Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"
Автор книги: Линн Виола
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
Не следует, однако, воспринимать монархические настроения крестьянства и их почитание «батюшки Сталина» однозначно. Это могло быть очень искусным и удачным способом борьбы с представителями местной администрации, которые уже не имели полной поддержки центра. Возможно, крестьяне умело играли на образе «мужиков» как православного народа, которому нужен царь. Либо же ими двигало не что иное, как собственное достоинство. Они видели, какие возможности предоставляет им неразбериха в кругах власти, и, используя новую линию партии в своих целях, действовали соответственно ситуации: разрушали колхозы, препятствовали высылке кулаков, изгоняли из деревень коммунистов. Многие местные партработники были совершенно опозорены. Так, 28 апреля в селе Безменово Черепановского района Новосибирского округа Сибири крестьяне взяли руководство собранием на себя, приказав партийцам восстановить в правах кулаков и зачитать все секретные директивы райисполкома, где о них говорилось. В том же районе еще на одном собрании жители угрожали расправой уполномоченному, повсюду раздавались возгласы: «Что общим сходом решим – то и закон!» Собрание было прервано, последовали попытки избить «ликвидаторов» (тех, кто принимал участие в раскулачивании). В деревне Петропавловка Маслянинского района кулаки на собрании потребовали отомстить председателю сельсовета и избили двоих активистов. Отстранив официальное руководство, жители открыли новое собрание, на котором решили обеспечить возвращение сосланных крестьян, ликвидировать колхоз и в течение двух часов выселить всех колхозников из домов, отобранных у кулаков. По окончании схода кулаки вернули свое имущество и дома{803}.
Основным актом протеста можно, безусловно, считать массовый выход из колхозов, начавшийся во второй половине марта[83]83
Следует отметить, что выход из колхозов и их распад в результате массового исхода были присущи коллективизации еще с 1930 г., если не раньше. По данным ОГПУ, во второй половине февраля в массовом порядке подавались заявления на выход из колхозов почти во всех деревнях Чапаевского района Самарского округа Средней Волги. На Северном Кавказе в начале января развалилось почти 50 недавно организованных колхозов. См.: РГАЭ. Ф. 7486. Оп. 37. Д. 61. Л. 69, 61.
[Закрыть]. Степень коллективизации хозяйств в РСФСР снизилась с максимального показателя 58,6% на 1 марта 1930 г. до 38,4% – на 1 апреля, 25,3% – на 1 мая и до минимальной отметки 21,8% по состоянию на 1 октября 1930 г.{804} Самое большое снижение по стране произошло в регионах – потребителях зерна – в Западной, Московской, Ивановской и Центрально-Черноземной областях, где завершение процесса сплошной коллективизации было намечено только на осень 1931 г. Здесь в период с 20 февраля по 1 мая наблюдалось снижение степени коллективизации на 46,2%. В то же время в главных житницах страны – на Северном Кавказе, Нижней и Средней Волге, в Сибири – общее снижение составило порядка 14%{805}. Выход из колхоза был либо результатом бурных протестов и восстаний, либо решение принималось в форме мирного письменного заявления. По словам современников, некоторые заявления о выходе были написаны по единому образцу либо одной рукой, что свидетельствует о различного рода коллективных действиях{806}. Жители Рязанского округа представили совместное заявление о выходе из колхоза, расположив свои подписи по кругу, чтобы представители власти не вычислили, кто был первым, и не арестовали зачинщиков. Позже, во время не столь массового исхода в 1932 г., такой прием применили и жители Нижегородского края{807}. По всей стране раскулаченные заваливали власти всех уровней письмами с просьбами восстановить их права и вернуть собственность[84]84
Так, из 46 261 крестьянских семей, сосланных на Север, 35 000 осенью 1930 г. подали прошения о смене своего статуса. См.: История крестьянства СССР.Т. 2. С. 216.
[Закрыть].
