, залитую светом сигнальных ракет. Очертания всех предметов заострились; тишина стала казаться еще глубже. Впечатление было такое, точно наступил день, только небо почему-то осталось черным и солнце в зените непривычно побелело. Инкарнасьон вцепилась в мою руку и бросила на меня испуганный взгляд. Я сделал ей знак не беспокоиться, но у меня самого сердце выбивало почти столько же ударов, сколько оборотов в минуту делает хомяк в своем колесе. А потом я увидел Брауэра, который стоял шагах в двадцати перед нами, чуть правее нашей кучи. Его светло-голубая джинсовая куртка была видна, как днем, и пистолет в его руке тоже.

– Я знаю, что вы здесь! – крикнул он. – Я видел, как вы выходили!

Инкарнасьон снова зашептала молитву.

Брауэр держал пистолет подле уха дулом вверх.

– Ну что ж, не хотите по-хорошему… Ладно!

Заглядывая за каждое препятствие, он начал прокладывать себе путь через мусор. Дождаться, пока он подойдет поближе, а потом броситься на него из засады – не самая лучшая идея. Бежать еще хуже. Я огляделся по сторонам в поисках чего-нибудь похожего на оружие. Ничего лучше, чем пара пустых банок из-под краски, поблизости не оказалось. Все-таки придется дождаться его и выскочить, другого выхода нет. Я подумал, что Инкарнасьон сможет запустить в него банкой, чтобы отвлечь на мгновение, а я тем временем попытаюсь застать его врасплох. Но не успел Брауэр пройти и трети расстояния, отделявшего его от нас, как девчонка решила дать стрекача. Я попытался ухватить ее за ногу, но она вырвалась и, спотыкаясь, побежала по усыпанной обломками почве к задней двери «Ла вида эс муэрто». Пуля впилась ей в верхнюю часть спины и швырнула ее вперед. Налетев на двуногую деревянную конструкцию, которая вполне могла быть останками столярного верстака, девушка перекувырнулась через нее и исчезла за грудой бетонных блоков.

Смерть придала мне решимости. Хотя безрассудство побега было только что предъявлено мне самым убедительным образом, я подскочил и кинулся к той же двери, только другим путем, мимо одной из самых крупных куч, надеясь покрыть расстояние короткими перебежками или найти по дороге удобный осколок бетона, чтобы использовать его как оружие. Но, пробежав шагов пять или шесть, я споткнулся и полетел в канаву, полную дождевой воды. Там я побарахтался, пытаясь сохранить равновесие, но мое раненое колено подогнулось, и я шлепнулся на спину. Вода покрывала меня до самых ключиц. Взглянув туда, где должна была находиться моя грудь, я увидел черное шелковое покрывало с отраженными в нем звездами, и на миг мне показалось, что это какая-то жуткая галлюцинация. Надо мной вырос Брауэр, его лицо скрывала тень широкополой техасской шляпы. От мысли, что я умру в подернутой звездами канаве на задворках города, больше всего похожего на злокачественную опухоль, холодный ужас наполнил мою грудь с такой скоростью, словно в ней открылась дверь в страну минусовых температур, и все же какая-то часть меня освоилась и с этим, продолжая оставаться безразличной и настороженной… Но тут я вспомнил Терезу, и мне отчаянно захотелось, чтобы какая-нибудь магия вмешалась, сделала меня невидимым, перенесла через границу и вернула мне мой облик где-нибудь недалеко от «Аризонского безумия».

– Мы с тобой можем заключить такой же договор, какой был у тебя с Тритом, – сказал я. – Даже лучше. Я знаю дело. У тебя не будет проблем с раскруткой. Просто расслабишься и будешь смотреть, как все идет само собой.

– Вечер сегодня не задался. – Похоже, Брауэр был искренне расстроен. – Просто выбил меня из колеи. Так что я уже и сам не знаю, чего хочу. Но если речь идет о новом стиле, то я и без тебя найду способ с ним справиться.

– Эй, послушай! Я могу сделать тебя…

– У меня и в самом деле нет времени, – сказал он.

Он нацелил пистолет мне в лицо. Не облеченная в слова мысль вспышкой пламенного сожаления мелькнула в моем мозгу, озарив все, чего я когда-либо желал, и всех, кого любил. Потом раздался выстрел, но не мягкий щелчок, а громкий треск, и Брауэр вскрикнул. Он упал на живот на краю канавы, вцепившись себе в ляжку и громко матерясь. Я ползком выбрался из канавы, подальше от него, и без сил свалился среди каких-то сорняков.

