Текст книги "Новый американский молитвенник"

Автор книги: Люциус Шепард

– Я собиралась поехать домой сегодня вечером, но теперь думаю, что подожду до утра. Мне было так хорошо в мотеле прошлой ночью, так нравилось чувствовать, что ты неподалеку. Может, сегодня будет еще лучше. – Она подняла на меня глаза. – Так хорошо?

– Хорошо, – ответил я.

Когда мы с Терезой шли через двор, то оказались совсем рядом с потрепанным членом попечительского совета, стоявшим у изгороди. Он на мгновение отвлекся от процесса медленного самоубийства и кисло заметил, обдав нас облаком едкого дыма:

– Ну хоть кто-то выглядит счастливым.

– И кто же это? – спросил я, не столько интересуясь ответом, сколько для того, чтобы потянуть время, – так мне не хотелось отпускать Терезу.

Член совета заткнул свою сигарету в старое морщинистое дупло, которое заменяло ему рот, и, вернувшись к созерцанию отдаленной группы деревьев, продолжал мрачно дымить.

– Шутка, – сказал он.

Глава 4

Девятого июля старый тюремный капеллан с желтозубой улыбкой и неумеренным запасом напыщенного сочувствия поженил нас, а двенадцатого ноября утром Тереза встретила меня у ворот тюрьмы на машине, и мы вместе поехали на юг, в Аризону. Свобода не казалась странной поначалу, ведь внутренне я был свободен уже много недель, но через несколько часов я понял, что свободен вредить самому себе как угодно – выпить галлон холестерола, к примеру, или наглотаться какой-нибудь отравы, – никому и дела нет, у меня даже голова от этой мысли закружилась. Однако я ограничился двумя чизбургерами, порцией картошки фри и мороженым. От еды я осовел и задремал, а Тереза вела машину. Я проснулся, сидя к ней вполоборота, и стал разглядывать ее сосредоточенное лицо, обтянутые свитером груди, еще яснее обозначившиеся под давлением ремня безопасности, аккуратно подстриженные прядки волос, льнувшие к зеленой шерсти, линялые джинсы, туго натянутые на коленях, всю ее, такую потрясающую и мягкую, и тут на меня навалилось острое чувство ответственности. Отныне наши жизни были связаны, хотя соединила нас всего-навсего формальная церемония, сухая и скучная, проведенная в тюремном флигеле, в противной маленькой комнатенке с белеными стенами, той самой, где зэков знакомили с художественной литературой, в исправительных целях; и я подумал: интересно, что такое мое чувство к Терезе – любовь или самовнушение, и что такое мой новый стиль – реальность или ловушка, которую я сам себе расставил и в которую сам угодил? Хотя, с другой стороны, разве компромисс и самовнушение не лежат в основе всех человеческих поступков? Разумеется, так оно и есть. И разве сам новый стиль не основан на идее подбора и сочетания слов и звуков так, чтобы с их помощью человек мог нацелить свою волю на небольшие изменения в реальности, подтолкнуть ее в нужную сторону, вызвать к жизни условия и возможности, которых не было прежде? А если все обстоит именно так, разве это не доказывает силу веры, разве не узаконивает мою убежденность в механистической природе Вселенной? И тут на меня нахлынула волна всякой бредятины, которая начала приходить мне в голову с тех пор, как я заделался профессиональным молитвотворцем, и сводилась в основном к попыткам убедить себя самого в парадоксальной нормальности собственного безумия, – все ведь делают одно и то же, разве не так? Вкрадчивые оправдания вползали в мой мозг, неумолимо, как компьютерный вирус, стирая на своем пути всякую противоречащую мысль, уничтожая всякий ментальный файл, который пытался оказать сопротивление. Я оказался бессилен перед собственным творением. Превратился в организм, питающий эмбрионы пагубной философии. В ослепительном свете собственного идиотизма я точно заново родился. Славьте Вардлина Стюарта! Славьте его славой великой. Это я соединил религиозный опыт с процедурой заказа новинок по каталогу, разве не умно? Разве не страшно и не ужасно? Разве не в этом нуждается двадцать первый век? Божественность глубокой заморозки. Святость, низведенная до торговой марки. Слово, Которое Стало Плотью по сходной цене, обогащенное сотнями витаминов для духовного развития. А разве не так поступают все мировые религии? Я стал проповедником для кустарей, этакой помесью Пэта Робертсона и Боба Вилы. Впору завести свое телешоу, назвать его «Этот старый молитвенный дом» или что-нибудь в этом роде [10]10
  Пэт Робертсон(р. 1930) – известный американский телепроповедник. Боб Вила(р. 1946) – в 1979–1989 гг. вел телепрограмму «Этот старый дом», посвященную ремонтным работам и т. п.


