Текст книги "Новый американский молитвенник"

Автор книги: Люциус Шепард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Тишина и покой. И чтобы к воде поближе.

Казалось, Брауэр роется в своей памяти, как в компьютере.

– Патагония, – наконец изрек он твердо. – На побережье полно маленьких городков. Турист там фигура привычная, но не слишком часто встречающаяся. Чистота. Великолепная природа. Люди дружелюбные. Если понадобится цивилизация, она под боком, но час езды в глубь материка – и вы уже в глуши несказанной.

– Вы там бывали.

– Да, ездил в прошлом году, примерно в это же время. Самый сезон для путешественников. Конец лета, начало осени. Там есть национальный парк, называется «Лос Торрес». Это в Чили. Так вот в нем как будто на другой планете. Природные башни из камня громоздятся на сотни футов в высоту. Целый лес башен. Чистый сюрреализм.

Мы прикончили выпивку, заказали еще по одной порции, и Брауэр подробно рассказал мне о каникулах в Патагонии. Слушая, как он расписывает свои путешествия, я представлял его позирующим на фоне заснеженных пиков: костюм и снаряжение от фирм «Норт слоуп» и «Лендз-энд», цифровой фотоаппарат в одной руке, палка для ходьбы с заостренным стальным наконечником в другой, – исследователь без страха и упрека, вылитая рекламная картинка из журнала «Аутсайд». Несмотря на это, описывал он так хорошо, что мне тут же захотелось в Патагонию. Я так и видел снежные шапки на вершинах Анд, плавучие льдины в океане, зелень эпохи плейстоцена, холодные пустынные пляжи, к которым подплывают киты. Мне показалось, что именно там мы с Терезой можем спрятаться ненадолго и привести мысли в порядок. Где-то к середине четвертого стакана у меня помутилось в голове, мысли завертелись, как клубы пыли за метлой. Я сказал Брауэру, что, похоже, слегка перебрал. Не пора ли нам отправляться в ресторан морепродуктов?

Я надеялся, что на воздухе мне станет легче, но, пока мы шли по узким, запруженным машинами и людьми улицам, вдыхая подсвеченную неоном духоту вперемешку с выхлопными газами, какой-то вонючий пот выступил у меня на лице, шее и груди, а слюны во рту набралось столько, что каждые пятнадцать-двадцать шагов приходилось сплевывать. Оштукатуренный фасад какого-то здания украшала линялая фреска, на которой мужчины в костюмах пятидесятых годов и с зализанными по моде того времени волосами танцевали с пышноволосыми женщинами в платьях ниже колен, радуясь взрывоподобному появлению огромного мороженого из центра серебряной звезды: при виде меня они заулыбались еще шире. В ярко освещенной витрине какого-то магазинчика красно-черное плюшевое насекомое с надписью «Шпанская муха», выведенной золотистыми буквами на брюхе, жевало свои ворсистые крылья. Блестящие, словно хитиновые, глаза качнулись в мою сторону; торговцы стояли в дверях своих лавок; костлявые мальчишки разевали рты, чтобы продемонстрировать треснувшие сосуды, спрятанные в их глотках; две молодые женщины шли рука об руку, это были толстощекие пирожницы с вымазанными сахарной глазурью розовыми лицами; увядшие вдовы, кутаясь в черные шали, сидели на обочинах с коробками сигарет. Брауэр болтал и задавал мне какие-то вопросы, и это помогало мне хотя бы немного отвлечься от моих ощущений, но ночь все равно одолевала меня. Урчание и гудки автомобилей, которые то останавливались, то снова трогались с места, любовные излияния джукбоксов, треск швейных машинок в портновской мастерской, лопотание пешеходов, протискивавшихся мимо, – все это сливалось в нечленораздельное шипение, которое со все возрастающей скоростью летело мне навстречу, приближаясь, словно огромный кожистый язык какого-то гигантского существа, готовый обвиться вокруг моей талии и утащить меня в его огромную пасть… А потом шипение рассыпалось на миллионы отдельных звуков, превращаясь в саундтрек бессвязных воплей, звона бьющегося стекла, обрывков песен, и казалось, будто весь видимый мир колеблется между нормальным течением времени и мгновениями замороженного света и застывшего движения, «туда-сюда», как мигающие огни в дискотеке. Меня выворачивало наизнанку, сердце колотилось как бешеное, во рту отдавало желчью. Я сказал Брауэру, что присяду ненадолго, совсем нет сил идти. Он взял меня за руку и сказал:

– Надо поесть, сразу полегчает.

