Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"

Автор книги: Линн Виола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

«Пожар!»

Организация поджогов – еще один способ поддержания атмосферы страха – была одной из основных форм крестьянского террора. Как в буквальном, так и в переносном смысле поджог представлял собой яркий акт сопротивления, заметный далеко за пределами деревни, в которой осуществлялся. Он являлся неотъемлемой частью крестьянской народной культуры сопротивления, как в России, так и в других странах, традиционным и чаще всего анонимным средством сведения счетов и местью за нанесенные обиды^{563}. Поджог по всей стране носил название «красный петух», при его упоминании на лице крестьян появлялась язвительная ухмылка, не сулящая ничего хорошего, а представителей власти охватывал страх. Выпущенный на волю «красный петух» означал, что крестьянский гнев вырвался наружу и начинается бунт.

Иногда поджог мог быть достаточно разумным способом выражения протеста, так как судить о том, было это намеренное действие или же случайность, мог только очевидец. Когда в доме крестьян-толстовцев, как раз перед тем как государство собиралось выгнать их из сельскохозяйственной общины, случился пожар, власти сразу же окрестили инцидент поджогом, а крестьянка-соседка со знанием дела заявила, что «здесь бы неизбежно вспыхнул пожар»^{564}. В истории любой деревни, большинство из которых состояли из одних деревянных домов, где имелись лишь самые примитивные средства для борьбы с огнем, пожар был достаточно частым явлением, но считался трагедией. Учитывая эти обстоятельства, поджог всегда мог оказаться простым пожаром, и наоборот. Крестьяне смотрели на поджог как на пожар или, по крайней мере, могли выдать его за обычный пожар, тем самым маскируя протестные действия. Для властей, которым требовались козел отпущения и предлог для вмешательства в дела деревни и которые попросту привыкли любые действия, не отвечавшие интересам государства, считать кулацким саботажем, всякий пожар мог оказаться поджогом. Так произошло и в случае с крестьянином Беловым – его обвинили в поджоге бани, принадлежащей колхозу, и чуть не расстреляли за это. Главными свидетелями по делу проходили дети, игравшие со спичками, которые, судя по всему, были способны наравне со взрослыми манипулировать политическими ярлыками и обвинениями в целях самозащиты^{565}.[61]61
  С другой стороны, свидетелей могли заставить заявить о поджоге как об обычном пожаре. ДС. С. 246.


[Закрыть] В качестве уловки или предлога поджог служил полезным тактическим инструментом, в разгар политической борьбы вселявшим страх в сердца сторонников политики коллективизации и провоцировавшим новые государственные репрессии.

Учитывая растяжимость понятия «поджог» и отрывочность имеющихся данных, к ним следует относиться с определенной долей скепсиса. Государственная статистика по поджогам, связанным с хлебозаготовками и жаркой предвыборной кампанией в период с ноября 1928 по январь 1929 г., показывает, что наибольшее их число отмечалось в Центрально-Черноземной области (42 случая), на Средней Волге (23), в Тверской губернии (12), в Московской губернии (11) и на Нижней Волге (11)^{566}. В 1930 г. количество поджогов резко увеличилось. По данным ОГПУ, в 1930 г. было зафиксировано 6 324 поджога, из них 1 884 на Украине, 700 в Центрально-Черноземной области, 383 на Нижней Волге, 343 на Урале, 358 в Белоруссии[62]62
  См. табл. 4.3 о динамике поджогов в 1930 г. по месяцам.


[Закрыть]. Зимой 1930 г., по данным из Еланского района в Сибири, «колхозные скирды горели днем и ночью», а два других источника указывают, что за 1930 г. в Сибири было организовано 358 поджогов, т. е. практически по одному в день^{567}.[63]63
  По данным ОГПУ, число поджогов было несколько меньшим – 339. См. табл. 4.3.


[Закрыть] По данным Колхозцентра, в 1931 г. 15% (30 тыс.) государственных колхозов подверглись различным формам террора, причем в 6 000 случаев, т. е. в каждом пятом, применялись поджоги. Вполне ожидаемо наибольшее их число отмечено в Центрально-Черноземной области, на Средней и Нижней Волге^{568}.

Прежде всего поджоги были нацелены против активистов и местных работников. Поджог служил предупреждением тем крестьянам, которые подумывали пойти против интересов деревни, и местью за отступничество и за участие в антикрестьянской политике властей. В 1928–1929 гг. поджоги часто устраивались против тех, кто пытался организовать колхозы или же вступил в них^{569}. В конце 1929 г. в Калужском округе Центрального промышленного района распространились слухи о том, что все дома активистов будут сожжены дотла^{570}. Во второй половине 1929 г. череда поджогов прошла по деревням Ирбитского округа Урала, где находился знаменитый колхоз «Гигант», в который заставляли вступать крестьян. Так, в результате поджогов в колхозной деревне Ларино сгорели 33 дома. В деревне Игнатьеве 20 домов были сожжены после того, как там прошло антирелигиозное шествие в честь празднования Международного дня молодежи, в ходе которого разыгрывались пародии на священников и кулаков^{571}. В других местах крестьяне сжигали собственность только что созданных колхозов или же совмещали поджоги с расправой с ненавистными активистами и местными работниками и с самосудами над ними^{572}.

