Текст книги "Новый американский молитвенник"

Автор книги: Люциус Шепард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Спасла меня не молитва, а случай или чутье. За миг до того, как Трит и Брауэр возникли в дальнем конце проулка, я вдруг почувствовал свою незащищенность и, заметив какую-то дыру в стене справа, шагнул в нее, когда два мужских силуэта уже вступали в поле моего зрения. Развалина, послужившая мне укрытием, имела частично сохранившийся второй этаж, куда вела каменная лестница; крыша над нижним этажом отсутствовала. Смутно помню, что видел потолочные балки, лежавшие в грязи цвета сигарного пепла. У дальней стены ржавело автомобильное крыло. Я украдкой высунулся на улицу, не вполне уверенный, что Трит и Брауэр мне не померещились. Но они были там, стояли и переругивались злыми голосами, правда, слишком далеко от моего убежища, так что слов было не разобрать. Трит повернулся к Брауэру спиной и сделал десять-двенадцать шагов по направлению к моему наблюдательному пункту. Его лицо раздулось, превратилось в расплывчатый овал, безволосо сиявший в темноте. Жабус Трит. Он бросил что-то Брауэру через плечо. Пренебрежительно, как мне показалось. Брауэр вызывающе рявкнул в ответ. Трит, не обращая на него внимания, сунул руки в карманы, – может, он и не говорил вовсе. Тут я вспомнил про мобильник и полез во внутренний карман куртки. Телефона там не оказалось, только шариковая ручка. Наверное, выпал, пока я катился вниз по набережной. Обнаружив пропажу, я почувствовал себя в еще большей опасности, хотя и сам не знал, кому собираюсь звонить.

Но не один только страх занимал меня тогда. Мои мысли бежали по замкнутому кругу, и я поочередно то изумлялся, то восхищался причудливой красотой происходящего, испытывал то смятение, то озарение и снова возвращался к страху. Как раз когда Трит отошел от Брауэра еще на пару шагов, глядя в небо с таким видом, точно поиски какого-нибудь симпатичного облачка занимали его куда больше, чем дела земные, я снова достиг стадии озарения и заключил, что взаимное расположение предметов и их теней на улице предвещало дурное, складываясь в рисунок из угловатых форм с двумя человеческими фигурами в центре, чьи устремленные в противоположные стороны взгляды наводили на мысль о непримиримых противоречиях, разнонаправленных стремлениях и прямо-таки взывали о немедленном вмешательстве и коррекции. Одновременно с прозрением пришла крупная дрожь, вызванная ночной прохладой и приступом тошноты. Только я сосредоточился на подавлении тошноты, как Брауэр шагнул к Триту сзади и, прикрывшись от брызг ладонью, выстрелил ему прямо в голову. Тот повалился на бок. Брауэр встал над ним, широко раздвинув ноги, точно собирался отлить, и добавил к первой пуле еще три, в корпус. Я застыл, стараясь не издать ни звука, но тут прямо у меня за спиной раздался металлический скрежет. Это задвигалось, скребя по каменной стене, ржавое крыло, из-под него выполз мальчишка, чье тело, казалось, повторяло форму этого странного лежбища, как тело краба повторяет форму панциря, отпихнул крыло в сторону и кинулся к лестнице на второй этаж. Не смея выглянуть на улицу снова – вне всякого сомнения, Брауэр слышал звук, – я поспешил за мальчишкой.

В коридоре, куда вела лестница, было темно, как в бочке с дегтем, так что пробираться пришлось на ощупь. Мои пальцы уткнулись в какую-то пленку – вроде паутины, только более липкую. Быть может, то были слои окаменевшего запаха, не знаю. Вонь стояла такая, что казалась почти материальной. На каждый скрип половицы я останавливался и прислушивался, не идет ли за мной Брауэр. Поравнявшись с какой-то приотворенной дверью, я проскользнул в нее и встал, прижавшись спиной к стене. Теперь, когда смерть вдруг перестала быть сугубо умозрительной идеей, я еще меньше представлял, что делать. Брауэр наверняка обыщет дом сверху донизу. Необходимо было найти выход, но я совсем раскис, и умственно, и физически. И тут рядом со мной что-то сухо щелкнуло. От этого звука мороз подрал меня по коже – мне показалось, что это открылся финский нож. Я затаил дыхание. Новый щелчок. Язык пламени, точно миниатюрное копье, пронзил темноту в углу комнаты. Там, внутри вспышки, как идол в своем святилище, сидело со скрещенными ногами существо с зажигалкой и стеклянной трубкой в руках – желтушное, тощее, безволосое, в отвратительной рабочей блузе, которая прикрывала его тело до середины бедер. Ни штанов, ни башмаков на нем не было. Не считая каемки, желтой, как гной из инфицированной раны, его глаза были красны. Пол существа оставался неразличимым, но я предпочел думать о нем как о мужчине, слишком уж отвратительно было предполагать, что это когда-то могло быть женщиной. Поглядев на меня внимательно, он как-то суетливо выдохнул, точно выпуская дым, потом поднес зажигалку к трубке, но больше ничем не показал, что заметил мое присутствие. Когда он затянулся, мне показалось, что щеки его запали, лоб стал ниже, уши вытянулись и он превратился в демона трубки. Зажигалка погасла, и он исчез. Только головка трубки рубиново светилась в темноте. Вообразив, какими могут быть его последующие превращения, вплоть до самых зверских, я попятился вон из комнаты и торопливо зашагал прочь по коридору, совершенно позабыв о скрипучих половицах, потрясенный этим привидением больше, чем смертью Трита.