От одной мысли о еде меня чуть не стошнило. Я попытался высвободиться, но Брауэр ухватил меня покрепче и затолкнул в какой-то переулок. Когда я стал сопротивляться, он приставил к моему боку дуло пистолета.

– Знаешь, что сделают эти ублюдки, если я выстрелю? – сказал он. – Не набросятся на меня, нет. Они сопрут твою одежду, заберут бумажник и оставят тебя здесь подыхать. Когда ты завоняешь, кто-нибудь оттащит тебя в сторону. А до тех пор они будут просто перешагивать через тебя и отпускать шуточки. Так что, если не веришь, что я выстрелю, давай, продолжай брыкаться.

Он вдруг покрылся пятнами, которые ползали по его лицу, как амебы; поры расширились, точно нарисованные карандашом; тело стало пружинистым и словно лишилось суставов. Человек-змея, издыхающий от собственного яда. Его голова чуть заметно покачивалась от злобы, плескавшейся в его черепной коробке.

– Что тебе надо? – спросил я, сбитый с толку и его внезапной трансформацией, и причинами, которые ее вызвали, а больше всего звуком собственного голоса, в котором дрожали слезы.

Женщина с перевязанным грязной тряпкой глазом, с лицом средневековым и уродливым, точно с гравюры Дюрера, протянула к нам руку и скорчила жалобную гримасу. Даже ее платье, некогда белая, а теперь пропитанная потом тряпка в уродливых розочках, представляло собой форму страдания. Желтый младенец, которого она держала на руках, был либо мертв, либо без сознания, его веки были закрыты так плотно, словно их зашили. Я ощутил зловоние, исходившее от его пеленок, и от одной мысли о его жизни в трущобах меня затрясло. Брауэр ругнулся на женщину, толпа тут же отнесла ее прочь.

– Шагай вперед, – сказал он. – Ну!

В относительной тишине и темноте переулка мои мысли снова обрели связность. То, что меня опоили, стало ясно давно, но наркотик оказался настолько силен, а уличные шумы, запахи и свет так сокрушительны, что время от времени я забывал об этом. Но теперь я точно вспомнил, что ментальные и физические отклонения, которые я переживал, начались с неспособности связно мыслить, пришедшей с первым стаканом мартини, поданным мне Делимар. Тут мое внимание привлекла какая-то многослойная вонь. Гниение продолжалось так давно, что запахи испорченных фруктов, фекалий, блевотины и дохлых кошек слились в единый сладковатый дух отбросов, состарившихся вблизи друг друга. Мусор неясными комьями колыхался на цементной поверхности канала. В воздухе, словно далекие фотовспышки, мелькали искры. Я решал про себя, не попробовать ли отобрать у Брауэра пистолет, но в конце концов отверг эту мысль как безрассудную – я и так едва держался на ногах. Захлестнувший меня страх тут же сменился веселостью. Все будет хорошо. Химикаты в моей крови защищали меня, даруя вселенскую неприкосновенность. Волна блаженства всколыхнулась во мне, и я понял, что наделен особой силой, неотразимым дипломатическим даром, который сейчас испытаю на Брауэре, рассказав ему, что знаю, чьи приказы он выполняет… А кстати, чьи? Трита? Неважно. Я покажу ему всю абсурдность сложившейся ситуации. В дальнем конце проулка, на свободном пятачке, усыпанном расплющенными консервными банками и всяким картонным мусором, стоял белый с жемчужным отливом внедорожник, весь трепещущий, точно конь в ожидании седока. За ним открывалась изрытая глубокими колеями улица и жестяные крыши бетонных домов-коробок, чьи дворы были грязны, а в окнах теплились огоньки свечей, точно живые души, застрявшие в посеревших черепах, на которых еще не истлели седые парики, носимые ими при жизни. В небе над Ногалесом, грязновато-оранжевом от скрывающих звезды фабричных выбросов, лениво колыхались облака, похожие на какую-то опасную морскую растительность. Уличный шум, приглушенный расстоянием, отсюда казался праздничным, а помоечная вонь сменилась горьковатым химическим запахом, сложной смесью, в которой присутствовали аккорды сульфидов и кислот. Все это было очень красиво. Красиво и одновременно отталкивающе. Я остановился, чтобы полностью погрузиться в энергию этого пограничного видения. Рукоятка Брауэрова пистолета тут же опустилась мне на темя. Видение исчезло. Я шагнул вперед, пошатываясь и прижимая ладонь левой руки к поврежденному месту. Боль растекалась по черепу, как вода по протокам трещин. Что-то тоненько зазвенело у меня в ушах, и я понял, что стою на коленях. Одной рукой Брауэр поднял меня на ноги и швырнул к машине. Я упал на заднюю дверцу, уткнувшись лицом в стекло. Дымно-серая жидкость (или газ?) колебалась за стеклом.