[Закрыть]и обучать людей, как построить молельню из всякого мусора и обрывков истины, оставленных святыми прежних времен…

– О чем задумался? – спросила Тереза.

– Да так, сам не знаю, – сказал я. – Не о чем говорить.

Небо стало пурпурно-серым, закат розовой лентой опоясал горизонт, в мире не осталось ничего, кроме пустыни и прорезавшей ее двухполосной асфальтовой дороги. Тереза включила фары.

– Могу поспорить, ты думаешь о нас.

– Да. И о нас тоже. А ты?

Она бросила на меня быстрый взгляд, потрепала меня по колену:

– Думаю, но стадию беспокойства уже давно миновала.

– Да? И что же ты делаешь, перестав беспокоиться?

– Готовлюсь узнать, как у нас все будет. Очень хочется поскорее выяснить… хотя и страшновато. Но все равно хочется.

Тут мимо нас со страшным ревом пронесся полуприцеп, и наш «субурбан» повело в сторону.

– Говнюк! – выругалась Тереза.

Какое-то время она отчаянно жала на газ, повиснув у полуприцепа на хвосте, потом отстала.

– Знаешь, о чем я думала?

– Понятия не имею.

– Я думала о том, что ты, наверное, возненавидишь Першинг. А потом подумала: может быть, и нет. Может, наоборот, рядом с тобой и я стану его лучше переносить. Вот о чем я раздумывала всю дорогу.

Она помигала огнями дальнего света, предупреждая водителя встречной машины, чтобы он приглушил фары.

– Вот ублюдок! – сказала она и, притворяясь, что совсем ослеплена чужими фарами, резко бросила свою машину влево, навстречу проносящемуся мимо автомобилю.

– Я уверен, что не найду в Першинге ничего дурного, если только мне посчастливится добраться туда живым, – заметил я.

Она метнула на меня сердитый взгляд:

– Не нравится, как я вожу?

– Дурак я, что ли?

И ткнул пальцем в ветровое стекло, показывая, что она переехала разделительную полосу и снова оказалась на пути встречной машины.

– Просто я верю, что Бог на твоей стороне.

На ночь мы остановились в казино посреди пустыни, как раз у границы Невады. Игровые автоматы, несколько столов для блек-джека и игры в кости, рядом небольшой мотель. Неоновая вывеска на столбе извещала: «У ДЖЕННИ», и еще: «ПОСЛЕДНЕЕ ПРИБЕЖИЩЕ ИГРОКА». Ресторан специализировался на круглосуточных завтраках, и все блюда в меню носили названия, позаимствованные из азартных игр. Гречишные блинчики «Золотая рулетка». Завтрак «Ставки приняты». Яичница «Козыри». Мы сели в обитую красным дерматином кабинку, откуда нам был слышен металлический лязг игровых автоматов из казино, перекрывавший звуки обеденного зала: обычный в таких местах музон, звон тарелок, бокалов, вилок и ножей, треп игроков, вышедших глотнуть жирку с карбогидратами, угловатых проституток, поджидающих своих клиентов, заезжих деревенских щеголей в черных джинсах с узкими ремешками из позолоченной кожи и расписных ковбойских рубахах (глаза их бегают туда-сюда с такой же скоростью, с какой переходят из рук в руки деньги, выброшенные на кофе, закуски и бурбон) и прочих неудачников всех мастей, которых неизбежно притягивают такие места. У Терезы расстроился желудок. Она заказала вафли «Большой джекпот» и молоко, а когда наша официантка принесла заказ, уставилась на вафли так, будто это была газета с заголовком, предрекающим скорый конец света. Я знал, о чем она думает. Прожить столько лет в одиночестве, отбиваясь от настойчивых ухаживаний всяких заезжих бездельников, и вдруг оказаться повязанной с бывшим зэком, выписанным к тому же по почте, – ничего удивительного, что она испытывала определенные сомнения, хотя и дала слово. Чтобы нарушить молчание, я сказал:

– Лучше съешь это сразу, пока не остыло.