После марта волна крестьянских бунтов постепенно пошла на спад, хотя количество массовых выступлений вплоть до июня оставалось выше, чем в январе и феврале{808}. В начале лета причинами выступлений крестьян послужили вторая волна коллективизации и последовавший за ней голод или его угроза. Согласно отчетам ОГПУ, уже весной 1930 г. по всей стране стала ощущаться острая нехватка продовольствия и появились очаги голода. В тот период о случаях, когда люди пухли от голода, сообщалось из Пугачевского, Камышинского и Вольского округов Нижневолжского края. Объяснялось это сочетанием факторов частичного неурожая зерновых в прошлом году и перегибами коллективизации и хлебозаготовок в году текущем{809}. В Средневолжском крае особенно острая нехватка продовольствия наблюдалась в Бугурусланском и Сызранском округах, где были зафиксированы случаи голодных болезней и смертей, а также в Сорочинском районе Оренбургского округа, откуда поступали сообщения о смерти от цинги{810}. 60% населения Острогожского округа Центрально-Черноземной области испытывали крайнюю нужду в продуктах питания, сообщалось о случаях заболеваний, вызванных голодом. Согласно данным ОГПУ, нехватка продовольствия наблюдалась во всех округах области, сильнее всего от нее страдали бедные слои населения{811}. На Кубани и Северном Кавказе острые проблемы с продовольствием наблюдались в Кубанском, Армавирском, Майкопском, Сальском, Донецком и Ставропольском округах. Отсюда приходили сообщения о заболеваниях, вызванных потреблением пищевых заменителей, и даже о летальных исходах. В станице Белореченская Лабинского района Майкопского округа колхозники ежедневно проводили собрания, требуя хлеба, ликвидации колхоза и возврата собственности{812}. Не лучше обстояло дело и в Сибири, особенно в Рыбинском, Ачинском, Бийском, Красноярском, Славгородском, Новосибирском округах, а также в Ойротской области. Как и везде, здесь были зафиксированы случаи заболеваний и голодных смертей. В Бийском округе бедняки были вынуждены есть мертвых животных и различные суррогаты{813}. Голод дал о себе знать в Ивановской области, на Дальнем Востоке, в Башкирии, Татарии и в Крыму – это лишь те из регионов, о которых говорится в докладе ОГПУ{814}. В большинстве этих мест он прежде всего затронул бедные слои населения и чаще всего охватывал колхозы{815}. Не оставляет сомнений тот факт, что эти ранние вспышки голода были в большинстве своем результатом чрезмерных хлебозаготовок и жестокости проведения коллективизации. Однако причина, несомненно, заключалась не только в этом.
В апреле в Нижнем Поволжье были зафиксированы 9 случаев массовых выступлений, вызванных нехваткой продовольствия. В одной деревне группы крестьян ежедневно собирались у сельсовета, требуя хлеба; в других поселениях огромные толпы людей устраивали бунты, взламывали амбары для хранения зерна или силой забирали продовольственные запасы{816}. Череда восстаний прошла в Бугурусланском районе Средневолжского края. В деревне Кирюшкино один из бедняков по фамилии Воронов обратился к председателю сельсовета: «Видишь, я опух, неделю не вижу крошки хлеба. Если мне сейчас не дашь хлеба, я возьму тебя за горло – все равно помирать». В.М. Бугуруслане во время собрания 50 женщин встали со словами: «Дайте хлеб, вы нас не кормите, мы сейчас пойдем громить ваши амбары с семенами». В Бирюшкино бедняки взяли в осаду здание сельсовета, предупредив: «Если не дадите хлеб, то мы будем вынуждены пойти на преступление». В селе Красный Городок 200 жительниц препятствовали вывозу зерна и заняли склад, выкрикивая: «Хотите нас уморить голодом!», а в деревне Софьевка бывшие красные партизаны, возглавив толпу в 400 чел., требовали увеличения норм выдачи продовольствия{817}. По всей Сибири жители деревень, преимущественно женщины, каждый день собирались возле сельсоветов или даже райисполкомов с требованиями раздать хлеб{818}.
