Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"

Автор книги: Линн Виола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

В качестве еще одного компонента культуры сопротивления выступают его формы. Наряду с содержанием и предпосылками сопротивления, формы его определялись обычными заботами крестьян, способами их бытия и действия, которые часто представлялись сторонним наблюдателям иррациональными и хаотичными, но имели свою собственную логику и в большинстве случаев вырабатывались в течение долгого времени как методы спора с властью. Традиция сама по себе стала для крестьян ресурсом легитимации и мобилизации в поисках обоснования своих интерпретаций политики государства и ответов на нее^{21}. Крестьяне пускали в ход привычный арсенал: распространение слухов, бегство, сокрытие зерна и целый ряд прочих активных и пассивных форм сопротивления, выбор которых обусловливался их эффективностью и реакцией со стороны властей. Все подобные формы характеризовались прагматизмом, гибкостью и приспособляемостью – каждое из этих качеств представляло жизненно важный ресурс в противостоянии могущественному и репрессивному государству Крестьяне обращались к насилию лишь как к последнему средству, когда отчаяние и жажда мести достигали такого уровня, что толкали их на открытый конфликт. Часто обычные собрания, демонстрации и прочие методы взаимодействия с советской властью в результате ее жестких действий перерастали в акты насилия^{22}. По большей же части крестьянское сопротивление в его различных формах реализовалось по привычным ритуализованным сценариям, повторявшимся снова и снова благодаря своим организационным и тактическим преимуществам в противоборстве с властью.

Антитетическая природа крестьянской культуры и сопротивления наиболее ярко выражалась через метафору и символическую инверсию, которые служили «формой формы», т. е. проводниками многих специфических типов протеста. Дискурс крестьянского бунта возник в мире слухов, где отношение к политике государства и поведению его агентов символизировалось понятиями апокалипсиса и крепостного права. Первое из них переворачивало привычные представления о коммунистическом мире, приравнивая государство к Антихристу а второе намекало на то, что коммунисты в конечном счете предали идеалы революции. Массовое уничтожение и распродажа имущества (разбазаривание) служили еще одной формой инверсии – тем самым крестьянство как будто делало широкомасштабную попытку уничтожить «классы» в деревне путем социального и экономического выравнивания. Террор против должностных лиц и активистов в буквальном смысле менял местами субъект и объект политической власти. Обман, еще одно из основных средств сопротивления, представлял собой постоянное жонглирование силой и слабостью в попытках одурачить власти, скрыть что-то или избежать чего-то. Самое, пожалуй, главное: центральная роль женщин в организации крестьянского сопротивления свидетельствовала не только об инверсии властных отношений между государством и крестьянством, но и о ниспровержении традиционного патриархального порядка при полном отрицании норм повиновения и подчинения. Инверсия властных отношений, смена образов и ролей вкупе с контридеологией обеспечивали оправдание, легитимацию и мобилизацию сопротивления, поддерживали его с помощью символики бинарных оппозиций между государством и крестьянством, вновь являя миру крестьянскую культуру сопротивления^{23}.