В конце второго коридора обнаружилось окно, забитое крест-накрест двумя досками. Через просветы между ними я видел плоскую каменную крышу соседнего дома и зарево макиладоры за ним. Одна доска шаталась. Оторвав ее, я взялся за другую. Гвозди заскрипели, поддаваясь моим усилиям. Я успокоился, поверив, что мне удастся спастись; но когда я повис на краю подоконника, прежде чем отпустить его и прыгнуть вниз, на соседнюю крышу, боль пронзила мое левое запястье, и я разжал пальцы. Падать было невысоко, но я неловко приземлился на бок. Запястье раздуло. Перелом, решил я. Поднявшись на ноги, я сразу обнаружил, что повредил еще и левое колено. Хромая, кое-как доковылял до остатков ограждения на краю крыши. Оттуда надо было опять прыгать, и я уселся на стену так, чтобы опереться на правую руку. Два приглушенных выстрела донеслись из только что покинутого мной здания, – двигаться быстрее я не мог, но мои мысли так и рванулись вперед. Я попытался угадать, кого ухлопал Брауэр – мальчишку, демона или еще какого-нибудь бедолагу. А может, это они его убили, и он получил пару пуль. Впрочем – сомнительно. Решительность, с которой он убрал Трита, говорила о том, что в убийстве он спец, хотя с тремя последними выстрелами он явно перебрал. Мне вспомнились слова Терезы о том, что не такой уж я великий знаток человеческих характеров; но в случае с Брауэром я не ошибся. Кого я переоценил, так это самого себя, точнее, свою способность сладить с человеком его породы. В тюрьме я десять лет протянул на одном везении. Вот она, моя главная проблема, подумал я. Вспышка этого сияющего, усыпанного фальшивыми бриллиантами, совершенно незаслуженного озарения, какое посещает только в дымину пьяных или легко внушаемых людей, заставила меня принять то, что прежде я лишь понимал: я все еще пытался доказать что-то себе самому, создавая вокруг такие обстоятельства, которые позволяли мне вновь и вновь применять навыки общения, полученные в тюрьме, для удовлетворения моей подростковой жажды власти. Простота этого откровения меня ошеломила. Поклявшись никогда не забывать полученного только что урока – видит бог, день, когда это произошло, в календаре Вардлина Стюарта всегда будет отмечен красным, – я лег на край крыши. Прямо рядом с моими пальцами пуля подняла фонтанчик бетонной пыли. Я соскользнул с крыши, постаравшись упасть преимущественно на правую ногу, и, прихрамывая, побежал к макиладоре.

Когда я приблизился к зданию, пересменка была в разгаре, через входные двери внутрь и наружу текли потоки рабочих, из которых сотни три, в основном молодые женщины, некоторые с пакетами в руках, плотной группой двигались к центру города. Пристроившись к ним, я прижал к животу увечное запястье, чтобы его не задели в толпе, и пригнулся, пытаясь скрыть разницу в росте; но, наверное, вид у меня был такой же потрепанный и усталый, как у них, – или они просто настолько вымотались, что им было все равно, – раз никто даже не заметил гринго, затесавшегося в их ряды. Толпа двигалась плечом к плечу, нисколько не редея, что было бы вполне естественно. Мне вспомнилась статья о насильниках, которые предпочитали выбирать жертв среди женщин, идущих домой со смены. Стадный инстинкт, не иначе. Даже пригнувшись, я был достаточно высок, чтобы видеть поверх толпы, и зрелище покачивающихся в такт шагам голов меня заворожило – казалось, некая многоглавая любопытная тварь с плоским, гибким телом плыла по бурной реке, текущей меж разоренных берегов. И я подумал, что это не метафора, – нас действительно объединяет наша аура, множество индивидуальных кирлианографий, [64]64
  Кирлианография– регистрация на фотоматериале плазменного свечения электроразряда вблизи поверхности объекта, помещенного в электрическое поле высокой частоты. Метод был открыт в 1939 г. (запатентован в 1949-м) краснодарским физиотерапевтом Семеном Давидовичем Кирлианом (1898–1978) совместно с супругой Валентиной Хрисанфовной Кирлиан (1904–1971).