На что она, невесело рассмеявшись, ответила:

– Это что, тоже метафора?

Я прекрасно понимал, на что она намекает, но сделал вид, будто до меня не дошло.

– Если не хочешь есть, может, пойдем погуляем?

Позади казино лежала залитая лунным светом пустыня, гладкая, как сине-голубой пляж, и на сверкающем песке четко, словно на гравюре, вырисовывались тени кустов и кактусов. На небе, как на индейском одеяле, несимметричные группы крупных звезд выступали так ясно, что их можно было принять за символы неведомого языка. Ничто, кроме шума машин, изредка проносившихся по автостраде, не нарушало тишину. Мне казалось, будто я слышу поступь койотов за черной завесой столовой горы на востоке и различаю холодный шелест змеи, выползающей из-под камня. Мы ушли в пустыню так далеко, что неоновые буквы вывески «У ДЖЕННИ» сравнялись в размерах со звездами, превратившись в англоязычное созвездие. Ночной воздух был холоден. Я обнял Терезу одной рукой, и она запрокинула голову в ожидании поцелуя. Вид у нее при этом был прямо-таки жадный, хотя и осторожный, словно ей отчаянно хотелось чего-то, но она не знала наверняка, повредит ей это или нет. В лунном свете ее лицо белело, как камея. Наш поцелуй начался скромно, с деликатных касаний губами, но скоро перешел в глубокий засос. Но вот Тереза оторвалась от меня и испытующе заглянула мне в лицо, словно обнаружила новую причину для сомнений, и тогда я сказал:

– Знаешь, Тереза, нам надо просто жить, а не анализировать.

– Угу, – сказала она и переложила мою руку со своей талии на грудь.

Я покатал ее сосок между пальцами, пока тот не затвердел. Она издала судорожный вдох, в котором явно прозвучало слово «Бог», и обхватила меня руками за шею. Грудью я ощущал удары ее сердца. Я прижимал ее к себе, гладил по волосам, одними губами шептал «Я люблю тебя», боясь произнести эти слова вслух, хотя мы столько раз говорили их друг другу раньше, – теперь, на пороге жизни вдвоем, мне вдруг показалось, что я могу как-то исказить их смысл, напугать ими Терезу, – не зная, хочет она постоять так еще или ждет, когда я предложу вернуться в мотель, как вдруг, подняв голову и взглянув поверх ее макушки вдаль, с тревогой заметил человека в темной одежде и широкополой шляпе, который стоял в тени огромного кактуса шагах в сорока от нас. Пьянчужка какой-нибудь, подумал я. Наверное, повернул от автостоянки не туда и заблудился в пустыне, где спал, пока мы его не разбудили. И вдруг он испарился. То ли это мое воображение сыграло со мной злую шутку, то ли он просто шагнул за кактус и скрылся в другом измерении, не знаю. Но мне даже показалось, будто он одобрительно кивнул мне перед тем, как скрыться, точно весьма довольный увиденным и тем, что все идет так, как он задумал.