– Похоже, я подоспел в самый критический момент, или что-то в этом роде, – раздался сухой, бесстрастный голос.

Я перекатился на спину и приподнялся на локтях.

Над Брауэром стоял Даррен. Сдвинув шляпу на макушку, он смотрел на меня.

– И что же, ты даже спасибо мне не скажешь? Или хотя бы «Классный выстрел, Текс»? – Он подождал, пока я заговорю, а потом закончил: – Ну ладно, вижу, у тебя совсем башню снесло. Не знаешь, что и думать. Я ведь, наверное, пришел как ответ на твою молитву.

– Ублюдок! – сказал Брауэр. – Не знаю, кто ты, черт возьми, такой, но ты еще…

Даррен вогнал носок правого сапога прямо в его рану, и Брауэр взвыл.

– О господи! Мать твою! Иисусе! – процедил он сквозь сжатые зубы и следующие несколько минут провел, превозмогая боль.

– Я же тебя предупреждал, – сказал мне Даррен. – Или нет?

Я боялся его, он представлялся мне темным ангелом моего собственного производства, угрозой для своего создателя.

– Предупреждал, – повторил Даррен. – Я говорил, что тебе еще надерут задницу. Но люди никогда меня не слушают, поэтому я обычно посылаю их куда подальше. А вот для тебя решил сделать исключение. Всего одно.

– Спасибо, – сказал я.

– Не за что, парень. De nada [68]68
  Не за что, не стоит благодарности (исп.).


[Закрыть]как говорят испанцы.

Белесое облачко – не то дым, не то ядовитый газ – проплыло через лунный диск, приглушив его свет наполовину, и Брауэр застонал, а ветер прерывисто вздохнул среди сорной травы и кривых кустов, точно великан в тревожном сне.

– Знаешь, кто это такой? – Даррен присел рядом с Брауэром на корточки и постучал дулом пистолета по его плечу. – Они с Тритом связаны так же, как мы с тобой. Разумеется, доказать этого нельзя. Но он, коротко говоря, ответ на одну из молитв Трита. Что ты об этом думаешь?

– Я вообще не хочу об этом думать.

– Вот и правильно. Но кое о чем подумать все-таки надо. Кто его прикончит, ты или я? В живых его оставлять нельзя. Это ты понимаешь, или как? От него не отделаешься. Он все равно тебя убьет.

По-прежнему лежа на животе и зажимая ладонью рану на бедре, Брауэр посмотрел сначала на меня, потом на Даррена.

– У меня есть одна теория. – Даррен сел на землю и пристроил пистолет на колене. – Когда человек перестает управлять своей жизнью… Заметь, я говорю о человеке вообще, кто бы он ни был, бродяга с улицы без гроша за душой или Подарочный Иисус с миллионным счетом в банке. Так вот, если в критический момент человек выпускает из рук контроль над своей жизнью, перекладывает ответственность на чужие плечи, считай, он потерял его навсегда. Теперь ему только и остается, что плыть по течению – куда оно, туда и он, и никуда не денешься. Правда, некоторые говорят, будто жизнью править вообще нельзя, но мы-то с тобой знаем, что это неправда. Ну, по крайней мере, я знаю. А ты лишь время от времени отваживаешься взглянуть фактам в лицо. – Он протянул мне пистолет. – Ну как, не хочешь восстановить контроль? Может, ты его уже и потерял, но есть еще шанс вернуть его обратно. Вот он, твой шанс.

– Я тут подумал, – подал голос Брауэр. – Можно, я скажу?

– Да мне плевать. Лучше у Иисуса вон спроси. Уж он-то может высказать свое мнение по некоторым вопросам, не сомневайся.

Я кивнул Брауэру:

– Ладно, говори.

– Вас беспокоит то, что я могу представлять собой потенциальную угрозу, – сказал он. – Но позвольте мне вам напомнить, что я был застигнут при попытке убить человека, а это…

– Двух человек, – вставил я.

– Вот именно! Двух человек. Так что из тюрьмы я выйду очень нескоро, если вообще выйду, поэтому никакой реальной опасности для вас нет.