Женщины также руководили голодными бунтами в Центрально-Черноземной области и на Северном Кавказе. Согласно отчетам ОГПУ, в период с 25 апреля по 10 мая в Центрально-Черноземной области зафиксирован ряд массовых выступлений, вызванных голодом, в которых приняли участие примерно 1 448 чел. В селе Холодное Скороднянского района Старо-Оскольского округа толпа из 300 чел. пришла к сельсовету требовать хлеба. Получив отказ, они взломали зернохранилище. Подобный случай произошел в селе Кривые Белки, где 250 женщин вломились в амбар, пытаясь найти еду, после того как их первоначальные просьбы о помощи остались без внимания. В деревне Караешниково Ольховатского района Россошанского округа 150 женщин обратились к администрации колхоза с просьбой дать им хлеба. Получив отказ, они напали на чиновников, вынудив тех спасаться бегством{819}. По всему Северному Кавказу женщины, часто в большом количестве, собирались у сельсоветов, требуя выдачи хлеба. В деревне Птичье Изобильно-Тищенского района Ставропольского края сотня жительниц пришла в кооперативный магазин, намереваясь устроить самосуд над директором, которому едва удалось бежать. В селе Киевское Крымского района Черноморского округа толпа в 100 чел. пришла к сельсовету, требуя выдать муку, – в противном случае они грозились разрушить мельницу. Стремясь остановить толпу и не дать ей завладеть запасами продовольствия, председатель сельсовета раздал по 5 фунтов муки на семью. На следующий день бедняки вернулись, требуя еще муки.
Толпа прибегла к насилию, заставив бежать секретаря местной партячейки и отряды милиции. В последующие три-четыре часа власть находилась в руках жителей, которые прочесывали деревню в поисках руководящих работников и разошлись только к вечеру, когда стало ясно, что все они успели покинуть деревню{820}.
Получить представление о реальном положении крестьян можно из письма одного жителя Краснодарского края на Северном Кавказе. Некий Комарченко рассказал о борьбе за выживание, которая шла в деревнях, испытавших на себе влияние коллективизации, чего не встретишь в документах ОГПУ. Он писал:
«Крестьянин был продавцом, а теперь потребитель, и все это наделало правительство. Раньше мы работали плугом и лошадкой, а хлеб кушали досыта, а теперь трактором, и все голодны… Да вот в ст. Гостагаевской Анапского района было восстание. Крестьяне избили ОГПУ, кричали: “Бери винтовки”. А когда приехали солдаты, то им кричали: “Давай свободу!”, и 10 дней стояли солдаты у нас… Крестьяне говорят, что “умрем, а хлеба не дадим, они будут там от жиру пухнуть, а мы от голоду пухнем, а когда у нас не хватило хлеба, и мы пришли просить в совет, то нам сказали, что купите на рынке. Так и мы вам скажем, когда вы к нам приедете брать хлеб”. Вот тут и будет убийство, вот тут и будет восстание»{821}.
Комарченко не мог предположить, насколько пусты окажутся его угрозы в последующие месяцы и годы, когда голод, вызванный хлебозаготовками, охватит страну, унося миллионы жизней и нанося по крестьянам еще более безжалостный удар, чем в период коллективизации.
К началу лета 1930 г. на большей части территории страны «мартовская лихорадка» постепенно пошла на спад. Не принимая во внимание разбои, которые случались в некоторых районах в начале 1930 г., о чем пойдет речь в следующем разделе этой главы, можно сказать, что коллективные формы активного сопротивления крестьян относятся в основном к первой стадии сплошной коллективизации. Исключением являются демонстрации и бунты, вызванные голодом или его угрозой. В нескольких отчетах, например, сообщается о проникновениях в зернохранилища{822}. В августе 1931 г. в деревне Башкатово Обоянского района толпа крестьян численностью, по разным оценкам, от 50 до 150 чел., вооружившись вилами и дубинками, попыталась остановить кампанию по хлебозаготовкам; их примеру последовали жители других деревень района{823}. Массовые выступления прошли также в Нижнем Поволжье в начале февраля 1931 г. В деревнях Соляно-Займище, Черный Яр и Каменный Яр крестьяне требовали дать им хлеб и промышленные товары. Это случилось после того, как райисполком отдал приказ запретить выдачу хлеба и товаров не членам колхоза, сопроводив это объяснением: «Кто не работает – тот не ест»{824}.[85]85
В восстании в Соляно-Займище приняли участие 600 чел., а в восстаниях в других деревнях по 100 чел.