[Закрыть]слитых в единую, всеобъемлющую ауру, прозрачный мешок, поверхность которого, тонкая, как пленка мыльного пузыря, переливается всеми цветами радуги. Мы были, в самом прямом смысле этого слова, островной нацией, количество граждан которой увеличивалось каждый раз, когда к группе присоединялся новый рабочий. Еще я заметил, что мои галлюцинации постепенно утратили бессвязность ЛСД-трипа, накатывали не так внезапно и протекали не так хаотично, как раньше, а приобрели даже своего рода органичность, которая у меня ассоциировалась с мескалем [65]65
  Мескаль(тж. пейот) – кактус, растущий на юге США и в Мексике. Из него получают галлюциноген мескалин.


[Закрыть]и грибами. Я даже предположил, что меня напичкали какой-то сложной, специально для меня составленной дурью, соединившей в себе лучшее из обоих миров. Физический дискомфорт, вызванный наркотиком поначалу, тоже сошел на нет, и, если бы не охотившийся за мной Брауэр, мне бы, наверное, даже понравилось. А так приходилось быть начеку, ожидая его появления, но он все не показывался. Однако я подозревал, что ему, в общем и целом, известно, где я, и потому решил отколоться от толпы до того, как она занесет меня в какое-нибудь людное место, где его будет трудно заметить. Я даже похвалил себя за находчивость и сообразительность, как-то совершенно упустив из виду тот факт, что уже давно не совершал ничего, кроме ошибок.

Через двадцать минут и примерно три четверти мили после того, как я присоединился к исходу рабочих с макиладоры, толпа, ставшая теперь вдвое больше прежнего, поравнялась с черным строением, шириной и высотой напоминавшим самолетный ангар, правда не такой высокий, всего в два этажа. Помещалось оно на самом краю Баррио Сьело, еще одного трущобного квартала, который по сравнению с Эскина дель Соль казался вполне приличным: заброшенных домов здесь почти не было, и кое-где на улицах даже горели фонари. Фасад первого этажа огромного здания украшал непомерных размеров щит из черного пластика, изогнутый в виде шести деревьев, причем каждое дерево было изображено во всех подробностях, с мощными стволами и густолиственными кронами, которые, переплетаясь, образовывали пять входных арок без дверей. Над центральной мелковатыми буквами из белого неона, полускрытыми черной пластиковой листвой, было написано: «LA VIDA ES MUERTO» («Жизнь есть смерть»). Внутри было людно, накурено и шумно. Полицейских там толпилось видимо-невидимо: они несли службу, охраняя вход и бдительно обшаривая глазами всякого, кто проходил под черными арками. Снаружи кучками стояли хорошо одетые мужчины разного возраста, они курили, пили, смеялись, задирали девчонок с макиладоры, которые отделялись от толпы и входили в клуб. У каждой при себе была авоська или какой-нибудь пакет. Я пролез к краю толпы, выждал немного и, когда с полдюжины моих соседок попрощались с подружками и устремились ко входу, под прикрытием невысокой грудастой девицы в насквозь пропитанной потом белой блузке и розовой юбке вошел в «Жизнь есть смерть».

