Текст книги "Проданная его светлости (СИ)"

Автор книги: Лиззи Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

25 глава

Счастливо вздыхаю. Замок такой огромный, так почему в нем не оказаться и библиотеке? Как-то об этом не подумала.

Опасливо оглядываюсь, но тут же машу рукой. Вряд ли я что-то нарушаю. Мне запретили выходить за пределы двора, а это – все еще замок. Просто очень большая комната. С книгами.

И ничего страшного не случится, если я одну из них почитаю. Или несколько.

Впрочем… на столе у окна лежит раскрытый фолиант. Будто кто-то читал и забыл поставить на место. Или отлучился на время.

Заглядываю в него и отдергиваюсь. Что за страшные картинки! Прямо посередине страницы нарисовано какое-то черное взъерошенное чудовище с короткими ручками и ножками. Оно все будто сделано из меха или самой тьмы. У него не видно головы, но зато хорошо заметно открытый большой рот с зубами и острыми клыками. А внизу подпись: «Бездонник. Место обитания – Бездна».

Хм, и не поспоришь.

Что… бездонник?

Сажусь и всматриваюсь в картинку, будто хочу ее впитать глазами. Снова слышу голоса, крики… я была в эпицентре сражения с бездонниками. Но ничего не вижу, ни одного лица. Хоть бы вспомнить кого-то…

Горько вздыхаю. Память, наверное, мне не вернуть.

Мелодия… знакомая мелодия. Песня. Мамина песня.

«Вспыхнет ярким огнем золотой эликсир,

Изгоняя болезнь, что бездонник наслал.

Тень отступит, и снова вернется в наш мир

Та надежда, которую каждый искал».

Тихонько пропеваю строки, которые случайно родились в голове. Нет, не случайно. Это колыбельная мамы. Она каждую ночь мне пела…

Золотой эликсир?

Значит… от укуса бездонника есть лечение. Вот бы вспомнить всю песню!

Но нет. Только это четверостишье.

Начинаю читать, что написано под картинкой и дальше. Сначала медленно, потом все быстрее, глотая строки. Сердце колотится где-то в горле.

«...укус или глубокое царапина вносят в тело жертвы «семя Бездны».

«...питается не плотью, а магической сущностью носителя, превращая ее в свое подобие».

«...в среднем такой человек после заражения проживет от двух до пяти лет, при условии, если будет сохранять здравый рассудок, позитивный взгляд на жизнь и хорошо питаться».

От двух до пяти лет.

Перед глазами все плывет. Я отодвигаю книгу, будто она обжигает. Собираюсь с духом и снова читаю. Вот… вот оно!

«Единственным противоядием считается Эликсир Жизни, рецепт которого хранится в семье целителей рода Грейм».

Грейм.

Не слышала про таких. Да и вообще, что я слышала, сидя в доме у тети? Меня же никуда не пускали, даже в библиотеку. Там было похуже, чем в замке герцога. Да, я это признаю. Здесь хоть что-то можно узнать.

«Если рецепт попадет в руки темного мага, его целительные свойства исказятся и станут порталом для входа бездонников в королевство. Границы сотрутся, и королевство полностью погрузится во тьму.

Именно поэтому род Грейм веками подвергался гонениям и охоте со стороны темных, которые стремятся к абсолютной власти».

И ниже выделено красным:

«ВАЖНО: Любое сознательное применение магии укушенным моментально превращает его в бездонника, и он становится опасен для людей. Магия для него – быстродействующий яд. Магия – это последний шаг в Бездну».

Вот так раз! Уверена, что Фабиан об этом знает. Ему запрещено использовать магию, а это значит…

Он полностью беззащитен.

Он не причинит мне зла просто потому, что не может. Разве что – прикажет слугам. Но раз до сих пор не приказал, то…

Начинает морозить. Обхватываю себя руками и сижу, покачиваясь. На самом деле Фабиан опасен для нас всех. Если его не исцелить, и если он спонтанно выпустит магию – мы все один за другим станем такими же, как он.

И все дружненько отправимся на поиски целителей по фамилии Грейм.

Интересно, где они сейчас?

В книге написано, что они прячутся, потому что их преследуют. Кажется, не так просто будет их найти…

Но… почему мама мне пела что-то про золотой эликсир? Может потому, что все целители так или иначе готовят всякие целебные снадобья?