– Открывай, – сказал Брауэр, и другой, более звучный голос ответил:

– Ну что, кусок дерьма, теперь-то мы не у Ларри Кинга, а?

Неуклюже покачиваясь, я выпрямился, держась за машину, и увидел Трита, стоявшего с Брауэром плечом к плечу. Это меня нисколько не удивило – во всяком случае, не больше, чем все остальное в тот вечер, – но вот сам его вид меня потряс. Его голова с прической а-ля Элвис и полуприкрытыми глазами была огромна, как у истуканов с острова Пасхи.

– Ты, тупой мудила! – повернулся к нему Брауэр. – Разве я не велел тебе не соваться в мои дела?

– Остынь, мужик. – Ухмылка Трита, казалось, повторяла изгиб колеи, оставленной его «харлеем» в пустыне за Финиксом. – Я пришел посмотреть, как ты творишь свое волшебство. Я твой фанат.

– Решил не успокаиваться, пока по уши в дерьме не увязнешь, так? – Брауэр взял себя в руки. – Ну, ты прямо непробиваемый какой-то.

– А ты думал, я самое интересное пропущу?

Трит усмехнулся, потом шагнул вперед и боднул меня головой. В глазах у меня снова побелело. Я сполз на землю и привалился к колесу, стиснув руками лоб. Он пнул меня в бедро, а когда я отвернулся, в поясницу. Что происходило в следующие несколько минут, я помню плохо. Чьи-то руки оторвали меня от земли и швырнули в машину головой вперед. Постепенно мир вокруг выступил из небытия. Я осознал, что лежу, уткнувшись лицом в пол, в задней части внедорожника. Машина неслась по ухабистой дороге. Слышался голос Трита. Я обнаружил, что, если положить голову на руки, боль становится меньше. Я понимал, что скоро умру. Ковровое покрытие в машине недавно помыли с шампунем.

– Эй, Вардлин, как там у тебя дела? – окликнул меня Трит. – Удобно? Может, принести чего-нибудь?

Брауэр что-то сказал, шум двигателя поглотил его слова, но Трита они насмешили.

– Думаешь, ты незаменим? – спросил Брауэр. – Незаменимых нет.

Он добавил что-то еще, но тут машина ухнула в яму, меня подбросило и несколько секунд трясло так, что я ничего не слышал. Мое внимание приковал ворс на ковре. Он был похож на серый лес, когда глядишь на него из самолета. Я попытался пробудить в себе чувство опасности, но меня отвлекло смехотворное философское рассуждение на тему законности происходящего.

– Похоже, тебе кажется, что способность завалить любое дело составляет часть твоего обаяния, – продолжал Брауэр. – Можно подумать, ты ждешь, что вид твоей поверженной задницы приведет нас в умиление и мы станем улыбаться тебе, как годовалому ребенку, который еще нетвердо стоит на ногах.

Хотя эта фраза явно предназначалась Триту, мне она показалась настолько значимой, что я пропустил большую часть ответа, различив только одно слово – «наемник».

– Так вот как ты считаешь? Что ты – мой босс?

– Тебе надо научиться рассматривать наши отношения в терминах деловой структуры Голливуда, – ответил Трит добродушно. – Я – талант. А талант всегда получает то, что хочет.

– Ты что, шутишь?

– А ты, значит, смотришь на вещи по-другому?

– Я-то? Да уж конечно.

На фоне бело-голубой обивки салона – цветовая гамма воскресной школы, излюбленная самыми крутыми небесными боссами, – маячила вибрирующая серебряная вилочка: ручка двери. Она то придвигалась к самому моему лицу, то уезжала на телескопическое расстояние, в зависимости от того, насколько сильно меня трясло. Ведомый скорее животным инстинктом, нежели реальной надеждой, я протянул руку, толкнул ее и почувствовал, что запирающий механизм поддается.

– Ты больше похож на клоуна на детском празднике, – сказал Брауэр. – И неплохого клоуна; ты много всяких забавных штук знаешь. Но все дело в том, что есть и другие.

– Ты просто меня недооцениваешь.

– Но это не значит, что следует забывать: есть люди, которых от тебя просто тошнит. Я не хочу, чтобы ты заблуждался на этот счет.