Глава 20

Всякий, кто когда-либо имел дело с психотропными веществами или сильнодействующими лекарствами, которые нарушают химический баланс в организме и вызывают помрачение рассудка, или терзался видениями иных миров, и без моей подсказки знает, что повседневная реальность есть не что иное, как результат общественного договора, более или менее устраивающего всех. Но если вы носите обувь двадцать четвертого размера, то ройтесь хоть целый день в обувных корзинах «Кей-марта», но шлепанцев на вашу величественную ногу не найдете – аналогия, вполне применимая к измененным состояниям сознания и их трактовке авторами упомянутого договора. В качестве стандартного довода, почему вещи, не видимые обычным зрением, не могут существовать, выдвигается идея присутствия в крови человека аномального количества некой мощной химической субстанции, которая и придает осязаемость этим прежде невидимым вещам, вызывая их к жизни лишь тогда, когда человек напился допьяна, сошел с ума или впал в исступление; однако, поскольку сама человеческая способность к чувственному восприятию напрямую зависит от химического состава крови, постоянно подпитываемой веществами, поступающими из окружающей среды, которая, в свою очередь, подвергается пусть небольшим, но ежедневным изменениям, этот противоречивый довод поражает меня своей надменностью, так как исходит из установки, что резкие отклонения от нормы имеют почему-то меньшую ценность, чем отклонения не столь заметные. К примеру, может ли солидный гражданин, человек, адекватно реагирующий на происходящие с ним события, быть охарактеризован как вполне нормальный исключительно на основании нашего суждения о его реакциях? Разве не могут они быть вызваны целой цепью совершенно иррациональных предпосылок? Точно так же, если пациент психиатрической клиники возьмется за изучение, скажем, политических процессов в Америке (или любой другой стране) и придет к выводу, что имеет дело с бредовыми проявлениями безумной, помешавшейся на собственном могуществе культуры, с какой стати полагать его наблюдения несущественными, хотя и точными, только на основании того, что так думает о нем сама данная культура? Так что довод этот грешит множеством недостатков. Я вовсе не утверждаю, что обитатель сумасшедшего дома прав, когда говорит, что на каминной полке сидит святой Франциск и перебирает четки из человеческих зубов, а просто высказываю предположение, что кажущееся может до некоторой степени влиять на реально увиденное.

Я говорю это, чтобы подвести некоторую базу под гипотезу – какой бы невероятной она ни казалась, – о том, что все пережитое мною в клубе «Жизнь есть смерть» могло быть не просто наркотическим бредом, но своего рода комментарием или даже откровением об истинном устройстве мира, чьей первичной сущности мы не знаем и потому наделяем его ультраестественный (то есть сверхъестественный) двойник качествами, ему совершенно не свойственными, к примеру, представляем его себе величественным или устрашающим, тогда как на деле он столь же тривиален и убог, как и все остальное. Входя под арку, огромную, как замковые ворота, я уже почувствовал себя не на месте, и мне сразу показалось, будто я попал внутрь слабо освещенного, но пестро раскрашенного бреда, дымного царства оглушительно орущих пьяниц, танцоров и пульсирующей музыки, так же не похожего на окружающий мир, как плавание в глубинах океана отличается от скольжения по его поверхности. Причудливый древесный мотив, заявленный уже на фасаде здания, развивался и внутри. Мощным колоннам из черного дерева нож резчика придал сходство с живыми стволами, вокруг которых здесь и там обвивались барные стойки, эбеновый потолок был украшен рельефным орнаментом из листьев и ветвей, а из пола торчали вполне натуральные с виду пни, служившие столиками, на которых горели масляные лампы под вогнутыми колпачками, отбрасывая на лица людей резкие тени, так что вваливались щеки и западали глаза, а ложбинки между грудями женщин превращались в провалы, полные теней, и еще из пола росли другие объекты, по форме напоминающие развилки дубовых ветвей, явно задуманные как любовные гнездышки, – в них, сплетясь телами, сидели однополые парочки, некоторые уже занимались сексом, другие были еще только на пути к этому, – короче, комната больше всего напоминала лес пороков, где лишь обманчивые огоньки эльфов слегка рассеивают тьму, обнажая тут и там скрытое неистовство вакханалии.

В задней части здания была сцена, на которой в лучах пурпурного и малинового прожекторов рубилась группа; играли они громко, но ближе к дверям разговаривать было можно. Я занял стул у бара рядом со входом, за колонной, чтобы увидеть Брауэра, едва тот войдет, а самому остаться незамеченным. На крышке стола выделялись чуть выпуклые, как естественные наросты на дереве, цепочки символов, которые напоминали молекулярные диаграммы и уравнения. Я ждал, что они исчезнут, втянутся в структуру древесины, но нет, они оставались на своих местах. Бармен, сморщенный седой старик с глазами змеи (вертикальный зрачок, золотистое поле, моргательные мембраны вместо век), принес мне бокал «Дос экис». Люди толпились у входа, протискивались друг мимо друга, проскальзывали кто наружу, кто внутрь. Минут пятнадцать-двадцать назад я бы не справился с этим мельтешением, но теперь протрезвел, привыкнув к наркотику, который правил бал в моей крови, и быстро сосредоточился. Слева, на расстоянии двух табуретов от меня, сидели двое мужчин с напомаженными волосами, в золотых кольцах и браслетах, и дружелюбно болтали; справа, прямо рядом со мной, загорелая блондинка лет тридцати пяти, в летнем платье, судя по всему, американка, привлекательная, но местами уже начинающая подсыхать, соломинкой помешивала ярко-зеленую жидкость в стакане. Она показалась мне знакомой. Я уставился на нее, а она сердито буркнула:

– Ну, я это, я. Нечего так на меня глазеть!