Когда мы вернулись в комнату, сила желания, копившегося и созревавшего в нас весь последний год, победила тревогу, и, хотя не без некоторой неловкости, в целом все прошло так гладко, что наутро, вспоминая эту ночь, я представлял себе нас двоих в центре белого круга, где наши тела медленно изгибались в унисон движениям ползущей ящерицы и крадущегося койота, хищной побежкой паука по камням залитого звездным светом патио, вместе с ними образуя ритм, который развеял последние злые чары ядовитого солнца. Когда на следующий день мы достигли Першинга, светло-коричневые, желтые, розовые и фиолетовые оттенки города и Раскрашенной пустыни вокруг показались нам призрачными, как будто омытая луной синева нашей первой ночи приглушила все остальные цвета. С тех пор каждый вечер, когда мы запирали магазин и уходили в квартиру, чьи глинобитные стены, индейские покрывала и грубая, тяжеловесная мебель наводили на мысли о пустыне, которая скрывалась за постепенно черневшими прямоугольниками окон в крапинках звезд, я чувствовал, как рассеиваются мои страхи, порожденные светом дня, и меня снова охватывает страсть к этой необычной тихой женщине, чья непохожесть на других, по крайней мере в моих глазах, была не только внешней. Внутри себя самого я ощущал нечто вроде горнила, в котором выковывались желания, но в ней ничего такого не было. Она была похожа на лабиринт без всякой тайны в центре, тайна окутывала ее всю. Я шел по лабиринту ее души, сворачивал за угол, надеясь, что тут-то мне и откроется секрет ее глубинного спокойствия, но не встречал ничего, кроме нового коридора. Ничто не пробуждало в ней недовольства, ее удовлетворенность казалась неколебимой. Сознание того, что одной из причин этого довольства являюсь я сам, меня завораживало, отчасти потому, что мне никогда еще не доводилось ощущать себя в роли того самого недостающего фрагмента, венчающего мозаику чьего-либо бытия, за исключением тех случаев, когда речь шла о хаосе и бедах.

Как-то ночью, когда с момента моего приезда в Першинг прошло недели две, мы взяли машину и поехали в пустыню, где к западу от города стояли утесы, на отрогах которых мы и занялись любовью. Позже, лежа бок о бок с ней под колючим индейским одеялом, я приподнялся на локте и рассказал ей о том, как я ее понимаю. Воздух был холоден и прозрачен, и луна являла свой ископаемый лик, желтый, словно череп древнего тибетского святого, незаменимый в ритуалах. Свет, который она источала, был серебристым, и, когда Тереза перекатилась на спину, серебряные блики вспыхнули в ее глазах.

– Дело тут не в довольстве, – сказала она и тут же отвлеклась, словно прислушиваясь к шепоту песчинок, которые ворошил легкий ветерок. – Ты – первое, чего мне захотелось за много лет, но мне нужно большего. Может быть, ребенка. Или карьеру… в общем, магазина мне мало. Не знаю. Пойму со временем.

Я сказал, что не понимаю, когда это – «со временем».

– Когда я была маленькой, то хотела все то, что, как мне говорили, положено хотеть. Образование, работу, хорошую зарплату. И я торопилась получить все побыстрее. А в результате порядком попортила себе жизнь и снова оказалась здесь. – Она погладила меня по руке, кончиками пальцев следуя за очертаниями мышц. – Раньше я думала, что я не из тех, кто рискует. А потом поняла, что всю жизнь только и делала, что рисковала. Правда, тогда я так не думала, ведь другие убедили меня в том, что это совсем не страшно. Ну, то, что положено хотеть. И тогда я приучила себя не спешить. Сначала подумать, надо мне это или нет, а уж потом добиваться.

– Насчет нас ты, по-моему, так ничего и не придумала, – сказал я.

– Да нет, я точно знала, – ответила она. – Только забыла, как это делается.

Я прижал ладонь к ее животу.

– Значит, ты хочешь сказать, что мне тоже не следует торопиться.

– Ты потерял десять лет. Может, тебе как раз и надо поспешить.

Она стала смотреть вверх, на звезды. Самые крупные подмигивали так заметно, что были похожи на бриллиантовую наживку, покачивающуюся на крючке. Мне вдруг стало интересно, что навахо видят там, наверху. Уж наверняка не Ковш и не Малую Медведицу. Откуда-то из-за утесов донесся надсадный вой внедорожника, – наверное, курьер из аптеки спешил в резервацию. От этого звука мне стало немного не по себе, словно прорвался теплый пузырь, до сих пор надежно скрывавший нас от внешнего мира, и тут же у меня возникло ответное желание закрыть эту брешь, для чего я снова скользнул рукой Терезе между ног и принялся шуровать пальцами. Ее веки опустились, дыхание стало прерывистым. Лицо стало удивительно умиротворенным. Я любил наблюдать, как она меняется. Сначала чувства рвутся наружу, миг – и их сменяет потерянный взгляд. Я погрузил в нее два пальца и задвигал ими, чтобы она кончила. Себя я в тот момент ощущал где-то над ней, как будто был поваром, который колдует над соусом, вдыхая поднимающийся от него пар, и готов, едва ощутив тончайшее изменение аромата, добавить в него чуток того или щепотку другого. Скоро по ее животу пробежала судорога, она свела бедра, зажав ими мою руку, чтобы я перестал двигаться. Она притянула меня к себе, шепча что-то неразборчивое, и я испытал детский восторг от того, что доставил ей удовольствие, а еще от того, что она обнимала меня и шептала мне слова любви.