Почему-то казалось, что разгадка близко. А на самом деле все только запуталось.

Кажется, Фабиан не врал, что его болезнь не вылечишь простым прикосновением и вливанием чужой магии.

Если начать искать Греймов, то где гарантия, что они меня выслушают, а не посчитают темным магом?

И вообще… как проверить другого на темность? Я, например, не знаю.

Знаю одно: бездействие хуже глупых попыток что-то изменить. Так что я попробую найти этих людей и начнут уже… завтра.

Подскакиваю на месте от звона бьющегося стекла где-то неподалеку. Такое ощущение, что на нас напали…

26 глава

Выбегаю из библиотеки и иду на звук.

Нет, чтобы отсидеться и не высовываться…

Снова кто-то бьет стекло. Не могу делать вид, что меня это не касается. Я вообще-то тоже здесь живу и должна знать, что происходит!

Комната Фабиана… оттуда идет свет, полоской пробивается из-за закрытой двери. Влетаю в нее и тут же останавливаюсь.

Я не была внутри, но видела, что у него там аккуратно. Во всяком случае, не было разбитого зеркала, и не валялись осколки повсюду, где только можно. Не замечая меня, Фабиан хватает статуэтку с полки и запускает в стену. После сжимает волосы здоровой рукой и сам сжимается, издавая странный звук, как будто вой раненого животного.

Мигом подскакиваю, хватаю за плечи, заставляя распрямиться. Он смотрит затуманенными глазами, но не вырывается. Его мелко трясет.

– Что... что болит? – пытаюсь от него добиться, но тот только мотает головой и пытается убрать мои руки.

Очень быстро перестает бороться, когда я осторожно, одними пальцами, начинаю поглаживать его плечи.

– Тихо, тихо. Я с тобой. Я рядом. Я не брошу. Вот так.

Приговариваю всякие глупости, а потом как бы невзначай просовываю руку под его волосы и провожу по затылку. Он прикрывает глаза. Нравится.

Дыхание успокаивается, становится ровным.

– Все хорошо, – размеренно приговариваю я. – Все хорошо.

– Нет, – хрипло выдает он.

– Что – нет?

– Не делай так больше, – с трудом проговаривает он.

В комнату вбегает Альм.

Одним движением он отодвигает меня в сторону, и сам склоняется над герцогом.

– Я услышал шум и... – начинает он.

– Оставь меня в покое, Альм, – устало проговаривает Фабиан, прикрыв рукой глаза. Его еще немного трясет. – Пожалуйста, – просит он уже мягче. – Со мной уже все в порядке...

– Но эти стекла.... – Альм обводит взглядом развороченную комнату. – Приступы ухудшаются. Если так дальше продолжится то... а вы, леди, не суйтесь нему, когда он в таком состоянии!

Приступы?

Молча оглядываю Фабиана. Вот тебе и цена внешнего спокойствия. А до этого и признаков не было, что он так страдает.

Страдает, безусловно. Кому понравится круглосуточно сидеть в кресле?

Но ничего с этим не делает.

– Уходи, Рианна, – слышу я, когда пытаюсь собраться с мыслями.

Ну вот, я ему помогла, а он еще прогоняет меня.

– Но.... пытаюсь возразить. Герцог выставляет здоровую руку в жесте, просящем замолчать.

– Я просил ко мне не прикасаться.

– Я не начну вас исцелять, пока вы сами не захотите, я говорила! – начинаю раздражаться. – Но целители могут не только магией пользоваться. Они знают, как просто успокоить человека, как помочь...

– Я не человек. Я монстр

– Еще нет, ваша светлость, – встревает Альм. – Но если продолжите в том же духе, вы им станете!

Не понимаю, почему он отказывается от простого человеческого участия. Ведь даже Альм мог бы просто взять его за плечи и поговорить успокаивающе, если бы Фабиан не отбрыкивался и не вел себя, как дикарь.

– Что вы обычно делаете, когда это происходит? – спрашиваю у управляющего.

– Заклинание аркана, – отвечает тот и почему-то отводит глаза.

– Вы серьезно? Ошейник надеваете, как на пса, а потом…

– Это не ошейник.

– Да неважно! – в сердцах топаю ногой. – Чтобы я слышала это в последний раз. И я не леди, а герцогиня, напоминаю, если забыли.

Глаза Альма наливаются кровью.