– Прошу прощения?

– Я говорю, ты прав. На твой невысказанный вопрос дан ответ. Это я.

По-прежнему озадаченный, я ответил:

– И я тоже я.

Она смерила меня хмурым взглядом, потом расхохоталась.

– Ну, вот и поквитались.

Я повернулся к выходу, высматривая Брауэра.

– У тебя такой вид, как будто ты хочешь спросить: «Где это я, черт возьми?» – сказала женщина. – Пари держу, ты первый раз в «Ла виде».

– А ты здесь часто бываешь, да?

– Знаешь, если бы это был сценарий, я бы потребовала, чтобы его переписали. – И тут же исполненным похоти голосом переспросила: – Ты часто сюда приходишь?

– He-а. Мне некогда, я за сиротами присматриваю.

Она стряхнула на меня свою соломинку для коктейля, как священник, роняющий несколько капель святой воды на головку ребенка.

– Я точно знаю, что никогда не видела тебя здесь раньше. И все же мы с тобой знакомы.

– Это вряд ли.

– Нет, сэр! Говорю вам, я вас где-то видела. Ваш красивый рот кого-то мне напоминает. – И она заговорила, как деревенщина: – Ты, может, актер или еще кто?

– Вот и я тоже сижу и думаю, кто вы.

– А может, мы с вами оба знаменитости и не узнали друг друга? Вот так казус! Прямо экзистенциальная дилемма какая-то.

– Никакой дилеммы я тут не вижу.

Она отпила еще, помешала соломинкой в стакане.

– Пока не видишь.

Ни следа Брауэра. Я уже начал надеяться, что оторвался от него. Зато я видел прозрачные фигуры восьми и девяти футов роста, худые и цилиндрические, казавшиеся материальными только благодаря водянистому зеленоватому оттенку, какой бывает у порезанного тонкими дольками огурца. Они дрожали в воздухе и то пропадали, то появлялись вновь где-нибудь в гуще говорящих, передвигаясь от одной кучки людей к другой, точно подслушивающие овощные духи. А потом я увидел у входа человека в черной куртке, джинсах и черной шляпе. Толпа заслонила его от меня, и я привстал, оглядывая комнату. Союзник, пусть даже такой раздражающий, как Даррен или ненароком забредший сюда вардлинит, мне бы не помешал.

– Так ты скажешь, кто ты такой? – спросила женщина.

– Не хочу портить интригу, – сказал я, опускаясь на стул после неудачных поисков. – А ты?

– Только после тебя.

Она выудила из сумочки портсигар и бульварную газетенку, потом поставила сумочку на пол. На первой странице газеты красовался огромный заголовок, провозглашавший о желании Родни Данджерфилда [66]66
  Родни Данджерфилд(Джейкоб Коэн, 1921–2004) – известный американский комик.


[Закрыть]быть клонированным.

– Ну, если мы будем молчать о том, какие мы знаменитые и все такое, о чем же нам тогда разговаривать?

– О бармене. Можно поговорить о нем. По-моему, он Змей-проводник из легенд навахо. Погляди, какие у него глаза.

Она поглядела.

– Точно, как у рептилии.

– А зрачки видишь? – спросил я, не зная, то ли она на самом деле видит то же, что и я, то ли подыгрывает, думая, что я хочу ее позабавить. – И мембраны?

– Ничего странного. Здешние управляющие натуральные змеи.

«Подыгрывает», – решил я.

– Так ты знакома с управляющими?

– Я сама одна из них. – Она закурила сигарету и направила струю дыма в потолок. – Ну, или инвестор, по крайней мере.

Я сказал, что это, наверное, объясняет, почему каждую женщину в этом клубе кто-то лапает и только она одна сидит спокойно на своем табурете и никто к ней не пристает.

– Ночь еще только начинается, – сказала она. – Если тебе суждено кого-то встретить, от него не убежишь.

– Ты имеешь в виду вообще… или только здесь?

– Особенно здесь.