– Господи, что ты со мной делаешь! – прошептала она и поцеловала меня сначала в щеку, потом в лоб.

В следующее мгновение она оседлала меня и задвигалась вверх и вниз медленными, утонченно безошибочными движениями, скрыв лицо за клобуком упавших на него волос. Такая беспримесная страсть даже напугала меня немного. Я искал утешения в сомнении, пытался усомниться в ней и в собственной уверенности, но ничего не получалось. Ее груди колыхались в моих ладонях, бедра перекатывались уверенно и мощно. Я то чувствовал ее всю, каждую клеточку ее тела, то вдруг полностью проваливался в черное звериное забытье, как будто кто-то забавы ради щелкал в моем мозгу выключателем. Потом мне стало казаться, будто я понял язык звезд, окруживших ее своими геометрическими знаками, вспомнил секрет, поведанный мне при рождении, а потом вся моя кровь фонтаном ударила вверх и перетекла в нее, а ее кровь спустилась в меня.

Глава 5

Мне нравилось «Аризонское безумие». Нравилось стоять в прозрачном зимнем свете у витрины с чучелами лягушек, играющих на гитарах-марьячи, и потягивать свой кофе. Нравились корзинки с топазами, агатами и жеодами, нравились стройные ряды кукол работы навахо, нравились гирлянды цветочных ожерелий на стойках витрин, нравились яркие вертушки с открытками, нравились целебные кристаллы-водовороты в гнездышках из пурпурного бархата, нравились коврики с нарисованными на них картами вымышленных кладов, нравились елочные игрушки в виде кактусов. Нравились пожилые туристы-северяне, когда они настороженно входили в магазин, заранее отпугивая продавцов – меня, Терезу или ее помощницу Лианну, коренастую девчонку, вчерашнюю школьницу, – яростным взглядом, в котором читалось «Я просто смотрю», и как они потом подбирались к прилавку и начинали задавать вопросы или закидывать удочки на предмет серьезной скидки на какую-нибудь особенно уродливую безделушку. Большую часть нашего ассортимента мы продавали именно таким пожилым одиноким мужчинам и женщинам, которые платили не столько за вещь, сколько за возможность поговорить с другим человеком, возможно единственную за весь день. Я всегда старался сделать так, чтобы они получили за свои деньги сполна, для чего воскресил давно забытые навыки бармена и вовсю выдумывал истории об этом крае, облачая любую пластиковую дешевку в сверкающий наряд легенды.

Нравился мне и сам Першинг. Нравилось, что в нем никогда ничего не происходит, нравилась его спокойная, не имеющая отношения ни к какой конкретной культуре версия беспорядка, неприметная печать Великого Безумия, которая лежала на всем. Он оказался чуть больше, чем я воображал, население перевалило за четыре тысячи, но в остальном почти полностью соответствовал тому образу, который я себе нарисовал. Витрины магазинов, пыльные улицы.

На выезде из города стояла придорожная забегаловка «Пещера Скотти», неприглядное розоватое здание, на крыше которого красовался громадный валун из уретана. На той же дороге, в паре сотен ярдов дальше по направлению к Финиксу, расположился в окружении утесов участок под застройку, который должен был превратиться в городской район под названием «Ветер пустыни», – но пока это была серия параллельных прямых, нарезанных по указке землемера, между которыми торчал непомерной ширины трейлер в ожерелье из флажков, принадлежавший Роберту У. Кинкейду – цветущему седовласому джентльмену, неизменно облаченному в кричащий спортивный пиджак в клетку и красные штаны с белым ремнем. Как-то вечером Кинкейд пришел к нам в магазин с единственной, как мне представляется, целью: познакомиться со мной и посмотреть, чего я стою, – дело, которое отняло у него всего несколько минут.

– Ну, как тебе у нас, жарковато? – спросил Роберт У. Кинкейд, едва нас представили друг другу.