– Я отвечу, – сказал Даррен. – Во-первых, сидеть ты будешь в мексиканской тюрьме. А в этой стране на свободу можно выйти, посулив начальнику тюрьмы пожизненный запас соусов для салата. Во-вторых. Я знаю, кто ты такой. Ты – это я, хотя и вполовину не такой забавный. Я… Только там, где у других помещается душа, у тебя – дохлая ящерица, ленточка и несколько бусин. Ты – гребаный зомби, которого вызвал к жизни Монро Трит, и я не собираюсь слушать твою фигню. Обещай что хочешь – хоть золото, хоть девочек со всего света… Это ничего не изменит. И чем скорее ты это поймешь, тем лучше для тебя.

– Вы еще не обдумали мое предложение как следует, – сказал Брауэр.

А Даррен ответил:

– Хочешь, чтобы я тебя вырубил? Если сейчас не заткнешься, я тебя вырублю. Лежи лучше тихонько и думай, как выкрутиться. Пари держу, что-нибудь да придумаешь.

Облака сомкнулись вокруг Луны, отгораживая нас от ее света, и пустырь за «Ла вида эс муэрто» снова приобрел угрожающий вид, став еще темнее и тише, чем до того. Ветер расходился, он трепал мешки из-под цемента, хлопал картоном, порванной упаковкой, издавая такие звуки, точно сотни крошечных ртов припали к одной из черных луж, пятнавших землю, и пытались выпить ее до дна. Городские огни казались очень далекими. Наполовину скрытый тенью, Даррен произнес:

– Даже если на курок нажму я, убьешь его все равно ты, парень. Так что можешь с тем же успехом вернуть себе контроль.

– Пожалуйста, – начал Брауэр, но затих, едва Даррен прижал дуло пистолета к его затылку.

– Один чокнутый фанат хотел тебя порадовать, – сказал Даррен. – Газеты и телевидение купятся на эту историю, но только не ты сам. Пусть я чокнутый фанат, но ты можешь меня остановить. Я отдам пистолет. Только попроси. А когда он окажется у тебя, никто не заставит тебя пускать его в дело. Можешь оставить все как есть. Только мне что-то не верится, что так будет.

Настал момент взять ответственность на себя или, как Понтий Пилат, умыть руки. Брауэр не сводил с меня глаз, я чувствовал, о чем он думает, может быть, даже молится. Я ощущал всю мощь и пафос его ненависти. Мне захотелось, чтобы Луна вышла снова и открыла его истинное лицо, стерев маску театра кабуки, которая выступала передо мной из теней, – вертикальные полоски на черных деревянных щеках, горящие во мраке глаза и рот, приоткрытый над красной мерцающей бездной.

– Ты меня просто бесишь, – сказал Даррен и выстрелил.

Вспышка осветила голову Брауэра, и я увидел кровавую шрапнель, прижатые воздушной волной волосы и сморщенное от боли лицо, которое останется таким до тех пор, пока кто-нибудь не зароет его в землю, а в моей памяти и того дольше. От грохота у меня чуть не разорвалось сердце. Я сильно прогневил Бога, в которого и верил-то лишь в минуты, подобные этой, и страх перед возможными духовными последствиями содеянного пронзил меня, оставив в моей плоти – в этом я был уверен – одинокую черно-красную каплю, зародыш неоперабельной опухоли, от которой мне уже вовек не избавиться, разве что найдется исцеляющее средство такой устрашающей силы и величия, что голос моего рассудка замолкнет перед ним. А может, и не так. Может, он умолкнет и сам по себе, как это было с Киршнером. Тело издало еле слышный свист, и я понадеялся, что это не демон Брауэра вырвался на свободу. Через секунду я понял, что это мой собственный вздох облегчения.

– Ну, как? – спросил Даррен. – На этот раз ты не пьян, так что тебе должно было понравиться. – Он резко распрямился и затряс ногой, как будто у него болел коленный сустав. – Я подсунул пистолет ему под ноги. Не вздумай трогать! На нем доказательство того, что его застрелил не ты.

Он сделал несколько шагов и остановился ко мне спиной. Стало так темно, что я едва различал его на фоне неба.

– Дело обстоит так, – сказал он, – что ты еще много лет будешь задавать себе вопросы об этой ночи. О том, что произошло сегодня. Послушай моего совета: забей. Все равно не разберешься. У тебя был шанс узнать все, но теперь ты ничего никогда не узнаешь.