– Понятно. Значит, мы говорим о штуке, которая называется судьбой. А «Жизнь есть смерть» что-то вроде водоворота, узел, где сходятся все пути.

– Именно так и обстоит дело.

У входа началась какая-то возня, привлекшая внимание сразу нескольких прозрачных зеленых штуковин, а вместе с ними и копов. Прозрачные, как я вдруг понял, здорово смахивали на кактусы. Духи кактусов. От одного их вида у меня стало кисло во рту. Ощущение относительного физического комфорта, пришедшее, когда я слился с толпой у макиладоры, начало исчезать. Суставы заломило, кожа на лице стала казаться жирной и грязной. Брауэр, похоже, куда-то исчез, так что пора было подумать, как добраться до дому. По комнате пошла какая-то рябь, как если бы время расширялось или рушились барьеры между континуумами. Вряд ли в таком состоянии стоит садиться за руль. Я предположил, что если чуть-чуть постараться, эта легкомысленная блондинка вполне может стать моим новым лучшим другом. А если у нее к тому же есть машина, соединяющие нас узы популярности и законы братства богатых и знаменитых, конечно же, велят ей помочь другой знаменитости, попавшей в беду.

– Спорю, что ты актриса, – сказал я. – Комедийная, наверно.

Она улыбнулась.

– Так зачем знаменитой актрисе понадобилось связываться с местечком вроде этого?

– А ты много местечек вроде этого видел?

– Нет, бар, конечно, клевый, но…

– То-то и оно!

– Но не в Ногалесе же? Да брось! Ногалес – самая дерьмовая дыра.

– А где не дерьмовая дыра?

– Ну, если так ставить вопрос… Тогда конечно.

– А как еще его можно поставить? Люди – они везде люди, разве не так?

Приступом нервной боли мне свело плечи; я попытался их размять, растирая основание шеи.

– Черт, я здорово влип.

– У тебя есть особенная жалоба?

– Кто-то подмешал наркотик мне в питье. Возможно, кислоту.

– Кто-то из здешних?

– Нет, в другом месте, в центре.

– А по-моему, выглядишь ты что надо.

– И то хорошо, а то у меня такое чувство, точно я вот-вот чешуей покроюсь.

– У меня в отеле есть валиум, но тебе он вряд ли поможет.

– Пара таблеток не повредит, – тут же откликнулся я.

– Жаль, ничего не могу для тебя сделать.

Она скрестила ноги и стала смотреть куда-то в сторону, ясно давая понять, что я свободен, и тогда до меня дошло, что я, наверное, чересчур напирал или как-нибудь выдал свое отчаяние и она решила, что я подыгрываю ей с целью вызвать ее сочувствие – именно это я и собирался сделать, в нарушение принятого среди звезд кодекса поведения, – или заподозрила, что я вовсе никакая не знаменитость, а просто тип, которому от нее что-то надо, а значит, замечать меня ниже ее достоинства.

– Ты знакома с Шерон Стоун? – спросил я.

Я так и видел, как она думает: «Господи, неужели я недооценила этого ублюдка!» Без всякого выражения на лице она ответила:

– Нет. – Взяла с пола сумочку и стала перебирать ее содержимое.

– Мы с ней как-то познакомились у Ларри, – сказал я, – милая леди.

Сомнение заострило ее черты.

– У Ларри Кинга?

– Ага. Прошлой осенью. Во время моего турне.

Она перестала рыться в сумочке.

– Так ты музыкант?

Сорвись слова признания с моих уст («Я – Вардлин Стюарт»), и она была бы моя, и вскоре мы бы уже спешили к ее машине; но я вдруг почувствовал себя прежним Вардлином, тем, с острова Лопес, презиравшим всех и вся, и решил покуражиться, рассказав ей историю – не напрямую, а жестокими намеками – об одной знаменитой актрисе, которая, предчувствуя скорую старость, убедила себя в том, что теперь ей по нраву плотские радости покруче тех, какие может предоставить легальная индустрия вечеринок, и стала зависать в экзотических мексиканских борделях, где можно совокупляться с гигантскими жуками, пить мартини со змеиным ядом и тусоваться с насильниками-дегенератами, по сравнению с которыми их голливудские кузены просто дети малые.

– Она хотела устроить вечеринку и для меня, да только я прекратил турне, – сказал я. – Срочные дела дома.

Блондинка бросила на меня хитрый взгляд.

– Вечеринки у нее что надо. Ты ведь был у нее в доме в Санта-Барбаре, я полагаю?