Крестьянская культура сопротивления существовала и развивалась отнюдь не в вакууме. Ее развитие можно рассматривать как форму ответного протеста против строительства государства и доминирующей культуры эпохи коллективизации, а также во многом, хотя и не во всем, как попытку сохранения статус-кво^{24}. Однако крестьянская «политика» сводилась к простому реагированию. Крестьянское сопротивление было тесно связано с событиями в стране и политикой центра. Крестьянство идентифицировало себя как особую культуру или класс в оппозиции и конфликте с другими классами и (в данном случае) с государством. Его сопротивление «согласовалось» с репрессиями со стороны властей. Таким образом, изучение крестьянского сопротивления – в равной мере исследование и крестьянства, и государства, взаимодействующего с ним. Крестьянское сопротивление в эпоху коллективизации поочередно становилось причиной то радикализации, то модификации государственной политики. Разбазаривание и самораскулачивание, например, сыграли важную роль в эскалации темпов коллективизации и раскулачивания: местные власти старались воспрепятствовать массовому забою скота и бегству крестьян путем увеличения масштабов репрессий и их ужесточения. Тем не менее в начале марта 1930 г., когда насилие в деревне начало угрожать и стабильности в государстве, и весеннему севу, Сталин объявил о временном приостановлении кампании по коллективизации. Пассивное сопротивление, без сомнения, оказывало наиболее значимое и устойчивое влияние на государственную политику, снова и снова вынуждая государство вносить поправки в некоторые из наиболее радикальных планов преобразований, особенно после голода 1932–1933 гг. На протяжении рассматриваемого в нашем исследовании периода крестьянство действовало отнюдь не само по себе, а в соответствии с политикой государства и не только реагировало, но и оказывало влияние на эту политику^{25}. Более того, крестьянское сопротивление было в высшей степени созидательной силой, его основные формы эволюционировали и трансформировались в ритуализованные сценарии и тактические приемы в повседневных отношениях с властью.

Постоянное внимание в данной работе уделяется государству. Его доминирующее положение в социально-политической структуре сталинизма и сама природа используемых источников, в основном официального происхождения, заставляют историка рассматривать крестьянскую политику сквозь призму государства. Впрочем, как отмечал Дэвид Уоррен Сабиан в другом контексте, «то, что касается источников, – не обязательно слабость. Документы, показывающие крестьян с точки зрения правителей или их представителей, начинают с отношений доминирования… Цель заключается в том, чтобы изучить структуру крестьянских представлений в рамках динамики власти и иерархических отношений»^{26}. Поэтому исследование крестьянского сопротивления тесно связано с государственным дискурсом, языком и ментальностью сталинизма, превратившими крестьян во врагов и искажавшими подлинную сущность их «политики». Такие слова и выражения, как «кулак», «контрреволюция», «саботаж», «измена», «разбазаривание», «самораскулачивание», «перегибы», «массовые беспорядки», «бабьи бунты» и сотни других (обо всех мы в свое время поговорим) затрудняют нашу работу, отчасти заглушая голоса крестьян. Порой нам ничего не остается, как брать их на вооружение, наделяя тем самым весом и актуальностью, которых они, скорее всего, не имеют, по крайней мере в буквальном смысле. Однако семиотический подход к использованию этой терминологии может оказать ценную помощь для понимания доминантных голосов и государства. Если государство и накрывает в этом исследовании крестьянство своей тенью, то это связано с тем, что крестьянская культура сопротивления зависела от государства, развиваясь как часть сталинизма и вопреки ему, получая свою динамику от гражданской войны, развязанной государством против крестьянства.

Широта и масштабность крестьянского сопротивления – т. е. само существование того, что я называю крестьянской культурой сопротивления, – говорят об относительной автономии крестьянства в рамках сталинского «государства-Левиафана» и постоянстве ключевых характеристик крестьянской культуры, политики и общины во время и даже после коллективизации советского сельского хозяйства. Стойкость и выносливость крестьянства, взгляд на коллективизацию как на гражданскую войну, как на столкновение культур позволяют оспорить как тоталитарную модель с акцентом на атомизацию общества, так и более позднюю исследовательскую традицию, заложенную Моше Левином, который говорит о «рыхлом обществе», неспособном образовывать сплоченные классы, готовые защищать свои интересы и оказывать сопротивление государству^{27}. Постулируя существование крестьянской культуры сопротивления, данное исследование не ставит целью возродить старое историографическое представление о расколе на «мы и они» в российском (а позже и в советском) обществе, оно скорее предполагает, что дихотомия государства и общества (по крайней мере крестьянского) «снизу» рассматривалась как непреложная данность, однако представляла собой не столько социально-политическую реальность, сколько семантическое оружие сопротивления и взгляд на господствующие силы со стороны подчиненных. Если угол зрения смещается на положение крестьянства в обществе, его отношения с государством, содержание и форму его сопротивления, то советское общество уже не кажется таким отклонением от нормы, каким его обычно изображают. В то же время специфика общего и индивидуального опыта коллективизации вписывается в более широкую историческую картину, и становится ясно, что общие последствия великого крестьянского бунта и его кровавого подавления оказали непосредственное влияние на диалектику и ужесточение сталинизма, в значительной мере образуя подоплеку событий 1937 года.

1.
ПОСЛЕДНИЙ И РЕШИТЕЛЬНЫЙ БОЙ: КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ КАК ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Никогда еще дыхание смерти не носилось так непосредственно над территорией Октябрьской революции, как в годы сплошной коллективизации. Недовольство, неуверенность, ожесточение разъедали страну. Расстройство денежной системы; нагромождение твердых цен, «конвенционных» и цен вольного рынка; переход от подобия торговли между государством и крестьянством к хлебному, мясному и молочному налогам; борьба не на жизнь, а на смерть с массовыми хищениями колхозного имущества и с массовым укрывательством таких хищений; чисто военная мобилизация партии для борьбы с кулацким саботажем после «ликвидации» кулачества, как класса; одновременно с этим: возвращение к карточной системе и голодному пайку, наконец, восстановление паспортной системы – все эти меры возродили в стране атмосферу, казалось, давно уже законченной гражданской войны.

Л. Троцкий. Преданная революция

Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень… и место их займет новое племя – грамотных, разумных, бодрых людей.

М. Горький. О русском крестьянстве

Когда коммунистическая партия официально приступила к проведению политики сплошной коллективизации, она провозгласила, что страна находится на пороге великих перемен. С помощью коммунистов из числа горожан и рабочих государство намеревалось «построить» социализм в селе. Коллективизация должна была обеспечить победу на «хлебном фронте» (а значит, и на фронте промышленном). Целью «социалистического преобразования крестьянства» назывались «устранение противоречий между городом и деревней» и искоренение сельской неграмотности. Однако пропаганда того времени рассказывала далеко не обо всем. Ничего не сообщалось о наступлении на культуру и автономию крестьянства или о бесчеловечных методах, которыми власти собирались осуществлять это великое преобразование. В обществе эти аспекты коллективизации были отражены, например, в распространенных призывах «преодолеть отсталость деревни», «ликвидировать идиотизм деревенской жизни», а также в менее распространенном, но пугающем рефрене «большевики – не вегетарианцы»[5]5
  M. И. Калинин использовал это выражение на первой всесоюзной конференции аграрников-марксистов. См.: Труды первой всесоюзной конференции аграрников-марксистов. М., 1930. Т. 1. С. 97–98. См. также: Пролетарий. 1930. 24 янв. С. 1.


[Закрыть]. Большинство целей и ожидаемых результатов коллективизации были скрыты от широкой общественности.

По выражению Джеймса Скотта, публичная формулировка задач коллективизации представляла собой «официальный протокол» доминантной стороны^{28}. Этот «официальный протокол» служил ширмой, за которой скрывался «тайный протокол», обнаруживавший истинную сущность великого преобразования – борьбу за экономические ресурсы (в основном за хлеб) и культурное противостояние. Не все коммунисты отличали скрытое от явного, и компартия зачастую действительно была убеждена в своих словах – лицемерие шло рука об руку с заблуждением. Официальный сталинский дискурс (как и большинство государственнических идеологий) использовался в том числе как средство создания логичных и политически привлекательных концептов для объяснения и оправдания зачастую жестоких реалий – идеология была инструментом в руках государства. При столкновении действительности с идеологией, дабы поддержать баланс между правдой, верой (притворной или искренней) и реальностью, шли в ход разоблачение попыток теоретического ревизионизма, изменения курса, сохранявшие, как доводилось до общего сведения, преемственность с генеральной линией, толки об извращении догмы в виде «перегибов», «ошибок» и «уклонов». Если сдвинуть в сторону занавес «официального протокола», то откроется другая сторона коллективизации – тайный протокол партии, т. е., по словам Скотта, «методы и притязания ее правления, которые она не может признать открыто»^{29}.

Большинство крестьян не обманывались «официальным протоколом» государства и не верили ему. Для них коллективизация была апокалипсисом, войной между силами добра и зла. Советская власть, которую олицетворяли государство, город и городские кадры коллективизаторов, выступала в роли Антихриста, сделавшего колхоз своей вотчиной. Крестьяне видели в коллективизации не только битву за хлеб или строительство такой абстрактной и аморфной вещи, как социализм. Они воспринимали ее как наступление на свою культуру и образ жизни, как грабеж, несправедливость – и ошибались. Это была борьба за власть, попытка подчинения и колонизации сельского населения, чья судьба в ходе советской истории все сильнее напоминала участь покоренного народа на оккупированной территории. Если перестать смотреть на коллективизацию через искажающую очертания линзу официальной пропаганды, убеждений и восприятий, то она представляет собой столкновение культур, гражданскую войну.

Первобытная мужицкая темнота

История отношений государства и крестьянства с момента революции 1917 г. – это история непрекращающейся борьбы двух культур. Коммунисты представляли городской рабочий класс (в абстракции)^{30}, атеистическую, технологическую, детерминистскую и, по их понятиям, современную культуру, а крестьянство (с точки зрения коммунистов) представляло их противоположность, отрицание всего, что считалось современным. Еще до того, как стать большевиками, а тем более коммунистами, русские марксисты в глубине души были настроены против крестьянства. Прославляя бога прогресса, который, по их мнению, приговорил крестьянство к социальному и экономическому вырождению, они отвергали саму идею существования самостоятельной крестьянской культуры и считали деревню лишь питательной средой для зарождения рабочего класса^{31}. Элементы детерминизма и волюнтаризма[6]6
  Противоречие очевидно. В то время как теория придерживается детерминизма, практика склоняется к волюнтаризму. Русские марксисты, начиная с Плеханова, хранили веру в то, что, составив «план истории», они смогут воплотить его в жизнь, заставив историю идти по заранее предначертанному пути. См., напр.: Плеханов Г.О. роли личности в истории // Плеханов Г. Избранные философские работы. М., 1976. С. 283–316.


[Закрыть], явно присущие российскому марксистскому и особенно большевистскому менталитету, которые привели большевиков к победе в октябре 1917 г., проецировались на партию, превращая ее в главную движущую силу истории. История должна была коваться партией, которая сама себя провозгласила авангардом политики, прогресса и революционной правды. Ожесточение после нескольких лет войны, революции и гражданской войны вкупе с абсолютной нетерпимостью и прагматичностью, свойственными большинству дореволюционной российской интеллигенции, из которой вышли большевики, сформировали партию, готовую и твердо намеренную вступить в «последний и решительный бой», как говорил Ленин^{32}. В узком смысле имелся в виду бой с кулаками – фермерами, которые вели капиталистическое хозяйство и, как утверждала пропаганда, угнетали бедняков и середняков, союзников рабочего класса. На деле же этот бой велся против всего крестьянства и был призван ускорить ход истории, приблизить предопределенное исчезновение этой будто бы примитивной, несовременной социальной формы.

Советская власть опиралась на «диктатуру пролетариата и бедноты»[7]7
  Ленин осознал центральную политическую роль крестьянства в революции в ходе событий 1905 г. См.: Kingston-Mann E. Lenin and the Problem of Marxist Peasant Revolution. New York, 1983. Chaps. 5–6.


[Закрыть]. В 1917 г., когда большевики отстаивали революционные цели крестьянства как свои собственные, Ленин заявил, что «коренного расхождения интересов наемных рабочих с интересами трудящихся и эксплуатируемых крестьян нет. Социализм вполне может удовлетворить интересы тех и других»^{33}. На самом деле диктатура и «союз», ее породивший, сочетали противоположные цели, которые вскоре вступили в конфликт. По-другому быть и не могло, учитывая противоречивый характер Октябрьской революции – революции «рабочего класса» в аграрной стране, где пролетариат составлял чуть более 3% населения, а крестьяне – не менее 85%. Большевистская революция была предприятием городского рабочего класса, организованным крайними экстремистами из числа радикальной интеллигенции. Лев Крицман, крупный ученый-марксист, исследовавший крестьянство в послереволюционные годы, заявлял, что на самом деле в 1917 г. произошли две революции – городская (социалистическая) и деревенская (буржуазная или антифеодальная)^{34},[8]8
  Ленин признает эту двойственность революции 1917 г. в одной из своих последних статей «Наша революция». См.: ПСС.Т. 45. С. 378–382.


[Закрыть] имевшие различные, прямо противоположные цели. После волны насильственной экспроприации и раздела помещичьих земель крестьяне хотели одного – чтобы их оставили в покое, дали им возможность процветать и распоряжаться произведенной продукцией так, как они сочтут нужным^{35}. Некоторые из них, возможно, и разделяли социалистические устремления города, но у большинства принципы коллективизма вызывали отторжение. Коммунистические классовые концепты нелегко было интерпретировать для применения в крестьянской культуре.

Справедливость выводов Крицмана стала очевидной во время Гражданской войны в России, когда город выступил против деревни, совершая жестокие набеги на села с целью захвата хлеба, забирая крестьянских сыновей в Красную армию. Компартия вела войну с помощью недавно созданной революционной армии и жестких внутриполитических мер, которым иногда дается общее название «военный коммунизм». После Первой мировой войны торговля зерном в стране пришла в упадок, резко подскочила инфляция, развалились сети поставок и распределения. К моменту прихода большевиков к власти во всей системе торговли и поставок наступила полная разруха. Вскоре партии пришлось прибегнуть к насильственной реквизиции хлеба, чтобы прокормить город и армию^{36}. На начальных этапах Гражданской войны коммунисты стремились обеспечить систему централизованных поставок зерна путем образования комитетов бедноты (комбедов). В теории комбеды должны были объединить бедных против богатых, чтобы спровоцировать классовую войну в деревне. Предполагалось, что бедняки станут помогать продотрядам в поиске хлеба, а взамен получать его часть. В реальности создание комбедов окончилось полным провалом. Крестьяне ненавидели чужаков, вмешивающихся в их дела. Большинство бедняков воспринимали определение «бедный» как оскорбление, а не как привилегированную классовую характеристику. Все крестьяне общими усилиями старались сохранить у себя как можно больше хлеба, который они с таким трудом вырастили. В результате большинство деревень упорно не поддавались попыткам партии расколоть их общество и оказывали ей сопротивление как единое целое^{37}.

Хлеб стал центральным вопросом, вызывавшим больше всего разногласий в союзе рабочих и бедных крестьян. Ленин признал этот факт еще в мае 1918 г., сказав, что независимо от своего социального статуса «все владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа»^{38}. Здесь нет речи о традиционном ленинском разделении крестьянства на бедняков, середняков и кулаков. Ведь провинились не только кулаки, которые теоретически являлись классовыми врагами и контрреволюционерами. Поэтому политический статус определялся действиями, и Ленин провозгласил «беспощадную, террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба»^{39}. Любой крестьянин мог стать врагом народа, если его действия противоречили политике партии. Ленин объяснял это кажущееся противоречие с точки зрения классовой теории тем, что «крестьянская среда настроена по-кулацки»^{40}. А кулаки для него были нечистью, нелюдями. Он называл их «жадным, обожравшимся, зверским кулачьем», «самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами», «пауками», «пиявками», «вампирами», объявлял «беспощадную войну против кулаков» и восклицал: «Смерть им!»^{41}

Комбеды были в основном упразднены еще до конца 1918 г. Провал этой классовой политики вынудил Ленина, по крайней мере формально, перенести внимание с бедняков на середняков, но он продолжал считать кулаков главными врагами партии и поддерживать принудительную реквизицию хлеба. В своем выступлении в марте 1919 г. Ленин заявил: «Кулак непримиримый наш враг. И тут не на что надеяться, кроме как на подавление его. Другое дело средний крестьянин, это не наш враг». В то же время, проводя такие социальные различия между крестьянами, Ленин по-прежнему рассматривал крестьянскую политическую активность, противоречащую интересам советской власти, как кулацкую. Например, бунты против продразверстки он упорно называл не крестьянскими, а кулацкими^{42}.

Середняков, которые после революции составляли большинство крестьян, обозначали как «колеблющийся» слой^{43}. По социальному типу середняк, с одной стороны, был мелким хозяином, с другой работником. Поэтому его социально-экономические интересы не слишком вписывались в рамки коммунистической классовой теории. Проблему разрешили, приписав середняку двойственную политическую природу, которая соответствовала бы его двойственной социально-экономической природе. Середняк, в зависимости от своих интересов и обстоятельств, мог либо объединить силы с кулаком и контрреволюцией, либо принять сторону бедняка и революции. Стало быть, задача партии заключалась в том, чтобы помочь середняку осознать его подлинные интересы. Крестьян, неспособных сделать это самостоятельно, так же как и рабочих, следовало воспитывать. По словам Ленина, «всякий крестьянин, который сколько-нибудь развит и из первобытной мужицкой темноты вышел, согласится, что другого выхода нет» (кроме как отдать хлеб советской власти)^{44}. Он полагал, что «все сознательные, разумные крестьяне, все, кроме мошенников и спекулянтов, согласятся, что надо отдать в ссуду рабочему государству все излишки хлеба полностью»^{45}. Из подобных заявлений вытекало, что несознательный крестьянин мог и не отдать свой хлеб. В данном случае политические действия крестьянина определяли его социально-экономический статус, т. е. сознание определяло бытие.

Благодаря субъективному определению класса и представлению о колеблющемся середняке Ленин нашел способ, с помощью которого большевистские классовые категории могли фактически преодолеть культурное препятствие. Такое понимание класса было абстракцией, конструктом, созданным партией, но оно позволяло коммунистам на теоретическом уровне примирить свои действия со своими идеями. Это искажение теории перенесло некоторые аспекты «тайного протокола» в «официальный», дав партии право открыто привлекать на свою сторону бедняков, когда представлялось возможным, и основания обращаться с середняками – т. е. с большинством крестьян – как с врагами, если те выступали против ее политики.

Данный подход стал одной из теоретических основ будущей сталинской войны против крестьянства. Между тем Ленин видел окончательный выход из положения и решение крестьянского вопроса в исчезновении крестьянства: «Чтобы уничтожить классы, надо… уничтожить разницу между рабочим и крестьянином, сделать всех работниками». Однако, в отличие от Сталина, даже в эпоху Гражданской войны он был вынужден добавить, что переделка крестьянства будет «чрезвычайно длительной»^{46}.

В полной мере последствия культурного разрыва с крестьянством и пагубной политики времен Гражданской войны проявились в конце 1920 – начале 1921 г., когда партия обнаружила, что оказалась в изоляции от крестьян и рабочих, а Советское государство, похоже, балансирует на краю пропасти. В городах повсеместно вспыхивали волнения среди рабочих; в деревне угрожающие масштабы принимали крестьянские восстания на Тамбовщине, в Сибири и на Украине. Последний и символичный удар нанесло режиму в начале 1921 г. восстание моряков военно-морской базы в Кронштадте, долгое время служившей бастионом и опорой большевиков. Ленину пришлось отступить и отказаться от политики эпохи Гражданской войны.

На X съезде партии в марте 1921 г. Ленин представил свою новую экономическую политику (НЭП). НЭП был отступлением от прежнего курса, и прежде всего уступкой крестьянству. Ненавистная продразверстка отменялась, вместо нее вводился натуральный, а позже денежный налог. Легализовалась частная торговля, проводилась обширная денационализация, не затронувшая только важнейшие отрасли промышленности, банки и внешнюю торговлю. В итоге НЭП принял форму своего рода смешанной экономики, рыночного социализма. На X съезде Ленин признал, что «интересы этих двух классов [рабочих и крестьян] различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий»^{47}. Он также предостерег, что «только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах»^{48}. Ленин извлек важный урок из Гражданской войны: чтобы сохранить свою власть, партия нуждалась в поддержке со стороны крестьянства, составлявшего большинство населения. Такую поддержку предоставляла смычка, т. е. союз рабочих и крестьян. По Ленину, советская власть могла продержаться до начала мировой революции только при условии сохранения смычки, пока в стране идет «строительство» социализма, т. е. проводится индустриализация. До конца своей жизни Ленин продолжал настаивать, что смычка – обязательное условие для выживания Советского государства.

В 1922 г. на XI съезде партии Ленин заявил, что необходимо «доказать, что мы ему [крестьянину] умеем помочь, что коммунисты в момент тяжелого положения разоренного, обнищалого, мучительно голодающего мелкого крестьянина ему сейчас помогают на деле. Либо мы это докажем, либо он нас пошлет ко всем чертям. Это совершенно неминуемо»^{49}. Ленин придерживался умеренной тактики в отношении крестьянства после Гражданской войны не ради блага самих крестьян, а стремясь обеспечить выживание советской власти. Он оставался приверженцем социализма как в городе, так и в деревне, и преобразования крестьянской России, однако уверился в том, что единственный способ изменить крестьянина – действовать убеждением: «Дело переработки мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков есть дело, требующее поколений»^{50}. В своих последних статьях Ленин доказывал, что необходимая предпосылка преобразования крестьянства – культурная революция, прежде всего всеобщая грамотность. Затем, утверждал он, сельскохозяйственная кооперация, которая удовлетворит материальные интересы крестьянина, прививая ему коллективизм, предоставит базу для развития социализма в деревне^{51}.

В 1923 г. Ленин написал, что НЭП рассчитан на целый исторический период – в идеале на десять или двадцать лет^{52}. Он оставил партии весьма двусмысленное наследие. С одной стороны, Ленин был сторонником постепенной эволюции в сторону социализма в деревне; с другой – крестьянство, по его мнению, само по себе не могло встать на путь социализма и инициативу в его построении на селе надлежало взять на себя сознательным агентам истории, а именно партии и рабочему классу. Как и неоднозначный труд Ленина «Что делать?», концепция НЭПа не давала ответа на вопрос, что предпринять, если крестьянин отвергнет перемены и социализм. К тому же в классовой логике ленинского взгляда на крестьянство содержался фундаментальный порок. Высказывания Ленина о том, что действия крестьян, противоречащие политике коммунистической партии, можно расценивать как кулацкие, наряду с утверждениями, что его отношение к крестьянству основано на научном марксистском классовом анализе, впоследствии оформились в концептуальную модель, которую его преемники использовали во время коллективизации, когда Сталин развязал войну против всего крестьянства. Сочетание субъективности большевистских классовых категорий и железного исторического детерминизма (на деле оборачивающегося произволом) образовало мощную и смертоносную гремучую смесь, позволив партии присвоить себе роль проводника исторического предопределения. Псевдонаука, на которую она опиралась, была способна представить любую оппозицию социально-экономически обусловленным голосом врагов народа, кулаков и контрреволюционеров, обреченных на уничтожение «передовыми силами истории». Хотя в своих последних работах Ленин предупреждал партию, что политика в отношении крестьянства должна быть осторожной – и нет причин не воспринимать его слова всерьез, – его наследие было полно противоречий и в дальнейшем обеспечило коллективизации теоретическую базу.