Он сверлил меня глазами с какой-то поистине собачьей настойчивостью, как будто ему нравилось прикидываться псом и он едва сдерживался, чтобы не пролаять очередную реплику. Когда я согласился, да, мол, климат тут и вправду жаркий, он сказал:

– На крыше моего трейлера прямо хоть гамбургеры жарь. Но, слава богу, у нас есть старые добрые кондиционеры, что скажешь?

– Хвала Иисусу, – ответил я и подмигнул.

Кинкейд потыкал пальцем керамическую фигурку дракона, целый выводок которых пасся на прилавке у кассы. Потом перевел взгляд с меня на Терезу и обратно.

– Ну, что ж, сэр, – сказал он, – всем было интересно поглядеть, кого же Тереза выберет себе в мужья, когда перебесится, потому что у нас тут подходящего парня для нее не нашлось. Но похоже, вы – он самый и есть, а?

По всей видимости, он даже не осознавал, что хамит. У меня закралось подозрение, что именно непосредственность его манер служила главной причиной отсутствия домов на участке под названием «Ветер пустыни».

– Похоже на то, – ответил я. – Мы, правда, не совсем еще перебесились. Еще посходим с ума чуток.

Кинкейд, видимо, не понял и уставился на меня.

– Только что поженились, – пояснил я.

Ухватив намек, Кинкейд поднял бровь и хохотнул. Погладил дракону крылья.

– Ты, говорят, пописываешь.

– Ну, можно и так сказать.

– Не то чтобы я очень любил читать, но помусолить время от времени хорошую книжку не прочь. Взять хоть этого парня, Роберта Ладлема. Вот кто умеет закрутить историю.

Я прямо-таки воочию увидел Кинкейда, который, восседая на толчке в своем необъятном трейлере и сосредоточенно наморщив обычно праздный лоб, царапает что-то на полях потрепанного, с оборванным переплетом, покетбука, в результате чего на свет рождается первое комментированное издание «Идентификации Борна».

Тут он вдруг решил для разнообразия прикинуться Белым Кроликом, перестал лапать дракона, хмыкнул и вытащил часы.

– Пора бежать, – сказал он. – Заходите как-нибудь в «Ветер пустыни», ребята, покажу вам местечко с таким видом… – Он прикрыл глаза и приложил ладонь к уху, словно вслушивался в далекий зов памяти. – Вы просто должны на него посмотреть! Я серьезно. Забегайте.

За первый месяц в Першинге я имел немало подобных разговоров с горожанами и понял, что сам по себе интересую их не больше, чем какая-нибудь бумажка, которую ветром прибило к входной двери. Им любопытно было на меня взглянуть только из-за Терезы. Она, пользуясь выражением Кинкейда, так до конца и не перебесилась. До сих пор она держалась особняком, сопротивляясь всяким попыткам втянуть ее в жизнь городской общины, а потому мое появление, как мне казалось, пробудило в них новую надежду на то, что теперь мы вместе будем участвовать в дворовых распродажах, играть в бинго и напиваться втайне от соседей, то есть станем частью того миниатюрного чистилища, которое они в своем навеянном пустыней безумии именовали жизнью. Похоже, ее независимость лишала их присутствия духа, делала особенно восприимчивыми к негативному суждению, которое она, как им казалось, вынесла относительно пригодности их города к жизни, словно ее одиночное мнение, противореча устоявшемуся взгляду на Першинг как убежище немногих избранных, грозило разрушить массовую галлюцинацию и впустить демонов реальности в их сознание. Покидая наш магазин, они знали, как знал и я, что мое присутствие – это вовсе не та сила, на которую они рассчитывали. Я был еще одной стеной, за которой Тереза могла спрятаться, – возможно, именно ради этого она все и затеяла. Теперь, вместо того чтобы обращаться к ней напрямую, они вынуждены будут говорить со мной. И это их не устраивало. Полагаю, они почувствовали, что и от меня тоже исходят флюиды отчуждения – хотя нарочно я ничего такого не делал, – и скоро нас опять предоставили самим себе.