Забавно, сказал я себе. Проверка. Правильных ответов, которые сразу подняли бы меня в ее глазах, было хоть пруд пруди, но у меня крутилось на языке следующее: «Нет, в Санта-Барбаре я не был, [67]67
  Шерон Стоун живет не в Санта-Барбаре, а в Беверли-Хиллз.


[Закрыть]а ты знаешь, что у нее на заднице родинка в виде крохотного петушка? Так что, когда снимали „Инстинкт“, пришлось замазывать ее гримом».

– Помнишь дилемму, о которой мы говорили раньше? Может, это она и есть, – сказал я.

Пока я раздумывал, как бы похитрее запудрить мозги блондинке, молоденькая мексиканка в темно-голубом коктейльном платье с низким вырезом, протиснулась между нами и, повернувшись к женщине спиной, зашептала мне на ухо:

– Зачем тебе эта сука, на ней клейма негде ставить! Пойдем со мной, у меня киска получше будет!

Хорошенькая, круглолицая и черноглазая. В длинных темных волосах – белый цветок кактуса. Духи с ноткой чего-то вяжущего. Я подался назад, чтобы разглядеть ее получше, и увидел миниатюрную пухленькую шлюшку, чьи глаза были обведены сине-зелеными павлиньими тенями, губы намазаны лоснящейся черной помадой, а груди подобраны так высоко, что казалось, одно небольшое усилие – и она сможет положить на них голову. Платье в обтяжку делало ее похожей на беременную, месяце эдак на четвертом. И она тоже кого-то мне напоминала. Два знакомых лица сразу. Чем я рискую?

– А ты знаменитость? – спросил я у нее.

– А как же! – Она потерлась об меня грудью. – Хочешь, скажу, чем я знаменита?

Не сводя глаз с блондинки, я продолжал говорить с мексиканкой.

– Ты актриса?

– Самая лучшая из всех, кого ты видел, парень!

– Говорят, – ответил я, – если видел одну, считай, что видел всех.

Без единого слова блондинка слезла с табурета и пошла на поиски того, кого ей предназначила в тот вечер судьба. Я поборол желание отпустить ей вслед какую-нибудь колкость. Проводник-Змей приблизился к нам и спросил у шлюшки, что она будет пить.

– Все, на что у нее хватит денег, – сказал ему я.

– Что с тобой такое? – Указательным пальцем она вытянула из кармана моих джинсов бумажник и раскрыла отделение для купюр. – Денег полно! – Я попытался выхватить у нее бумажник, но она увернулась и стала рассматривать мои водительские права. – Вар-р-р-д-л-и-и-и-н Стю-арт. Так тебя зовут? А я Инкарнасьон.

Она произнесла свое имя так, словно это было название какого-нибудь гордого государства, и заказала текилы. Я вырвал у нее бумажник.

– Не будь таким грубым, Варрд-лиин, – сказала она. – Не надо мне грубить.

Зачатки интуиции вовремя подсказали мне, что я не дома, что мне надо убраться из Ногалеса, и притом как можно быстрее, а еще я подумал, что ужасно хочу к Терезе, пусть даже только потому, что она – единственный на свете человек, рядом с которым я не веду себя как последний говнюк.

Инкарнасьон потянула меня за руку:

– Почему бы нам не подняться в мою комнату, я буду с тобой очень милой.

– А где твоя комната?

– Наверху… сзади. Пойдем! Я тебе покажу.

Наверху сзади меня вполне устраивало. Там наверняка найдется лестница, пожарный выход или какой-нибудь черный ход. План действий начал принимать очертания. Брауэр наверняка рыщет где-нибудь по ложному следу, а Баррио Сьело недалеко от более цивилизованных кварталов, так почему бы мне не рискнуть и не рвануть напрямик через пустырь. Потом позвонить, сесть в такси и махнуть до границы. Но когда Инкарнасьон повела меня дальше в клуб, в глубину фальшивого черного леса, где шум становился все сильнее и нас окружила толпа гибких, точно кошки, танцоров, которые разговаривали при помощи пальцев, как полинезийцы, извивались и обвивались друг вокруг друга, залитые, точно вином, пятнами пурпурного и красного света со сцены, вопили в такт чудовищному ритму, подгоняемые тяжелой поступью баса-мастондонта, под который хорошо только дух из кого-нибудь вышибать, мысли о спасении покинули меня, вытесненные из головы нашествием уродливых звуков, громоподобной энергией и текстом песни:

 
…Дрожат протоны, летят нейроны.
Неон пылает, тьма нож хватает.
Поют все мухи, конец иллюзий…
Тьмы ангел! Зла радость!
Тьмы ангел! Зла радость!
О, вероломство!
 