Мне не терпелось остаться одному.

– Черт подери! – сказал он. – Ты что, так и будешь сидеть и молчать? И слова не скажешь? Да мы с тобой чуть друзьями не стали, парень! Я бы тебе тогда такую фигню показал! О господи!

Я не слышал его шагов, но он, должно быть, отошел подальше, потому что я его больше не видел.

– До свидания, – сказал я, чувствуя, что надо что-то сказать, иначе он не успокоится.

В ответ – тишина.

С трудом поднявшись с земли, я прислонился к наиболее устойчивой части мусорной кучи и принялся подсчитывать потери. Все мои синяки и ушибы болели, так что дорога в город раем не покажется, но у меня даже на миг не возникла мысль о том, чтобы вернуться обратно в клуб, да и шагать, пусть даже с большим трудом, все равно лучше, чем сидеть рядом с трупом. Шаркающей походкой я двинулся вперед, не видя ничего кругом и потому не в силах шагать быстрее.

– Я кое-что забыл, – сказал Даррен.

Я так перепугался, что даже взвизгнул, потерял равновесие и, силясь не упасть, полной горстью схватился за его пиджак. Его рука поддержала меня за локоть, и я выпрямился.

– Поймал! – сказал он и хохотнул.

Он был у меня за спиной, но, повернувшись, я его не увидел.

– Где ты? – спросил я, убежденный, что он собирается навредить мне так или иначе.

– Вперед к горизонту, чувак. Думаю, пойду куплю себе что-нибудь на память. Чтобы на душе полегчало. Может, наклейку на бампер в виде сомбреро. Видал такие? Там еще надпись «Regresa а Mexico» – «Возвращайтесь в Мексику». Надо бы ее дополнить: «Возвращайтесь в Мексику. В следующий раз мы выпустим из вас кишки, набьем остатки дурью и отправим в Лос-Анджелес по почте». Знаешь, о чем я? Люблю клевые наклейки. Клевая наклейка на машине завсегда настроение поднимает.

Говорил он точь-в-точь как прежний Даррен, но его невидимость меня тревожила, и я подумал, уж не потому ли вокруг такая чернота, что он растворился в воздухе.

– По-моему, нам в Штатах тоже чего-нибудь вроде сомбреро не помешало бы, – сказал он. – А то как-то нет у нас национального головного убора.

– Ковбойская шляпа.

– Ну, давным-давно – пожалуй, но не сейчас.

– Камуфляжный шлем.

– А вот это мысль. «Возвращайтесь в США…» Черт! Не знаю, как закончить.

– «Или наши солдаты сами придут к вам», – предложил я.

– Точно! Парень, да у тебя настоящий дар! Никаких, ёлы-палы, сомнений!

Возле «Ла вида эс муэрто» взревел двигатель – кто-то завел мотоцикл; от этого раздирающего уши звука меня затошнило, словно он нарушил некие органические принципы, разорвал основополагающие связи на клеточном уровне, а когда я подумал о телах Брауэра и Инкарнасьон – как они стынут во мгле, как густеет в них кровь, как происходят тысячи микроскопических перемен (мне представилось, будто их плоть засветилась, клетки стали лучиться черным светом, превращая тела в мозаику из обсидиана), как спешат к ним жуки смерти, увязая лапками в вязкой жидкости, вытекшей из ран, – мой желудок не выдержал, и меня вывернуло в сорняки. Пока я стоял, положив руки на колени, и хватал ртом воздух, а струйки слюны текли с моих губ, Даррен сказал:

– Что, хреново тебе, да?

Я выпрямился, промокнул рот. Ноги подкашивались, земля так и манила к себе. Ветер задавал вопросы обо мне самом, а Бог, настроившись на вуайеристский лад, следил за мной со всех излюбленных ящерицами камней и из глаз каждого насекомого. Повсюду плавали фосфоресцирующие огни. Похожие на дымку испарения поднимались над выродившейся тканью бытия, так что было не различить, где кончается земля и начинается воздух.

– Черт! Снова чуть не забыл. – Голос Даррена звучал как будто из-за какого-то барьера, словно не расстояние, а сама земля, на которой я стоял, делала его едва слышимым. – Я бы на твоем месте проверил девчонку. По-моему, она еще тикает.