[Закрыть] Иногда причиной бунтов становилась коллективизация, однако таких случаев было намного меньше, чем в 1930 г. Тем не менее источники ОГПУ сообщают, что в Центрально-Черноземной области «кулаки и антисоветские элементы» продолжают подбивать крестьян на бунт, говоря, что благодаря массовым выступлениям в предыдущие годы «не было допущено окончательное разорение крестьянства». Для подтверждения этого вывода ОГПУ приводит следующие заявления крестьян: «Мы лучше сделаем им, как в прошлом году»; «Принудительно заставляют ссыпать семфонд для того, чтобы сеять коллективно, но мы знаем, что делать, прошлой весной ничего не вышло, не выйдет и теперь»; «Начинается опять сначала, но мы ученые, были бы немного поорганизованнее в прошлом году, мы бы тогда отбили охоту строить колхозы»{825}.
Некоторыми свидетельствами подтверждаются немногочисленные случаи массовых выступлений в период голода 1932–1933 гг. По словам Федора Белова, в колхозе, председателем которого он впоследствии стал, во время голода крестьяне объединялись в группы от 30 до 40 чел. и, вооружившись ножами и кольями, защищали те малые запасы зерна, что у них оставались{826}. Из Котельнического района Нижегородского-Горьковского края поступали сообщения о «кулацких выступлениях», произошедших в марте или апреле 1932 г. В результате беспорядков несколько человек были убиты; кроме того, были случаи нападений и разрушения целого ряда административных зданий{827}. Российский историк В.В. Кондрашин, специалист по периоду голода в стране, пришел к выводу, что случаи массовых выступлений в эти годы были исключением и что объясняется этот факт вполне обоснованным страхом крестьян. Однако он отмечает несколько случаев подобного сопротивления, включая один, который имел место в волжской деревне Красный Кулич Ртищевского района. В тот раз жители деревни объединили усилия, чтобы захватить зерно в колхозном хранилище, до того как оно будет вывезено{828}.
«Мартовская лихорадка» 1930 г. стала последней волной активного народного сопротивления в России, завершающим массовым действием крестьянства в гражданской войне против советской власти. Бунты 1929–1930 гг. были тесно связаны с попытками правительства провести социалистическое преобразование деревни путем коллективизации, раскулачивания и атеизации. Когда наступил следующий период активных мероприятий по коллективизации, который пришелся на осень 1930 г., крестьяне были слишком измотаны нехваткой продовольствия и правительственными репрессиями, чтобы продолжать оказывать активное коллективное сопротивление. К этому времени неотвратимость и окончательность процессов коллективизации были куда более очевидны, чем зимой 1929–1930 гг. Кроме того, государство также сделало выводы из уроков прошлого и совершало меньше промахов. Во время второй волны раскулачивания все без исключения крестьяне, признанные кулаками, подлежали переселению – раньше же их делили на категории и некоторым позволяли остаться по месту жительства{829}. Все мероприятия теперь проводились более организованно и тайно, хотя для крестьян они имели те же драматичные последствия. Большинство крестьян из-за нужды, отчаяния и усталости теперь предпочитало смириться с системой и выражать протест в другой форме. Те же, кто не согласился с новыми правилами, либо бежали в города, либо были вынуждены лицезреть упадок своего хозяйства, находясь под гнетом высоких налогов и постоянного сокращения частного сельскохозяйственного сектора. Для некоторых убежищем стали леса – последнее пристанище свободы, где крестьяне жили вне всяких законов.
Бандитизм
В период коллективизации и в последующие годы в Советской России получили распространение бандитские формирования и разбой. Понятия «банды», «бандит» и «бандитизм», принадлежащие советской терминологии, описывают форму коллективного сопротивления – еще один способ, который использовали крестьяне для выражения массового протеста. Бандитами становились группы крестьян, лишенных собственности, бродячих мародеров, помешанных на мести. Оказываясь в населенной местности, они брали все, что им было нужно, и все, что хотели. Явление бандитизма не было новым ни для России, ни для культуры крестьянства в целом{830}. До этого самым близким по времени периодом проявления бандитизма были годы Гражданской войны. И хотя 1920-е гг., по сути, стали периодом затишья, сообщения о разбоях иногда поступали из необжитых и малонаселенных районов Восточной Сибири и Средней Азии{831}. Новую волну бандитских нападений вызвала коллективизация, когда беззаконие провоцировалось «сверху», а крестьяне, ведомые многолетней традицией и отчаянием, уходили в леса.