До этого я десять лет провел в таком месте, где даже ночью некуда было деться от голосов и безумных воплей, точно в тропическом лесу, так что теперь жизнь в тишине и покое казалась мне очень привлекательной. Молчание пустыни успокаивало, а пульсирующий гул города и в часы наибольшей активности не достигал такой умопомрачительной силы, как обычный бытовой шум в тюрьме. Рядом с Терезой, неважно, за работой или во время отдыха, я чувствовал себя так, словно час за часом плыл в медленном танце, укутываясь в кокон, из которого затем должно было вылупиться уникальное двуединое существо, и я готов был жить так долго и счастливо, добродушно наблюдать жизнь из-за прилавка, накапливать воспоминания о странных посетителях, входивших под резкое бряканье колокольчика в магазин, испытывать тайную страсть к собственной жене. Но когда в январе мой «Молитвенник» появился в продаже, все изменилось, хотя на первый взгляд и не очень сильно, – книга расходилась хорошо, так что издатели отважились на допечатку, и все же того чуда, на которое надеялся мой редактор, не произошло. На меня пролился редкий дождик писем от поклонников, в большинстве своем просивших написать молитвы для больных или умирающих. Критики плохо представляли себе, как следует классифицировать «Молитвенник», и потому немногие отваживались о нем писать. На местном уровне один кабельный канал сделал запись моих чтений в Скоттсдейле, а еженедельная газета напечатала мое интервью. Несколько дней спустя Лайл Галант, владелец местной страховой фирмы, длинный и жилистый, как кусок вяленого на солнце мяса, лет шестидесяти с лишним, с редкими белыми волосами и унылым вытянутым скандинавским лицом (его настоящая фамилия была шведская и представляла собой сложную комбинацию одних согласных), неразговорчивый, одетый в коричневые твидовые брюки, белую рубашку и порыжевший стетсон, вошел в магазин и попросил меня написать молитву, приносящую успех в делах.

– Не возражаю, если бы бизнес шел чуть поживее, – сказал он. – По мне, твой новый стиль самое оно для этой штуки. Много-то мне не нужно, так, самую малость.

Я неизменно отказывался, когда меня просили сочинить исцеляющую молитву, но этот заказ показался мне вполне в пределах моей компетенции.

– А книгу вы читали? – спросил я.

– Купить купил, но вот чтобы читать – этого нет. Так, пробежал глазами. Стихи до меня не доходят, но во вступлении есть смысл. – И он склонился над прилавком, разглядывая выставленные в нем дешевые кольца из бирюзы. – Сколько за это возьмешь?

В тюрьме я привык брать плату сигаретами, которые потом менял на наркотики; какова может быть рыночная стоимость моего товара, я и понятия не имел. Лайл был прост, как пуговица, и сух, как пережаренный тост, но меня подкупило то, что он не назвал мою книгу странной, как большинство обитателей Першинга, имевших на этот счет хоть какое-то мнение. И я сказал, что первая будет задаром.

– Нет, так не пойдет, – ответил он. – Если уж человек опубликовал книгу, значит, его работа чего-то стоит. Может, столько, сколько он заслуживает, я и не заплачу, но что-то дать должен.

– Ну, тогда как насчет процентов с новых договоров? – предложил я. – Если они, конечно, появятся.

Изрядно поторговавшись, мы сошлись на скользящей процентной ставке, и Лайл составил контракт на обороте сувенирной карты клада и поставил под ним свою подпись. За молитву я взялся на следующее утро, а к вечеру пришел в офис Лайла и показал ему черновик.

– Ты написал, а читать я должен, – проворчал он, держа бумагу вплотную к лампе под зеленым пластиковым абажуром. – Нет, так не пойдет.

– Но иначе не сработает, – сказал я. – Тебе надо сродниться со словами. Научиться фокусировать мысль на том, что стоит за ними, и повторять молитву всякий раз, когда возникнет нужда.

– Нет, не годится.

– Да почему, черт побери?

– Я буду стесняться.

– Молиться можно и в одиночку, не обязательно, чтобы рядом кто-то был. Тогда и стесняться не придется.

– Все равно не могу.

– Так, ладно. Чего-то я тут не понимаю.

– Да голос у меня никудышний, – сказал Лайл, встряхнув для пущей выразительности головой. – Совсем ни к черту. Сам каждый раз пугаюсь, когда себя слышу. Слушай, а может, напишешь так, чтобы ты читал, а я только думал о том, что за словами, а?

Я сказал ему, что так, может, и не сработает.