– Почему ты, целительница, и не избавишь его от этой напасти? – Его голос дребезжит, словно вот-вот сорвется. – Какой от тебя толк, если ты только ходишь, командуешь всеми, красуешься, но до сих пор ничего не сделала?!

А вот это уже обидно. Ведь вчера я заставила Фабиана поесть. Это его не вылечит, но хотя бы продлит жизнь…

– Я не могу сделать это насильно, говорила же, – смотрю на него в упор, складывая руки на груди.

– Ну так убеди – ты же можешь!

Странно… Альм сейчас выглядит, как заинтересованное лицо. Даже больше – как отец, который переживает за жизнь и здоровье сына.

– Разрешите, я хотя бы сниму боль, – тихо говорю, глядя на Фабиана, который выглядит при всем этом разговоре безучастным, будто речь не о нем.

– Боль? – Он поднимает затуманенные глаза. Его все еще трясет, а на виске быстро бьется жилка. – От этой боли нет исцеления…

– Да бросьте, – отмахиваюсь. – И зачем столько пафоса? Боль как раз я могу убрать, если вы только…

– Вот это, – перебивает он, указывая на больную руку, снова безвольно повисшую вдоль кресла, – не болит. Я парализован. Точнее – рука и нога.

– На ноге то же самое, да? – не могу отвести взгляда от безжизненной на вид руки с черными венами-прожилками.

– С той же стороны до колена, – уточняет он, и его голос сипит, будто он простудился. – Вторая – чувствительная, я могу даже сам ложиться в постель. Пересаживаться в кресло, если нужно. Разве что с купанием, – он бросает быстрый взгляд на Альма, – мне помогают слуги. Я не нуждаюсь в твоей помощи, Рианна. Мне не нужна сиделка.

– Все это очень хорошо, – не могу успокоиться я, – но проблема остается на месте. И эти приступы… отчего они? Все из-за того укуса?

– Довольно, – прерывает он, тяжело вздохнув. – Я устал и хочу побыть один…

– Но вы и так все время один, ваша светлость, – влезает Альм.

– И мне это нравится!

– Как вы собираетесь отдыхать в кровати, полной осколков? – резонно замечает управляющий. А я потихоньку закипаю.

– Вот что, мне это надоело, – выдаю я. – Альм прав: нечего с вами церемониться. Иначе пока вы страдаете и лелеете свою болячку, мы все тут в бездонников превратимся!

С этими словами подхожу и беру его за больную руку. И не для того, чтобы положить ее ему на колени или почувствовать под пальцами что-то живое. А чтобы вылечить его и обезопасить нас всех.

Не успеваю дотронуться, как все мое тело пронзает дикой невыносимой болью. Не могу даже закричать, точнее – не успеваю. Сильной волной меня отбрасывает в сторону и швыряет о стену. Наступает темнота.

27 глава

Медленно открываю глаза и вижу потолок со знакомой лепниной и рисунками милых ангелочков, летающих в облаках.

Моя комната.

Кажется, лежу в кровати. Шарю вокруг себя и тут же стискиваю зубы. Больно. Руки болят, как будто все в ссадинах. А еще тело, будто медом накачали – такое вязкое и неповоротливое, что даже шея не движется.

Муть в глазах проходит. С трудом приподнимаю руку и вижу… бинты.

Такое ощущение, будто я – снова в лечебнице после стычки с бездонниками. Но ангелочки на потолке хитро поглядывают, мол, нет, дорогуша, ты все еще в заточении у герцога.

Герцог… Фабиан. Ему стало плохо. И стекло… много осколков. Он страдал, я притронулась к больной руке, чтобы исцелить его и… будто меня молнией шарахнуло.

А потом еще раз шарахнуло, только об стену.

Память медленно возвращает картинки вчерашнего дня. Или… сегодняшнего?

Разглядываю руку. Кто-то заботливо перевязал ее на запястье, чуть выше и возле плеча. И сами плечи обклеены какими-то… пластырями, что ли?

А… кажется, я упала прямо на стекла.

Так, болеть у нас в планы не входило. Я целительница вообще или кто? Спасибо тому, кто перевязал раны и промыл наверняка – это ускорит процесс.

Кладу руку на вторую, на то место, где бинты. Ладонь светится, а в груди бурлит энергия.