– Тебя от меня тошнит? – весело переспросил Трит. – Держу пари, что да.

– Глядя на тебя, мне хочется пересмотреть наши договоренности.

– А это нехорошо, не так ли?

– Да, меня это не очень забавляет, – согласился Брауэр. – Но ведь я не клоун.

Моя уверенность в том, что замок шевельнулся, пропала. Точнее говоря, под действием наркотика все, что я когда-либо знал о замках, выветрилось у меня из памяти, и теперь я никак не мог вспомнить, что означает такое движение – заперто или открыто; но, вспомнив, как огорчился Брауэр при виде Трита, я решил, что он вполне мог позабыть запереть дверь. Без всякого отчаяния, просто так, наудачу, я снова потянул за ручку, на этот раз сильнее. Дверь распахнулась, и я наполовину выполз, наполовину вылетел на улицу.

Шмякнувшись плечом в грязь, я тут же сгруппировался и кубарем полетел вниз по набережной, отчего свет и тьма завертелись вокруг, как белки в колесе, а острые предметы втыкались мне в спину и в голову до тех пор, пока я не врезался во что-то и не остался лежать на спине, оглушенно глядя в гноящееся небо, а вспышки света перед глазами застилали мне обзор. Шею и плечи ломило. Колени моих джинсов пропитались кровью, левое запястье болело. Но насколько я мог судить, серьезных повреждений не было, а от последней встряски организм выбросил в кровь столько адреналина, что действие наркотика ослабло.

– Ay, Dios! [61]61
  Господи! (исп.)


[Закрыть]

Кто-то заверещал за моей спиной, заставив меня мгновенно перекатиться на четвереньки. Толстая и перепуганная, в прилипшей к телу полупрозрачной ночной сорочке, под которой отчетливо выделялся темный треугольник внизу живота и пупок, размерами напоминавший лунный кратер, какая-то женщина съежилась в дверях крытого жестью сарая, наклоненного, точно пизанская башня; двое большеглазых ребятишек прильнули к ее ногам. На людей они не походили. Скорее на насекомых, ловко притворившихся людьми. Высокоразвитые жуки наводняют человеческую сферу обитания, пожирая наших бедняков и занимая их места. Некоторые даже умудрились стать звездами телесериалов. Когда-нибудь они окажутся в большинстве. Я хотел встать, но поскользнулся на каком-то деревянном обломке. Осколки дощатой изгороди валялись вокруг. Мой взгляд зацепился за крону бананового дерева возле сарая. Его зазубренные листья-ветви слабо и нерегулярно подергивались, точно лапки растоптанного паука. Наблюдая их движения, я снова почувствовал, что ничего не соображаю.

– Родольфо! – завопила женщина. – Ayudame! [62]62
  На помощь! (исп.)


[Закрыть]

Я услышал приглушенный хлопок, который даже в бреду распознал как пистолетный выстрел. Женщина тоже сразу поняла, что это такое, и затащила детишек внутрь, не переставая призывать своего Родольфо, который, должно быть, спал мертвецки пьяный, в противном случае он давно дал бы о себе знать. Мужчина, чей силуэт вырисовывался на фоне красного свечения габаритных огней автомобиля, целился из пистолета, стоя на краю набережной, расстояние до которого я определить не мог. Красиво и совершенно нереально. Черный силуэт, кроваво-красный воздух, клубы выхлопных газов. Будь у меня при себе фотоаппарат, я бы точно не удержался от пары снимков.

Пуля впилась в грязь рядом с моим коленом, чем настроила меня на способствующий выживанию лад. Шатаясь, я поднялся на ноги и навалился на хлипкую дверь сарая, отчего она тут же слетела с петель и я оказался внутри. Вопли в темноте; писклявые вскрики ребятишек. Что-то тяжелое садануло меня по плечу и лязгнуло об дверь, за ним последовало хриплое проклятие в стиле Родольфо. Я вышиб переднюю дверь и оказался на улице. За мной из своего замка выкатился страшный, как тролль, мужик с волосатой грудью, в трусах, майке и с мачете в руках. Решив, что в данном случае дипломатические таланты мне не помогут, я кинулся бежать.