Советское правительство, подобно многим до него, использовало термины «бандит» и «бандитизм» с целью деполитизации явления, придавая криминальный оттенок самому существованию и деятельности этих групп, которые в основном состояли из молодых крестьян. В реальности некоторые аспекты их деятельности действительно могли быть узко истолкованы как криминальные, а часть членов этих групп имела криминальное прошлое. В Сибири – сердце бандитизма – в конце 1920-х гг. действовали примерно 9 000 сосланных криминальных элементов, которым удалось бежать в леса и присоединиться к бандам, что было обусловлено недостаточным контролем над ссыльными крестьянами{832}. Во второй половине 1929 г. суды Сибири вынесли смертные приговоры 157 членам бандформирований – 119 из них были объявлены «уголовниками-рецидивистами»{833}. Однако членами банд становились и обычные крестьяне: беглые кулаки и те, кого назвали кулаками, кулаки, сумевшие вырваться из-под ареста или из мест ссылки, а также те, кто был недоволен советской властью. Согласно одному из отчетов, около половины преступных группировок в Томском и Славгородском округах составляли кулаки, которые не смогли примириться с новыми советскими реалиями{834}. Судя по донесениям, в 1931 г. беглые кулаки организовывали преступные группы в Чумаковском районе Западной Сибири. В 1934 г. в Московской области крестьяне, бежавшие из мест ссылки, действовали в составе воровских банд{835}. Из других регионов также поступали сообщения об активном участии в подобных группах кулаков и вообще крестьян{836}. Последние, таким образом, составляли значительную часть бандформирований, однако точно степень их участия не установлена. Более того, в тот период социальной нестабильности и юридической эфемерности такие понятия, как «уголовник» и «кулак», должны рассматриваться как взаимосвязанные, а иной раз – даже как взаимозаменяемые. «Сбежавшие из-под ареста» могли быть крестьянами; кулаки могли быть уголовниками; «крестьяне» и «кулаки» считались одним и тем же. По словам Эрика Хобсбома, исследовавшего это явление, человека могли счесть преступником, «если он не делал ничего предосудительного по местным традиционным меркам, однако его действия представлялись таковыми в глазах государства или местных управленцев»{837}. Другими словами, явление бандитизма нельзя рассматривать ни как порождение определенной политической конъюнктуры советской эпохи, ни как уголовную деятельность. Скорее, его следует считать альтернативной формой крестьянского сопротивления, которая проистекала из традиционной культуры несогласия.
Несмотря на недостаток информации о бандитизме того времени, представляется, что это явление приобрело угрожающий размах в Сибири, которая в ноябре 1929 г. уже была объявлена территорией, «неблагополучной по бандитизму». Еще до начала ноября была создана специальная комиссия по борьбе с бандитизмом{838}. В 1929 г. сообщалось о 456 бандах, действовавших на территории Сибири; в первые 9 месяцев 1930 г. в Западной Сибири насчитывалось уже 880 таких групп{839}. В этом регионе к концу 1930 г. было ликвидировано 537 бандформирований{840}. Несмотря на очевидное первенство Сибири, которая была средоточием бандитизма в стране, о появлении бандитов в первой половине 1930-х гг. сообщалось из Западной и Московской областей, из Астрахани, с Северного Кавказа и Дальнего Востока{841}.
В большинстве отчетов говорилось, что в основном подобные группы осуществляют кражи, которые чаще всего представляют собой организованные набеги на колхозы или государственные предприятия, иногда сопровождающиеся поджогами{842}. Такая реакция была предсказуемой и перекликалась с официальными донесениями из других времен и мест, где, как выразился один из исследователей, «власти неизменно принимали восстания за грабежи»{843}. По словам одного из российских историков, в 1929 г. жители села Иркутское Красноярского округа Сибири боялись ночью выходить на улицу, потому что в самом селе и за его пределами орудовали бандиты{844}. В том же году банда мародеров сожгла дотла деревню Михайловка Томского округа, убив в ходе набега председателя сельсовета{845}. На протяжении того же периода в Мало-Пещовском районе Томского округа действовала хорошо вооруженная группировка, члены которой днем скрывались в лесу, а ночью проникали в деревни, чтобы жечь и грабить. Сообщается, что члены группы устроили 60 пожаров, держали крестьян в страхе, запрещая им участвовать в собраниях, а также совершили два убийства{846}. В 1931 г. в эмигрантской газете «Вестник крестьянской России» приводилось высказывание секретаря парткома Терской области, который заявил, что большую часть членов бандформирований, которые орудовали в его районе, составляли дезертиры Красной армии и их родные. Он также полагал, что преступные группы несли ответственность за случаи убийства партработников и активистов{847}. Наконец, одна из самых известных и опасных преступных группировок под руководством Кочкина действовала в конце 1920-х гг. в Иркутской области. Банда Кочкина нападала на колхозы в Иркутском и Усольском районах и грабила их. Напуганные крестьяне дали главарю банды прозвище «черный царь»[86]86
Не совсем ясно, была ли банда Кочкина разгромлена в 1929 или в 1930 г. Более подробно см.: Трифонов И.Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. С. 304; Степищев И.С. Из истории классовой борьбы в восточносибирской деревне в период подготовки и начала сплошной коллективизации // История советского крестьянства и колхозного строительства в СССР. М, 1963. С. 318; Гущин Н. Я., Ильиных В.А. Классовая борьба в сибирской деревне. С. 197.
[Закрыть].
Не все советские наблюдатели сводили понятие «бандитизм» к грабежам и организованной преступности. Убийства и нападения на должностных лиц, стремление банд атаковать именно колхозы и государственные предприятия, а также параллельная интенсификация бандитизма и социалистических реформ – все это наводило на выводы иного характера. Это отчетливо проявилось в середине февраля 1930 г. в циркулярном письме краевого партийного комитета Северного Кавказа, в котором описывался процесс коллективизации в районах проживания этнических меньшинств. Письмо содержало предостережение властям: авторы призывали национальные обкомы остановить процесс «голого раскулачивания», которое не сопровождалось кампанией по коллективизации. В противном случае, говорили они, еще больше крестьян уйдут в леса и присоединятся к преступным бандам{848}. В июне 1929 г., подвергнув жесткой критике государственную налоговую политику и меры по принудительной заготовке зерна на Дону и в Нижнем Поволжье, советский писатель Михаил Шолохов гневно заявлял, что политические преступники появлялись из-за жестокости агентов советской власти в отношении крестьян. По словам Шолохова, в стране было достаточно много «взрывчатого материала», который могли легко использовать преступные элементы{849}. Российские историки Н.Я. Гущин и В.А. Ильиных также полагают, что политическую подоплеку сибирский бандитизм приобрел из-за государственной кампании по коллективизации{850}.
Двойственный характер преступной деятельности, криминальный и политический, типичен для бандитизма. Хобсбом писал об этом явлении как о «крайне примитивном способе выражения протеста»{851}. По его мнению, бандитские группировки действуют в ситуации крайней социальной нестабильности, когда сложившийся жизненный уклад оказывается под угрозой. В Советском Союзе эти группировки формировались из людей, отверженных обществом по социально-политическим причинам, – кулаков, крестьян, которых обвиняли в кулачестве, либо преступников. Бандитами становились в основном молодые люди, оказавшиеся маргиналами, после того как их отринула система, или, как в случае с беглыми крестьянами, те, кто был поставлен вне закона, не совершив никакого преступления. Уйдя в лес, эти молодые, лишенные прав крестьяне легко примыкали к криминальному миру Методы их партизанской деятельности происходили из сочетания тактики выживания и чувства мести. Бандитизм стал своего рода пережитком прошлого – архаичной формой протеста против нового порядка и его институтов, которые вытеснили из своих рядов молодежь, вставшую затем на преступный путь. Скудной информации об отношениях бандитов и местных жителей явно недостаточно, чтобы можно было строить предположения о том, позволительно ли говорить о традиционной роли Робин Гуда – эдакого героя-преступника – применительно к этим формированиям. Однако очевидно, что некоторые крестьяне втайне радовались новостям о подвигах банд, когда эти действия были направлены против советской власти, и находили утешение в сложении легенд о «черном царе» и других опасных для власти выходцах из деревни. Как бы то ни было, способность бандитских групп терроризировать огромные территории Сибири и другие регионы страны свидетельствовала о том, что крестьяне продолжали бороться с коллективизацией через формы массового сопротивления.