Вот так, целители – они даже в гробу целители. А мне до гроба еще далеко, так что сейчас избавлюсь от всех этих мелких неприятностей.

Методично прикладываю руку то к одному месту, то к другому – где есть бинты. Правда, с одним пришлось повозиться: глубокая рана была. А еще на плечах. И даже на лице… вот это я умудрилась!

И к шее прикладываю – если не свернула, то точно потянула в ней мышцы.

Полминуты – и она перестает быть такой деревянной.

Сбрасываю бинты, лейкопластыри… кожа чистая, как у младенца. Все-таки мой дар хоть немного, но пригождается.

Пусть это не огонь в руках, но все же…

Шумно принюхиваюсь. Нет, это не еда. Мне кажется, или воздух в замке изменился? Не только в моей комнате – вообще. Будто что-то произошло – что-то значимое, и это витает в воздухе, напоминая об этом.

Интересно как.

Может, у меня еще есть какой-то нераскрытый дар?

Ладно, разберусь с ним потом. У меня есть вопрос поважнее. Фабиан и его болезнь. Еще – Греймы, которые спрятали рецепт и сами спрятались. И неизвестно, где их теперь искать.

А тут, между прочим, решается судьба человека!

И, возможно, не одного.

Все-таки пытаться исцелить герцога обычным способом – плохая идея. Особенно, когда тебе разрешения на это не давали.

Наверное, так всегда работает, когда делаешь что-то против воли человека. Ведь вряд ли Фабиан использовал свою магию.

Почти уверена, что он не хотел, чтобы со мной приключилось что-то подобное.

А теперь, наверное, злится на меня, что я его ослушалась и сама себе навредила.

Стук в окно отвлекает меня от мыслей, пытающихся взорвать мой мозг. Последний спасен благодаря Трюфелю. Как же я рада его видеть!

– Ну что ты, мой дурашка! – смеюсь, глядя на ворона, который чинно вошел, если можно так сказать, в открытое окно и сразу перепрыгнул на рядом стоящий стол. – Как тебе удалось тогда улизнуть? Знаешь, я была рада, что Альм тебя не видел. Не хочу, чтобы о тебе здесь знали, – шепчу и глажу его по головке, а потом и по черной спинке.

Трюфель что-то сильно застенчив сегодня. Не бросается ко мне, чтобы обнять своими мягкими крылышками. Топчется на столе, как неродной. Только хочу спросить, в чем дело, как замечаю что-то странное на его лапке, как будто привязанный небольшой клочок пергамента, свернутый в трубочку…

Письмо. Он принес мне ответное письмо.

28 глава

Не могу понять, что чувствую, пялясь на письмо, тщательно привязанное за ногу ворона.

Еще несколько дней назад я ждала ответа, как избавление. А теперь… теперь я герцогиня. И у меня больной муж, который хоть и не хочет быть моим мужем взаправду, но он есть. И, признаться, мне не все равно, что с ним будет.

А еще – с его не слишком дружелюбными домочадцами.

Я целительница. И это мой удел. Или – проклятие.

Поэтому не могу искренне порадоваться, что Трюфель добрался-таки до принца и принес ответ. Но все же вымучиваю улыбку и отвязываю пергамент.

Что бы в нем ни было, я попрошу у Самвела отсрочки. Придумаю что-нибудь. Но прямо сейчас я не могу покинуть замок. После всего, что узнала.

Ворон, в свою очередь, таращится на меня, будто никогда не видел. Смотрит так внимательно то одним, то другим черным глазом. Забавный такой. В руки клювом тычется.

– Ах, ты голодный? – догадываюсь я. – Так я сейчас…

Трюфель вдруг разражается таким громким карканьем, что не будь он птицей, это звучало бы, как отборная ругань.

– И не стыдно? – журю его, разворачивая пергамент. – Сказал бы спокойно, что не хочешь. Наверное, где-то по дороге сцапал жирную мышь и теперь от угощения отказываешься – знаю я тебя!

С этими словами утыкаюсь глазами в письмо.

С каждой прочитанной строчкой во мне все больше слабеют колени, и я едва нахожу стул, чтобы не плюхнуться на пол.

«Леди Холлоу! – так начинается письмо, ведь я внизу своего подписалась полным именем, еще будучи незамужней. — Я внимательно прочел ваше послание, которое адресовано известной особе, принцу Самвелу Легранду. Боюсь предположить, что в силу своей юности и наивности вы очень многого не знаете. Например, того, что его высочество принадлежит к темным магам и хочет причинить вам зло. Может, вы уже слышали о том, что темные маги испокон веков ненавидят целителей, потому что те постоянно исправляют их злодеяния и вытаскивают людей с того света. Все, что может принц Легранд – это лишить вас магии и света. А еще – жизни. Благодаря моему ворону, я смог узнать о ваших планах – незнакомой мне леди – и предупредить, пока не поздно. Не пытайтесь связаться с принцем. Это слишком опасно, настолько, что вы даже не представляете».

Письмо без подписи. Но слова «моему ворону» расстроили меня куда больше, чем все содержание. Значит, у Трюфеля есть хозяин! И немудрено, ведь он такой разумный, все понимает… Могла бы догадаться.

И зовут его наверняка не Трюфель, а как-то пафосно. Спасибо, что откликается на свое второе имя.

Вообще… кто это такой? Может, этот человек – сам черный маг и хочет возвести наклеп на бедного принца? Все его теснят: отец-король его не понимает, заставляет надеть корону, этот незнакомец напраслину пишет… да он с ним просто не знаком. Не знает, какой же душка принц Легранд. И не собираюсь я верить тому, кто даже не захотел назвать свое имя.

«Дорогой… – нет, совсем не дорогой. – Любезный незнакомец… – звучит как-то глупо. – Человек без подписи… – еще лучше»

Нервно грызу перо, позабыв о Трюфеле, который тут же напоминает о себе – скачет по столу и дергает меня за волосы. Играться хочет. А мне не до игр сейчас. Надо его хозяину ответить так, чтобы расхотелось гадости говорить на принца!

«Не знаю, кто вы и что вам известно о принце Легранде, – начинаю на чистом листе вот так, без вступления. — Но мне кажется, что на самом деле ничего. То, что вы написали – жуткая ложь. И если об этом узнает его величество, не сносить вам головы. Держите при себе ваше сверхценное мнение, которое не имеет ничего общего с правдой.

PS . А ворон у вас хороший. Не то, что вы».

С силой скручиваю в трубочку свою записку и подзываю Трюфеля, чтобы привязать к ноге. Хотя – больно много чести еще писать этому незнакомцу. Но что сделано, то сделано.

– Ну, лети, – выдыхаю я. – Надеюсь, твой хозяин не запрет тебя в клетке, и ты сможешь ко мне прилетать. Хоть иногда. Я не сержусь на тебя, ведь ты ни в чем не виноват.

Тяну пальцы, чтобы погладить по шейке, но ворон ловко изворачивается, и снова дергает меня за волосы. Что-то совсем расшалился.

Беру его на руки, чтобы успокоить и почувствовать приятное тепло его тельца, но Трюфель не успокаивается. Тыкается в меня головой, а потом невзначай дергает за цепочку с кулоном.

Неудачно так дернул – она разрывается. Кулон падает на подол платья и легко по атласу соскальзывает на пол.

– Вот что, ты сегодня просто невозможный! – ссаживаю его на стол и лезу за медальоном. Вот незадача! Сломался. Разломился на две половинки. И фотография выпала.

Трепетно поднимаю маленький овальчик с родными лицами. Но под половинкой медальона лежит еще что-то. Какой-то маленький кусочек бумаги, сложенный в несколько раз и испещренный мелкими буквами.

Руки дрожат. Не пойму, что со мной. Какая-то бумажка, подумаешь… Нет, не подумаешь. Она была в медальоне все это время, за фотографией. Может, это письмо от мамы и папы… для меня?

Пальцы не слушаются, и только с третьего раза удается развернуть маленький квадратик. Но вот, он уже передо мной. Буквы такие мелкие, что расплываются перед глазами. Переворачиваю и отчетливо вижу внизу подпись:

К. Грейм.

29 глава

Грейм?

Не верю глазам.

Вчитываюсь в строки и замираю.

– Это же… – не могу даже сказать от волнения. – Это же мамина колыбельная!

Снова бросается в глаза подпись. Грейм?

Эта бумажка… она была в моем медальоне. За портретом родителей. Значит, это их фамилия?

И… моя?

Не может быть.

«В том краю, где царила зловещая Бездна,

Где в сердцах – лишь пустыня, и души черствы,

Всех накрыла болезнь, как туман. Бесполезно

Ждать спасенья из черных объятий той тьмы».

Пропеваю тихо куплет, слыша в своем голосе голос мамы.

– Правда, красиво? – обращаюсь к Трюфелю, который переводит взгляд с бумажки на меня. – Ой, я тоже не знала, что умею петь, – отмахиваюсь. – Но раз мама так красиво пела, то и мне бы чего не унаследовать ее дар? Послушай дальше:

«Но целитель седой, чья душа не согбенна,

Средь заброшенных свитков рецепт отыскал.

Он решил сокрушить этот морок мгновенно,

Вернуть магию тем, кто ее потерял.

Он велел: «Соберите по капле росу

С лепестков, что розалия в ночь раскрывала.

Стерегите ее, словно в небе звезду,

Чтобы влага хрусталь до краев заполняла.

Следом – каплю огня, что таится в смоле,

Где древесные слезы мерцают в тиши.

И ее сохраните в прозрачном стекле,

Чтобы силу огня в эликсир принести.

После – пепел признаний, сожженных в любви,

Там, где в строчках письма билось сердце живое.

В серой пыли – лишь страсти былой угольки,

Но они наделяют лекарство покоем.

Кровь целителя – плата за редкий успех,

Десять капель – угаснет пожар.

Эта жертва избавит от бедствия всех,

Отразив темной Бездны удар.

И в финале – частица самой доброты,

Искра магии, что полыхает, как пламя.

Лишь ее чистота, ее свет и мечты

Разорвут этой тьмы ледяное дыханье.

Все смешай в медной чаше, где нет и следа

Тьмы былой, и шепни, словно древний завет:

«Пусть роса, пепел, кровь, и любовь, и огонь

Прогонят сей мрак и вернут нам рассвет!»

Вспыхнет ярким огнем золотой эликсир,

Изгоняя болезнь, что бездонник наслал.

Тень отступит, и снова вернется в наш мир

Та надежда, которую каждый искал.

И целитель, чей дух неподвластен годам,

Знает вечный секрет: не исчезнет вовек

Сила жизни, пока, вопреки холодам,

Любовь и мечту бережет человек».

Колыбельная закончилась. Прислоняюсь головой к кровати, сидя на полу, и блаженно вздыхаю. Как же хорошо!

Трюфель беспокойно бегает по столу и чуть не смахивает чернильницу. Кажется, на него музыка подействовала совсем не благотворно.

– Ты чего нервничаешь? – усмехаюсь и снова вчитываюсь в родные строки. – Прямо весь не свой. Порадовался бы лучше за меня…

Ворон перебивает меня громким карканьем. Бросается ко мне и на лету пытается выхватить бумажку!

– Эй, ты чего! – отвожу руку, но тот не успокаивается. Подлетает – и прямо к листочку. Как будто для него это – что красная тряпка для быка.

– Вот что, – встаю и прячу колыбельную в ладонях. – Я не знаю, что на тебя нашло, но ведешь ты себя ужасно! Может я зря поверила, что ты, как человек, все понимаешь? И… в общем, просто лети и неси своему распрекрасному хозяину мое послание. Ты сегодня просто невысносим.

Открываю окно нараспашку. Трюфель на меня скашивает обиженно глаз и улетает.

Возмущенно фыркаю. Это он еще обижается. И если он думал, что это смешная игра или шутка – то ничего смешного в этом нет. Я буду беречь этот кусочек бумаги, как зеницу ока. Как последнюю память о родителях. Как еще одну маленькую часть моего прошлого, в которое как ни бьюсь, не могу найти дверь.

Снова опускаюсь возле кровати. Задумываюсь.

Вот бы найти где-то семейное дерево Греймов и посмотреть, как звали моих родителей. И… меня. Если это точно наша фамилия. Но все указывает на то. Ведь мама говорила… она говорила… что эта колыбельная передается из поколения в поколение, из уст в уста…

Или это сказал отец?

Но… если я все же из Греймов, то где мне искать рецепт для лечения герцога? Ведь и идти никуда не надо, вот она я. Родителей больше нет. Разве что кто из родственников…

Разворачиваю бумажку и замираю. В который раз.

Это не колыбельная.

Точнее – не только она.

Это рецепт. Тот самый, что хранили предки моего рода. И который родители поручили хранить мне.