Какое-то время – может статься, гораздо меньшее, чем я себе воображал, – бег не отнимал никаких усилий. Впечатление было такое, будто это не я бегу, а мир скользит мимо меня, парящего в пространстве. Мои шаги были быстры, дыхание свободно – я верил, что смогу обогнать любого преследователя, а избавившись от него раз и навсегда, соберусь с мыслями и решу, что делать дальше. По обе стороны дороги тянулись глинобитные хижины с провалившимися крышами; кое-где между ними попадались одиноко стоящие развалины более крупных построек – прежде в них были офисы или предприятия, а теперь они зияли проемами окон и дверей на темной улице: остовы домов, еще не уничтоженные окончательно, но давно непригодные для обитания. Баррио Эскина дель Соль. Квартал Солнечный Уголок по-нашему. Самый заброшенный квартал самого убогого района города, где не встретишь никого, кроме бродячих собак, да живых мертвецов, да тех, в ком едва душа держится и кто переехал в муниципальные дома (построенные – вот тоже ирония судьбы – на средства Северо-Американской ассоциации свободной торговли) – когда воздух испортился настолько, что ребятишки стали рождаться с вдавленными внутрь грудной клетки головами. Примерно в двухстах ярдах передо мной, вздымаясь, точно желто-белый каравай над пеплом духовки, в которой его испекли, стояла виновница этого разорения: макиладора «Юнайтед продактс». Ярко освещенное здание с широкими стеклянными дверями и выложенным пластиковыми плитками фасадом занимало несколько кварталов, белесый дым поднимался из венчавших его труб и уходил наверх, к небу, чтобы соединиться с уже скопившейся там отравой, – в ущербном свете прожекторов на крыше здания дымные колонны казались зеленоватыми эктоплазматическими [63]63
  Эктоплазма– субстанция, выделяемая медиумами во время транса.


[Закрыть]подобиями жутких извивающихся щупальцев, из которых давно высосали всякую жизнь и теперь выдавливают через трубки на манер сосисок, сделанных неизвестно из какой гадости.

Поняв, где нахожусь, я заметил, что мне стало труднее бежать. Я начал задыхаться и спотыкаться. Закололо в боку, заныли многочисленные ушибы. Зато запястье молчало. Я совсем его не чувствовал. Дыхание стало прерывистым, на нижней губе выступила пена. Я огляделся, ища укрытия, чтобы спрятаться и отдохнуть. Ничего не попадалось. Отовсюду веяло присутствием какой-то хмурой силы, зловещей магии, всепроникающей угрозы. Маслянистые черные мениски выпирали из каждого разбитого окна и каждого проема, где на одной петле болталась дверь. В развороченных домах тьма сгущалась в огромных черных птиц, прятавших голову под крыло и едва умещавшихся в глиняных скорлупках, из которых они скоро вырвутся и полетят, терзая тишину, в небо, чтобы оттуда возвестить о своей ненависти ко всему миру, а потом выстроиться крылом к крылу, закрыв собой свет солнца, и призвать на землю ночь Апокалипсиса, беззвездную и бесконечную. Замедлив шаг, я прислонился к оштукатуренной стене и попытался остановить канонаду мыслей, фейерверками взрывавшихся в голове. Сердце билось с пугающей нерегулярностью; руки и ноги то леденели, то снова теплели, как будто кровь приливала к ним толчками, с усилием пробиваясь по спутанным и переплетенным сосудам. Макиладора была совсем рядом, я даже слышал какое-то гудение внутри нее. Тени, которые отбрасывали в огнях ее прожекторов соседние дома, были так густы, что казалось, запросто могут превратиться в ножницы и вспороть своими лезвиями землю, а заодно и отчекрыжить мне ноги по самые лодыжки; улица, да нет, квартал целиком был безлюден и упивался своей тотальной пустотой, в которой малейший шелест или шорох отдавался рокотом игральной кости, катящейся по доске из мазонита. Каждый крохотный выступ штукатурки приобрел особое значение и смысл. Цвета сияли; засыпанные гравием участки дороги шкворчали, как на сковородке; осыпающиеся карнизы ошеломляли деталями. Не было никакой возможности объяснить, почему лишь я один прямо стою среди переплетения линий столь сложного, что сами понятия формы и направления растворяются в нем; страшно было отойти от стены хотя бы на шаг – а вдруг окажется, что я неправильно оцениваю свое положение относительно всего остального. На стене дома напротив краской из баллончика кто-то написал лозунг, темно-красные буквы истекали кровавыми каплями, как в названиях старых ужастиков. Хайку крайних левых, не иначе, подумал я. Вопль социального протеста. Приглядевшись к надписи – что удалось мне далеко не сразу, – я прочитал: «Да здравствует Дьявол!» Ну что ж, в Эскина дель Соль, по крайней мере, Вселенная приняла этот призыв близко к сердцу.