– Сработает. Ты напиши. Какая тебе разница, писать или читать.

– Но молитву нужно повторять регулярно, – напомнил я ему.

Это его озадачило, но ненадолго.

– Ты же все равно ходишь мимо моего офиса, ну, вот, зайдешь да прочитаешь. А мы могли бы и лишний пунктик в контракт вписать ради такого дела.

– Попробовать можно, только сомнительно…

– Есть еще одна проблема. Вот это слово – «шлюха». Не очень-то подходит к молитве. Без него никак?

– Не знаю, – ответил я, устав его уламывать. – Подумаю, может, и обойдусь.

Молитва
для страховой конторы Лайла Галанта

 
Серебряные трубки и пластиковые провода на нашем
                                                           смертном одре.
Прогрессом гарантирован комфорт.
И платиновой струйкой в наших жилах проценты
                                                          премиальные текут.
Дух Бога встает средь капельниц и игл,
и безупречная сиделка с сосками темными, как сливы,
и улыбкой шлюхи из колледжа Сатаны
придет благословить нас медицинскими устами.
Уединение желанное нам дай
неотягченных обещаний и исцелений чудных.
Гарантируй нам мечты о телефильме по выходным.
И сладкую, как поцелуй, конфетку загробной жизни
                                                        нам к сроку поднеси.
Финансы наши от боли погребальной песни застрахуй.
 
 
Средь путаных контрактов,
в расцвете долгосрочной жизни,
осиянным славой оксюморонных премий на случай смерти,
мы Лайла зрим, – он, разменяв шестой десяток,
на мели сидит и, словно викинг,
глазами цвета ледника в тумане
озирает в мареве плывущий безводный горизонт.
Что ведомо ему, когда стоит он
в офиса прохладе, четырьмя стенами окруженный,
а длани мощные его компании алеют у него над головой?
О чем он думает, когда проходим мимо?
Молит о живости своих надежд,
о праведности параграфов неотменимых,
о соучастьи в полисах соседей?
 
 
Вечерами оранжевыми, золотыми
зимы пустынной
молчанье длинным языком лизнет
и крышу Лайла Галанта конторы,
коснется мирных договоров, что он заключил
со смертью, катастрофой и несчастьем,
и оживут их письмена, как змеи,
и сложатся в каббалистические знаки
имен тех лиц, что страховую ренту получают.
Средь хаоса бредовых заклинаний
шагает Лайл из офиса в «Пещеру Скотти»,
проделывая путь свой регулярный, покуда гибкий ум
                                                            его кружит
по узенькой косе морали трудной, что бежит
вдоль Вест-Эльдорадо-стрит и дальше, на проезжую дорогу,
ухитряясь провести межу, полоску принципов тернистых,
что актуарное от бесконечного отделят,
покуда ветер поля его тревожит шляпы,
под которой магия кипит, достойна Сведенборга [11]11
  Эммануил Сведенборг(1688–1772) – шведский ученый, богослов, христианский мистик.


[Закрыть]
неустойчивый закон божественного и демонического
нуждается лишь в вере и деловом подходе, чтобы
                                                              плотью стать,
и солнце распахнется ярким красным кругом,
как ящерицы зев,
что голову поднимет к горизонту,
пытаясь воздух пить.
 

Пятнадцать дней спустя после того, как я прочел эту молитву вслух, стоя в дверях офиса Лайла, причем сам он в благочестивом сосредоточении стоял на шаг позади меня, страховая контора Галанта испытала первые признаки подъема. И не просто подъема. Целый год он не знал отбоя от желающих приобрести новый страховой полис или добавить пару пунктов в старый. Вскоре, в основном благодаря рассказам Лайла за кружкой пива в «Пещере Скотти» о том, как ему удалось так преуспеть, владельцы других предприятий города потянулись ко мне с заказами на молитвы, так что к началу весны я написал их уже около тридцати. Одна из них, имевшая своей целью благословить открытие нового городского предприятия, приобрела скандальный характер после того, как заказчик, Уолт Розье, напечатал ее на листе размером тридцать на сорок дюймов и выставил на всеобщее обозрение в витрине своего склада. Она начиналась строчками о том, как Уолт пригласил чирлидеров «Аризонских кардиналов» помочь ему отпраздновать открытие: