Текст книги "Убить чужой рукой"

Автор книги: Лиза Гарднер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Мимо прошли две девушки. Восемнадцать-девятнадцать лет. Одна из них поймала его взгляд и сделала неприличный жест, а потом слегка качнула бедрами. Джинсы на ней так низко сидели и были настолько узкими, что казались нарисованными. Он почти беззвучно пробормотал одно лишь слово, и девушка внезапно ускорила шаг, таща за собой испуганную подружку. Мужчина улыбнулся и позволил им уйти. Это стало компенсацией за скверный кофе.

Его тюремная эпопея началась с камеры предварительного задержания – комнаты с двухъярусной койкой в блоке усиленного режима. «Не вздумай ничего крушить, – жестко сказал назначенный судом адвокат. – Для парня вроде тебя обстановочка в самый раз».

В первую ночь сосед по камере забился в угол и начал умолять, чтобы его не насиловали. Он с отвращением посмотрел на плачущее существо – с психами он дела иметь не желал.

На следующую ночь сосед снова плакал, и тогда он, дав волю своим инстинктам, избил маленькую дрянь до потери сознания. По крайней мере тот заткнулся. Так в его послужном списке появилось дополнительное правонарушение. Плюс репутация.

Тогда он этого не понял, но стервятники уже насторожились, тюремная молва работала вовсю. Учиненная им расправа сделала его «своим», а потом начались настоящие приключения. У белого мужчины в тюрьме два выхода: присоединиться к «арийскому братству» в поисках защиты от чернокожих и латиноамериканцев или положиться на Господа Бога. Но надежда на Божью помощь в каменных стенах «Уолпола» казалась весьма шаткой. И парень выбрал неонацизм.

Он получил подобающее образование. Как делать отверстия в стене камеры и прятать туда наркотики, а потом замазывать тайник зубной пастой. Как проносить сигареты, кокаин, героин и остальное в отворотах брюк. Как закрепить лезвие бритвы на металлической сетке кровати или внутри сливного бачка, чтобы отвадить неопытных охранников совать туда руки.

Он научился жить среди неопрятных, подлых, злых людей. Прилюдно справлять нужду. Не просыпаться от чужих воплей, но вскакивать от любого подозрительного шороха. Научился проводить день за днем, вдыхая застоявшийся, спертый воздух, пропитанный запахами мочи и хлорки.

И все-таки этого оказалось недостаточно. Его подловили на второй год. Бостонские бейсболисты пытались вырваться в финал, и вся охрана прилипла к телевизору. Латиноамериканцы появились как будто из ниоткуда и сильно избили его. Охранники поклялись, что ничего не видели. То же самое сказали двое его приятелей-неонацистов, которые тоже не отрывались от игры.

Однако он был крупным, сильным и жестоким и ухитрился поломать восьми нападающим ребра, носы и запястья. Его ударили в живот самодельным ножом, повалили наземь, как раненого носорога, и оставили истекать кровью на полу.

Потом на него наткнулся один из «арийцев».

– Трахаешь детишек, да? – сказал он и плюнул ему в лицо.

Он начал строить планы мщения, корчась на цементном полу в луже собственной крови.

Тюремная охрана не была глупа. Засунь его в общую камеру – и он умрет. Запри его в камеру на двоих – и отдаст концы его сосед. Что делать?

Одиночка – единственное, что оставалось. Ему хватило всего лишь одной недели, чтобы осознать: чертов адвокат в конце концов оказался прав – для такого человека, как он, это самая подходящая обстановочка.

Теперь он проводил дни в одиночестве, в камере шесть на восемь футов. Каждый день его выпускали на час размяться во внутреннем дворике размером с собачью будку или заняться личной гигиеной. Сквозь прямоугольное окошко, точь-в-точь по размеру лица, он наблюдал, как листья становятся зелеными, потом золотыми и бурыми. Как деревья покрываются листвой, а после обнажаются и прячутся под снегом. Как до боли медленно зима сменяется весной – месяц за месяцем, год за годом.

Лучшее, на что он мог сейчас надеяться, – стать «бегунком», то есть заключенным, выполняющим хозяйственную работу на этаже в обмен на перевод в более просторную камеру. Наверное, для него это чересчур шикарная жизнь. Самым волнующим событием стало позволение полюбоваться на Бритни Спирс по телевизору.

Так много времени. Сидеть. Строить планы. Размышлять о будущем.

Тюрьма – это власть. Власть – это деньги. Его ненавидели и боялись – он терпел. Копил сигареты, делал тайники. Ждал, когда в эти стены войдет новичок – человек, который меньше задумывается о сделанном и больше о том, что можно сотворить еще.

На это ушло восемь лет. Счастливым избранником стал парень чуть старше его самого, когда он впервые появился в «Уолполе», только костлявый, как скелет, и весь в прыщах. Он снимал неприличное видео с участием маленьких девочек, находившихся на попечении его матери. Парень отправился прямиком в камеру предварительного заключения, где ночи напролет сидел с вытаращенными глазами, прекрасно понимая, что, если за ним придут, ему не дадут ни малейшего шанса.

И тут появился этот человек. Сунул денег охраннику, и тот передал парню записку, подписанную «Мистер Босу». Снова взятки, снова записки – парень поддался и был готов на все. Мистер Босу его убедил. Если парень хочет выжить, нужно бить первым – и сильно. Создать себе репутацию сейчас, в первые две недели, и все оставят его в покое.

Парень послушался этих советов, и мистер Босу любезно дал ему еще несколько наставлений: как сделать заточку, спрятать ее, как быстро вытащить заостренный кусок металла, ударить исподтишка и поразить цель.

На латиноамериканцев он плевал. Черт с ними, они убивают белых парней просто ради развлечения. У «мистера Босу» оказались куда более грандиозные планы.

Это случилось в четверг в столовой. Парень разносил еду сокамерникам. Двое неонацистов встали в очередь. Он попросил: «Подождите, мне нужно еще кое-что взять», – обошел их с другой стороны, никто не обратил на это внимания.

Первого неонациста он ударил прежде, чем тот успел хотя бы вскрикнуть. Второй в изумлении поднял поднос и получил нож в горло.

Мистер Босу слышал рассказы о случившемся. Этот мальчишка, весивший каких-то сто пятьдесят фунтов (и то после обеда), оказался на удивление сильным. Он прыгнул на двоих заключенных, как хищник, оскалив зубы, с яростью в глазах, и обоим перерезал глотки. Кровь из артерий брызнула во все стороны. Никто из сидевших за столами не понял, от чего эти красные пятна на их рубашках – от крови, извергаемой умирающими, или от томатного соуса к спагетти.

Ад разверзся. Все остальные неонацисты повскакивали из-за столов и как тупоголовые неандертальцы бросились на ближайшего латиноамериканца, вместо того чтобы напасть на этого нескладного юнца, добивавшего их соратников.

В столовую ворвалась охрана, пинками под колени опрокидывая тех, у кого не хватило ума броситься на пол. Помещение полностью оцепили, выли сирены, а парень стоял в самом центре побоища, тряс заточкой, зажатой в окровавленном кулаке, и вопил: «Не смейте ко мне прикасаться, сукины дети!»

Это был его звездный час. «Мистер Босу» удивился и невероятно обрадовался успехам своего ученика. Через два дня, разумеется, парень исчез. Лужа крови в прачечной – и никаких признаков тела. Как поговаривали, тефтельки сегодня есть не стоит.

После этого в тюрьму отправили специальную комиссию для изучения вопроса о «преступных группировках». Начальник тюрьмы заставил заключенных посмотреть фильм о расовой терпимости. С тех пор все они, перед тем как вышибить противнику мозги, стали говорить: «Я ничего не имею против твоей национальности, сукин сын, все дело в тебе».

Несколько дней он чувствовал себя очень хорошо, а потом с прежним воодушевлением принялся рассматривать голые стены.

Тем не менее начались перешептывания и пошли слухи о загадочном мистере Босу: у него есть друзья и связи, мистер Босу – никто не знал, что это за человек, – даже за решеткой может «делать дела».

Он был удовлетворен. Сидя в абсолютном уединении, в крошечной камере, он сделал нечто особенное – стал ночным кошмаром для каждого заключенного.

Теперь, нарезая круги по внутреннему дворику, подтягиваясь, отжимаясь, разрабатывая бицепсы и качая пресс, он знал: после всего этого начнется другая жизнь. Он собирался вырваться отсюда и вернуться в свой мир, став сильнее, умнее и злее, чем раньше.

И тогда все наладится.

Прежде он был мальчишкой, подчинялся своим инстинктам и делал ошибки. Теперь он стал мужчиной. У него есть опыт, он понял всю важность терпения и знал правовую систему снаружи и изнутри.

Блистательный мистер Босу не намерен трудиться за конвейером. И выполнять тяжелую, монотонную работу. Он не будет каждый день кланяться и выражать свою благодарность за то, что ему, жалкому выродку, позволили зарабатывать себе на хлеб.

Он заслужил награду. И не собирался когда-нибудь еще возвращаться в тюрьму.

Нет, нет, у него есть планы. Можно сказать, карьера. Он задумался над этим еще до того, как связался со своим загадочным благодетелем – человеком, устроившим ему досрочное освобождение и уладившим все неизбежные формальности.

Мистер Босу собирался заработать уйму денег, делая то, что у него получалось лучше всего: разрушать чужие жизни.

Он улыбнулся, скомкал в кулаке пластиковый кофейный стаканчик и поднялся из-за стола. К нему тотчас же обернулись, посмотрели. И так же быстро отвели взгляды.

Мистер Босу уже один раз ошибся – двадцать пять лет назад. Он оставил ее в живых.

И повторять эту ошибку он не хотел.

Глава 12

Кэтрин ехала к отцу. Солнце садилось, еще один день подходил к концу. Зима поднимала уродливую голову. Кэтрин совсем измучилась. Ее охватила глубокая усталость, заставлявшая чересчур крепко стискивать руль и ерзать на сиденье. Джимми всегда поддразнивал жену и говорил, что она ужасный водитель и однажды уснет и разобьется насмерть, прежде чем доберется до первой остановки.

Воспоминание о Джимми отозвалось острой, режущей болью где-то в глубине. Сколько времени прошло с того момента, когда они сказали друг другу доброе слово? Сколько лет миновало с тех пор, когда они хотя бы делали вид, что любят друг друга? Наверное, это не важно. Он оставался неизменной частью ее мира, и она тосковала по нему, точь-в-точь как калеки тоскуют по отрезанной руке. Тогда у Кэтрин было все, теперь же она ощущала себя до странности ущербной.

Она подъехала к дому отца. Ее дому. Родители купили его, когда ей исполнилось пять лет. Одноэтажная постройка, окруженная точно такими же скромными домами и участками. Немногое изменилось за эти годы. Все та же белая наружная обшивка и красные ставни. Вторник – день уборки. В субботу все возились в саду. А вечером в среду отец вместе с Макглахенами и Боделлсами пил пиво и играл в карты. И сейчас во время ее визита он станет рассказывать об их детях и внуках. Кто-то из ее сверстников теперь заправляет бакалейным магазином, кто-то работает в банке, кто-то водит грузовик и бахвалится собственным домом, кучей лохматых ребятишек и веселых собак. Дети, с которыми она играла, жили нормальной, счастливой жизнью.

Иногда, вскоре после того как случилось несчастье, она удивлялась: почему на ее месте не оказался никто из них? И никто из них не увидел синий «шевроле»? Почему их не остановили и не предложили поискать загадочную пропавшую собаку?

Господи, она ненавидела эту улицу.

Кэтрин припарковала «мерседес». На отцовском крыльце горел фонарь, освещая коротенькую кирпичную дорожку и четыре ступеньки, ведущие к парадной двери. Она глубоко вздохнула, приказав себе не забывать о деле, и вылезла из машины.

Ее охватил холод, и Кэтрин невольно задрожала. Она посмотрела вперед, туда, где под деревьями густел сумрак – точь-в-точь темный туннель, откуда нет выхода. Она оглянулась и увидела то же самое.

И почувствовала, как ненавидит это проклятое место – дом, сад, обстановку семидесятых годов. Жестокая судьба привела сюда ее родителей. И насколько она могла судить, еще большей, на этот раз сознательной, жестокостью оказалось то, что они не переехали.

«Дело не в обстановке, – твердил ее отец после случившегося. – Это был всего лишь один человек. Если мы переедем, как отнесется к этому Кэтрин?»

«Я бы подумала: вам не все равно».

Кэтрин втянула в себя воздух, почувствовав, что у нее вот-вот перехватит дыхание, сжала кулаки и мысленно приказала: «Подумай о чем-нибудь хорошем». А потом добавила: «К черту!» – и направилась к дому.

Отец уже ждал ее. Она поднялась по ступенькам, он открыл деревянную дверь, позволив ей пройти, а сам посторонился. Потом взял ее пальто и, по своему обыкновению, спросил:

– Как доехала?

– Хорошо.

– Пробки?

– Нет.

Он фыркнул.

– С другой стороны, возвращаться в город в субботу вечером…

– Я постараюсь.

Отец снова что-то проворчал насчет машин (ему не нравилось ее место жительства еще больше, чем ей – его), а потом вялым жестом пригласил ее в маленькую гостиную. Все тот же мохнатый золотистый ковер и диван с коричневой обивкой. Однажды Кэтрин предложила ему сменить обстановку. Он покачал головой: диван был удобным, ковер – практичным. Отец не хотел никаких «фантазий».

Кэтрин присела на краешек узенького кресла, сложив руки на коленях. Входя в эту комнату, она всегда чувствовала себя так, будто попадала в черную дыру: непонятно, куда смотреть и как себя вести. Сегодня она выбрала пятнышко на ковре и уставилась на него.

– Мне нужно с тобой поговорить, – тихо сказала она.

– Хочешь пить? Принести тебе что-нибудь?

– Нет.

– У меня есть содовая, она же тебе нравится.

– Я не хочу пить, папа.

– Может быть, простой воды? После такой долгой поездки у тебя, наверное, совсем в горле пересохло. Давай-ка я принесу воды.

Она сдалась. Отец, шаркая, пошел на кухню, а вскоре вернулся с двумя стаканами с нарисованными маргаритками. Кэтрин сделала несколько глотков.

– Ты знаешь о случившемся, – сказала она.

Отец не смотрел на нее, его взгляд блуждал по комнате. Наконец он остановился на портрете своей жены, висевшем над камином. Кэтрин показалось, что отцовское лицо сразу стало старым и грустным.

– Да, – наконец ответил он.

– Мне очень жаль, что все так закончилось и что Джимми мертв.

– Он тебя обижал, – сказал отец. Кэтрин впервые услышала нечто подобное из его уст.

– Иногда.

– Он был плохим человеком.

– Неправда.

– Ты так нуждалась в его деньгах? – спросил отец, и Кэтрин поразилась внезапному гневу, прозвучавшему в его голосе.

Она запнулась, руки у нее затряслись. Она попыталась сделать еще глоток, но стакан дрожал в ее кулаке. Больше всего ей хотелось выбежать отсюда.

– Он был добр к Натану.

– Плевал он на вас обоих.

– Папа…

– Ты должна была уйти от него.

– Все сложнее…

– Он тебя бил! Тебе следовало его бросить! И вернуться домой.

Кэтрин открыла рот. Она не знала, что сказать. Отец никогда ей такого не предлагал, да и вообще ничего не говорил по поводу ее брака. Он пришел на свадьбу, пожал Джимми руку и пожелал новоиспеченному супругу удачи. Он был слишком занят покером, встречами ветеранов и повседневными делами. На Рождество и День благодарения он исправно появлялся в доме родителей Джимми, ел индейку, дарил Натану подарки, целовал Кэтрин в щечку – вот и все, потом отец снова возвращался к себе домой, в то место, которое он так любил, а Кэтрин ненавидела. Иногда она думала: как все могло бы обернуться, если бы мать была жива? Кто знает?

– Это не важно, – наконец сказала она.

– Мне кажется, наоборот. – Отец тоже отхлебнул воды.

– Тем не менее есть одна проблема. Гэньоны, родители Джимми, возбудили против меня дело по поводу опеки над Натаном. – Она вздернула подбородок. – Они заявляют, будто я плохо с ним обращаюсь.

Отец ничего не ответил. Он сделал еще пару глотков, покрутил стакан в руках, снова отхлебнул. Молчание затянулось. Кэтрин недоумевала. Где бурные эмоции? Неужели он не собирается бросаться на защиту дочери? Минуту назад отец провозгласил, что ей уже давно следовало обратиться к нему за помощью. А теперь?

– Он болен? – спросил отец.

– Они говорят, я причиняю Натану зло, кормлю его испорченной пищей. Они думают, я намеренно сделала так, чтобы он заболел.

Отец поднял глаза:

– Это правда?

– Папа!

– Он же все время в больнице.

– Натан нездоров!

– Но доктора никогда ничего не находили.

– Сейчас у него панкреатит. Позвони доктору Рокко, ну хоть кому-нибудь! – Она вскочила. – Это мой сын! Я прошла огонь и воду, пытаясь ему помочь. Как ты можешь… Как ты смеешь! Черт тебя побери, как ты смеешь?!

Кэтрин кричала как безумная, на шее у нее вздувались вены, а в глубине сознания нарастала уверенность: именно это она и хотела сделать уже давным-давно, С того самого дня, когда подняла трубку и услышала, как Джимми равнодушно обсуждает с адвокатом грядущий развод.

«Вы уверены, что деньги ей не достанутся? – спрашивал он. – Мои родители непоколебимы, они не оставят ей ни цента».

«Она не получит ни Натана, ни денег, – уверял его адвокат. – Все предусмотрено. В течение часа документы будут готовы».

– Я люблю своего сына! – кричала она отцу. – Почему никто не верит, что я люблю Натана?

А потом она сломалась. Ноги подкосились, и Кэтрин рухнула на этот ужасный коричневый диван, опустила плечи, из ее горла вырывались странные икающие звуки. Она не могла собраться с силами. Потерянная, напуганная мыслями о будущем: когда у нее не останется не только Джимми, но и Натана, ей придется вернуться в свою кишащую крысами квартиру. Ни семьи, ни денег. Одна. И снова на улице появится синий «шевроле». А в земле откроется дыра. И на этот раз ничто ее не спасет.

Отец по-прежнему сидел напротив нее и не отрываясь смотрел на портрет жены. Это придало Кэтрин сил. Она собралась с духом и вытерла сухие глаза тыльной стороной ладони.

– Ты меня поддержишь? – тихо спросила Кэтрин.

– Тебе нужны деньги?

– Нет, папа. – Ее голос снова обрел силу. Она заставила себя говорить спокойно, словно с ребенком. – Будет судебное слушание. Сегодня я встретилась со своим адвокатом. Гэньоны найдут свидетелей, чтобы оговорить меня. Мне тоже нужны свидетели, которые подтвердят: я хорошая мать. Или по меньшей мере, что я не представляю угрозы для Натана, – оговорилась она.

– Где он сейчас?

– В больнице. У него панкреатит.

– Разве ты не должна быть там?

– Конечно, мне следует поехать туда! – Кэтрин попыталась вдохнуть поглубже. – Но я здесь, папа, и говорю с тобой о будущем Натана, поскольку не хочу потерять своего сына, кто бы там что ни думал!

– Гэньоны – неплохие люди, – отозвался тот.

– Да, по-своему. Я уверена, они обожают Натана.

– Он – это все, что у них теперь осталось.

– Он – это все, что осталось у меня.

– Думаю, они о нем позаботятся.

Кэтрин заморгала, чувствуя легкое недоумение.

– Я тоже стану о нем заботиться.

Отец наконец взглянул на нее, и ее напугала боль, которую она увидела на его лице.

– Ты была таким счастливым ребенком.

– Папа?

– Я смотрел наше семейное видео. Убирался на чердаке и нашел старые кассеты. У меня ведь артрит, ты знаешь, мне трудно подниматься по лестнице. И потому я подумал: надо разобрать эти коробки, вычистить там все, пока я еще могу залезть на чердак. И я нашел старые пленки. Вчера вечером я их просмотрел.

Она не могла сказать ни слова. В глазах отца блестели слезы.

– Ты была такая славная, – прошептал он. – С «конским хвостом», перевязанным большим красным бантом. Твоя мама каждое утро расчесывала тебе волосы, и ты сама выбирала ленточку. Красный был твоим любимым цветом. А еще – розовый. Ты играла во дворе. Наверное, снимали твой день рождения, хотя пирога я не заметил. Пришли твои друзья, и мы наполнили бассейн. Вы смеялись, брызгались и визжали, когда я включал шланг. Вы смеялись, – повторил он почти беспомощно. – Кэтрин, я больше двадцати лет не видел тебя смеющейся.

У нее что-то сжалось в груди. Она хотела ответить ему, но в результате лишь покачала головой, как будто в знак возражения.

– Мама тебя так любила. – Отец быстро встал и отвернулся от нее. – Я рад, что она умерла. И не увидела того, что случилось потом.

– Папа…

– Здесь что-то не так, Кэтрин. Ты возвратилась к нам. Бог свидетель, мы были бесконечно благодарны Ему за то, что ты вернулась из ада. Но что-то произошло. Наша маленькая девочка умерла, и я не знаю, кто сейчас стоит передо мной. Ты перестала смеяться. Иногда я даже не уверен, способна ли ты чувствовать хоть что-нибудь.

Она снова качнула головой, но он энергично закивал, словно достиг наконец цели, ради которой проделал столь долгий путь. Отец повернулся к Кэтрин, и она заглянула ему в глаза.

– Ты должна отдать им Натана.

– Он мой сын.

– У них много денег, они как следует о нем позаботятся. Может, найдут хорошего врача.

– Я и сама пыталась найти ему хорошего врача!

Отец продолжал говорить, будто не слыша ее:

– Они ему помогут. Именно так, наверное, нам и следовало поступить уже давно.

Кэтрин встала.

– Ты мой отец. Я прошу поддержки, стоит ли мне на тебя рассчитывать?

– Ты делаешь ошибку.

– Я могу на тебя рассчитывать?

Он потянулся к ней, словно собираясь взять за руку. Она в бешенстве отдернула ее. Отец грустно улыбнулся.

– Ты была счастливым ребенком, – повторил он. – Наверное, еще не поздно. Может, если ты сделаешь правильный выбор, то снова будешь счастлива. Ты же знаешь, именно этого хотела твоя мать. Даже когда она заболела раком. Она не просила Бога сохранить ей жизнь. Она молилась, чтобы Он позволил снова увидеть твою улыбку. Но ты не улыбалась, Кэтрин. Твоя мать умирала, а ты не соизволила хотя бы слегка скривить губы.

– Ты на меня сердишься? Вот в чем дело? Ты злишься, что я не улыбалась, когда моя мать умирала? Ты… ты…

Кэтрин не могла говорить. Изумление и гнев охватили ее. Если бы ей удалось дотянуться до каминной полки, она бы ухватилась за нее и обрела опору. В следующее мгновение Кэтрин увидела, словно посторонний предмет, свою собственную руку, схватившую латунный подсвечник. Она явно намеревалась запустить его отцу в голову.

Кэтрин не знала, чему удивляться сильнее: глубине скорби или силе гнева.

– Спасибо за то, что уделил мне время, – донесся до нее собственный голос. Она опустила руки, с трудом разжала кулаки. Вдох – выдох. К ней возвращалось спокойствие. Ледяное спокойствие. Но это лучше для нее и для ее отца, чем любое другое чувство.

Кэтрин взяла пальто и осторожно пошла к двери.

Отец стоял на пороге позади нее и наблюдал, как она спускается по ступенькам и идет к машине. Он поднял руку в знак прощания, и легкомыслие этого жеста заставило ее прикусить нижнюю губу, чтобы удержать вопль.

Двигаясь с отработанной четкостью, Кэтрин вывела машину задним ходом и медленно выехала с подъездной дорожки. Снять с тормоза, переключить коробку скоростей, нащупать педаль газа. Она поехала по улице, поджав губы так, что они превратились в одну бескровную полоску.

Ей нужна помощь. Адвокат выразился предельно ясно. Если ее никто не поддержит, Гэньоны выиграют дело и отнимут у нее Натана. Скорее всего Кэтрин больше никогда его не увидит.

Она останется одна. И погибнет.

Боже, что ей делать?

Она не могла собраться с мыслями, но отчаянно искала выход. Ну конечно, вот почему ей не удается сосредоточиться. Она поняла это лишь на третьем или четвертом перекрестке. Подняла глаза и взглянула в зеркальце заднего вида.

Кто-то воспользовался ее губной помадой, Кэтрин оставила косметичку на сиденье. Это был ее любимый цвет, темно-красный, цвет праздничных роз – или свежепролитой крови.

Послание оказалось коротким: «Смерть».

Глава 13

Бобби пришел домой. На автоответчике было около тридцати сообщений. Двадцать девять – от жаждущих крови репортеров, причем буквально каждый из них обещал изложить его версию событий в обмен на эксклюзивное интервью. Тридцатое – от лейтенанта Бруни. Тот приглашал его на ужин.

«Ну же, приезжай, – взывал голос Бруни. – Рэйчел приготовила целого быка, а в качестве гарнира – уйма жареной картошки. Мы наедимся до отвала и поболтаем о том о сем. Повеселимся».

Бруни был славным парнем. Он всегда заботился о своих подчиненных и старался сплотить их. Приглашение звучало искренне, и Бобби следовало его принять. Полезно иногда выбраться из дома и не думать о грядущих бедах. Но он знал, что никуда не пойдет.

Бобби отошел от автоответчика и направился в крошечную кухню. Открыл холодильник и осмотрел пустые полки.

Ему хотелось позвонить Сьюзен. Позвонить и сказать… что? «Я идиот, ничтожество или, еще хуже, – я убийца». Все это звучало так безнадежно. И ничего не меняло.

Пицца, подумал он. Он отправится в ближайшую закусочную и закажет себе пиццу. Но грезы о еде навели его на размышления о пиве, а те, в свою очередь, вызвали внезапное сердцебиение. Рот увлажнился.

Да, вот оно! К черту добросердечного лейтенанта. К черту Сьюзен, она слишком хороша для него. К черту даже загадочную и опасную Кэтрин Гэньон, которая вцепилась ему когтями в душу и заставила его пускать слюни, как комнатную собачку. К черту их всех! Ему не нужны люди.

Только пиво.

И тут до него дошло (эта мысль возникла в единственном еще не затуманенном участке мозга): если он ничего не сделает прямо сейчас, то этот вечер закончится в баре. Однажды такое уже случилось – он пошел и напился.

Бобби взял трубку и позвонил. А потом, прежде чем успел пожалеть об этом, направился к двери.

Доктор Лейн провела его прямо в кабинет. В последний раз, когда Бобби ее видел, на ней был строгий костюм. Темно-желтые брюки, прямой жакет, блузка цвета слоновой кости. Он подумал, что доктор Лейн одевается дорого, но тем не менее с явным безразличием к своему внешнему виду. Она выглядела слишком по-мужски – примерно как бизнес-леди, которой предстоит присутствовать на каком-нибудь заседании. Этот костюм не вязался с ее улыбкой.

Сегодня, в субботу, когда Бобби попросил вытащить его из депрессии, она решила отказаться от делового стиля. Вместо этого, учитывая холодную погоду, доктор Лейн надела коричневые гетры и теплый вязаный ирландский свитер с отложным воротом, выгодно оттенявший ее длинные каштановые волосы. Она смотрелась так, как будто собиралась понежиться в кресле перед огромным камином в обществе хорошей книги или приятного мужчины.

Это необычайно смутило Бобби. Он разматывал шарф и снимал пальто, избегая смотреть ей в глаза.

– Могу я предложить вам что-нибудь выпить? – спросила Элизабет, стоя на пороге кабинета. – Вода, кофе, содовая, горячий шоколад…

Он предпочел колу, отказавшись от стакана. Она заняла место за столом, а Бобби устроился на том же стуле, что и в пятницу, присев на самый краешек.

– Спасибо за колу, – сказал он.

– Я рада вас видеть.

– Простите, если испортил вам вечер.

– Ничего.

– А у вас были какие-то планы? – внезапно поинтересовался он.

– Я собиралась пойти в магазин и купить фикус.

– Ого.

– Точно, – согласилась она.

– А потом? – глупо спросил Бобби. – Что вы собирались делать потом?

Она взглянула на него с неприкрытым изумлением. После пятничного визита он избрал в качестве основной тактики обмен любезностями, и они оба это поняли. В какой-то момент ему показалось, что сейчас доктор Лейн его разоблачит, заставит прекратить пустую болтовню, но она вдруг принялась отвечать на вопросы.

– Честное слово, сегодня я не делала ничего интересного. Хотела отправиться на пробежку, но передумала: на улице оказалось слишком холодно. Собиралась что-нибудь приготовить, а потом поняла: мне лень. Начала читать, однако сразу же стала клевать носом. В общем, по большей части я провела время в размышлениях о жизни, а затем просто махнула на все рукой. Можно сказать, у меня был прекрасный день. А у вас?

– А я плюнул на ваш совет.

– Неплохо для начала. И чем вы занимались?

Бобби подумал, что стоит рассказать ей все.

– Вчера вечером я пошел в бар.

Она выжидающе взглянула на него.

– И в результате напился.

– Сильно?

– Да. – Он вздохнул. – Хотя и не собирался этого делать.

– Вы много пьете, Бобби?

– Скорее нет. – Он всерьез задумался над ответом. Бобби не был уверен, что его слова понравятся ему самому, но в конце концов сказал: – Все намного лучше, когда я не пью.

– Полагаю, у вас есть некоторый опыт в данной области?

– Можно и так сказать.

Бобби крутил банку в руках. На расстоянии ковер казался темно-зеленым, но узор его вовсе не одноцветный, а состоит из нитей разных оттенков зеленого.

– Мой отец здорово пил, – сказал он. – Очень сильно. Каждый вечер. Приходил с работы и шел прямо к холодильнику за холодным пивом. Он говорил, это помогает ему расслабиться. В конце концов, что такое пара банок пива? Ничего страшного. Мы с братом были еще маленькие. Мы верили словам отца. Хотя какое-то время спустя стали понимать: это не просто «пара банок пива». Когда я поступил в академию, то после смены стал ходить в бар. Трепался там с ребятами, веселился, выпивал свою пару баночек. Ну, вы понимаете, это помогало мне расслабиться. Но потом я превысил норму. Может, даже выпил слишком много, настолько, что на следующий день опоздал на службу. А однажды вечером мне позвонил один приятель с места аварии. Главными ее героями были мой отец и дерево. Плохая новость: он ехал со скоростью сорок миль в час, и его фура буквально обернулась вокруг ствола. Хорошая новость: он отделался ободранным лбом. Машина разбилась в хлам, но отец уцелел.

Бобби поднял глаза.

– Он был пьян. Это выяснилось, когда его заставили дыхнуть в трубочку. Ему вообще не следовало садиться за руль. Папаше дьявольски повезло, что он протаранил всего лишь дерево. Этот случай сильно его напугал. И меня тоже. Это наподобие той рекламы: вот твоя жизнь сейчас, а вот твоя жизнь, когда ты пьян. И потому мы дали слово: я сказал, что больше не буду пить, если он завяжет. Я думал, делаю это, чтобы помочь ему. Наверное, он тоже думал, что помогает мне.

– И это сработало?

– Насколько я знаю, почти десять лет мы оба держались. До вчерашнего вечера.

– Почему, Бобби?

Он спокойно ответил:

– Я мог бы сказать, что меня угощали друзья. Или что впервые за много лет мне не нужно было выходить в утреннюю смену и потому можно выпить. Мог бы сказать, что одна баночка после десяти лет воздержания не повредит. Я много чего мог бы сказать.

– Но вы бы солгали?

– Я все еще вижу его лицо, – прошептал Бобби. – Каждый раз, стоит закрыть глаза, все повторяется снова. Черт подери, я делал свою работу. – Он опустил голову. – Боже, я не думал, что будет так трудно.

Она промолчала. Эти слова, такие тяжелые сами по себе, просто повисли в воздухе. Бобби наконец поднес напиток к губам и сделал глоток. Потом, уставившись в потолок, увидел образ Джимми Гэньона. Мужчины, целившегося из пистолета в жену и ребенка. Человека, череп которого разнесла пуля Бобби.

«Знаете ли вы, какое выражение застывает на лице убитого? Удивление. А вы видели, как остальные относятся к убийце? С почтением, жалостью и страхом».