Инкарнасьон танцевала, наклонив голову, стиснув кулаки, ее груди подскакивали и шлепались друг о друга, пот летел с нее хрустальными каплями, издавая чистый печальный звон, но сатанинская гитара, правившая в тот миг всем миром, с шипением проглатывала их и превращала в ничто, и, если бы не моя рука и особенно колено, я бы и сам пустился в пляс вместе с ней. Первобытная тяга к насилию овладела мной, дикие эмоции спазмами сотрясали мое нутро, точно слова песни, театральные и бессмысленно-грозные одновременно, и впрямь заключали в себе толику реального зла, подобно мексиканскому варианту ацтекского проклятия, превращавшего мужчин и женщин в зверей, и я обнаружил, что вместе со всеми рычу «О, вероломство!», подпевая вокалисту, тощему юнцу, чей противный, гортанный, похотливо-хриплый голос был на самом деле голосом двенадцатифутового демона с круглой, как бочка, грудной клеткой и козлиными рогами, который присел перед микрофоном и завывал в него, в то время как остальные музыканты – за исключением ударника, скорчившегося за барабанами синеволосого гнома, – вышагивали по сцене с изяществом обезумевших принцев и то вертелись вокруг своей оси, чуть не падая, то снова обретали равновесие и застывали в разнообразных позах, иногда лицом к лицу, подначивая друг друга на новые гнусные подвиги, загоняя людям в мозги тонкие шила своих гитарных партий, подстрекая их тем самым к предательству. Окружавшие нас танцоры казались фрагментами живого гобелена, наподобие тех средневековых изображений девственного леса, где сквозь переплетения стволов, листвы и ветвей проглядывают морды животных и бесовские хари, – так и тут между телами танцующих, в отверстии, образованном непрестанно шевелящимися руками и ногами, я разглядел крадущуюся пантеру, чья черная шкура лоснилась, глаза горели красным огнем; затем какой-то зверь, похожий на медведя, только с клыками, – может, огромный кабан, – протиснулся мимо, наподдав по дороге плечом две танцующие пары, так что те завертелись волчком, неуклюже, но все же не настолько, чтобы их движения можно было счесть полностью лишенными фации; за ним в поле моего зрения попал человек-игуана в креповом шарфе – он неспешно шел на задних лапах, подергивая драконьим хвостом, а поравнявшись со мной, повернул в мою сторону голову, и его длинная физиономия цвета кости стала очеловечиваться прямо на глазах, точно он впитывал в себя подробности моей внешности; а когда я уже решил, что все танцоры превратились в животных, потому что людей вокруг почти не осталось, зато зверей появлялось все больше и больше – женщины-птицы, прямоходящие змеи, девушки-обезьяны, парни-собаки, мужчины-тараканы, – и даже те, кто еще остался самим собой, уже демонстрировали признаки превращения: зубы удлинялись, всякие признаки индивидуальности изглаживались с лиц, превращая их в стилизованные, упрощенные копии самих себя, – в тот самый миг я увидел Трита, покойника, со всклокоченными от запекшейся крови волосами, посеревшей кожей, в сопровождении кучки кактусовых духов, – похоже было, что они куда-то его ведут, может, назад к скале в пустыне. В следующий миг он уже скрылся в толпе, растаяв между танцующими так быстро, что я даже усомнился, точно ли это был он, и потому почти никак не среагировал, только удивился да напомнил себе, что мне лишь кажется, будто я все это вижу, а на самом деле это химический карнавал, Марди-Гра в моей крови, где сексуальные кровяные тельца горстями выбрасывают в окна бусины да выставляют свои галлюцинаторные груди на обозрение ликующей толпы внизу, как вдруг в стене танцоров возникла новая просека, а в конце ее, шагах в двадцати – двадцати пяти от меня, стоял единственный антропоморфный монстр того вечера: Брауэр. Не видя меня, он внимательно прочесывал толпу взглядом, но я не стал ждать, пока он повернется в мою сторону, схватил Инкарнасьон за руку и потащил ее к сцене, расталкивая людей и выкрикивая на ходу, где, черт возьми, ее комната и знает ли она, как отсюда выбраться. Попытавшись утихомирить меня жестами, она сказала: «О’кей, о’кей» и повела меня к сцене, сбоку от которой была дверь, почти невидимая, потому что она, как и стена, представляла собой сплошной лиственный орнамент; как только дверь закрылась за нами и наступила относительная тишина, я спросил, где черный ход.