В случае с комсомольцем Федором Житковым, чей дом в Бронницком уезде Московской губернии был сожжен, ясно, что основным мотивом поджога стала месть за предательство деревенских ценностей. В 7 часов вечера 20 августа 1928 г., когда все жители деревни собрались на выборы, небо вдруг заволокло дымом и зазвучала сирена: огонь охватил дом Житкова. Виновники, которых впоследствии расстреляли, описываются как мужики «кулацкого типа»: один был торговцем, другой участвовал в контрреволюционных преступлениях в период Гражданской войны. Благодаря усилиям «честного, сознательного и энергичного» Житкова еще раньше этих самых «кулаков» лишили избирательных прав. Перед тем как спалить дом Житкова, они принимали участие в антисоветской (антижитковской) пропаганде, утверждая, что какой-то мальчишка взял в руки управление деревней и лишает права голоса солидных и зажиточных крестьян. Поджог дома Житкова был недвусмысленным предупреждением тем, кто не исключал для себя возможности перейти на сторону властей^{573}.

Месть также послужила главным мотивом убийства местного работника одной из деревень Средней Волги летом 1929 г. В этом были замешаны родственники Ивана Мещеринова, бывшего землевладельца, которого в 1927 г. отправили в ссылку Они стали заклятыми врагами колхоза, считая, что его члены несут печать Антихриста, из-за чего впоследствии эти «кулаки» подверглись экспроприации. Через несколько дней родственники Мещеринова подожгли дом председателя кресткома. Сам председатель, его жена, ребенок и четверо односельчан сгорели заживо в пламени, которое охватило 20 домов. Виновников поджога приговорили к смерти^{574}.

С началом сплошной коллективизации в деревне крестьяне стали поджигать собственность колхозов и тех, кто принимал участие в коллективизации и раскулачивании^{575}. Во многих уголках страны они перед тем, как поджечь дома активистов, посылали им анонимные угрозы, предупреждая о скорой мести^{576}. В некоторых районах поджог использовался в качестве отвлекающего маневра. Собрания по вопросам коллективизации прерывали криками «Пожар!», и в ряде случаев имели место настоящие поджоги^{577}. Крики о пожаре были верным способом положить конец любому деревенскому собранию. В таких случаях всегда начиналась паника, а когда дело доходило до разбирательств, у крестьян уже было наготове объяснение, почему собрание сорвалось.

Как в период сплошной коллективизации, так и по ее окончании поджоги продолжали оставаться традиционным и радикальным методом выяснения отношений в деревне. Главными подозреваемыми оказывались крестьяне, с которыми обошлись несправедливо, в особенности те из них, кто подвергся раскулачиванию или был изгнан из колхоза, но остался жить в своей деревне. Основным мотивом была месть. В августе 1930 г. в деревне Алешкино Бугурусланского округа на Средней Волге раскулаченные крестьяне (в большинстве своем сбежавшие из ссылки) и «уголовные элементы» подожгли собственность колхоза и 12 крестьянских изб, 5 из которых ранее принадлежали кулакам, а потом в них заселились бедняцкие семьи. Во время пожара организаторы мешали колхозникам его тушить и избили председателя сельсовета и нескольких активистов^{578}. В 1930 г. раскулачили 51-летнего Фому Ледеркина, и тому пришлось переехать к тетке. В отместку он поджег колхозный клуб, за что был сослан на принудительную работу на Беломорканале^{579}. В 1932 г. 23-летнего крестьянина Мартынова заставили платить налог в размере, обычно требуемом только от кулаков. Когда он не смог заплатить налог, власти экспроприировали его имущество, заставив отправиться в Москву на заработки. Вернувшись в родную деревню, он обнаружил, что бывший дом его передан в собственность местному колхозу. В материалах дела говорится, что во время пьянки со своим давним соседом Мартынов уговорил его поджечь бывший мартыновский дом. Случаи такого рода были типичными для того времени^{580}.

Хотя по окончании сплошной коллективизации количество поджогов уменьшилось, они продолжали оставаться распространенной формой террора и запугивания. На вопрос о том, организовывались ли поджоги крестьянами из чувства мести или же это было удобно властям, пытавшимся найти козла отпущения в лице оставшихся кулаков и непослушных крестьян, чтобы обвинить их в уклонении от вступления в колхозы, однозначного ответа не существует. Ясно только, что пожары, интерпретированные как поджоги, вселяли страх и служили способом наказать крестьян, переметнувшихся на сторону властей. «Красный петух» красовался на знамени крестьянского сопротивления, которое поднималось в тысячах деревень страны.

«По колено в крови станем, но землю не отдадим»

Угрозы, запугивания и поджоги являлись тактикой крестьян, направленной на оказание влияния на политику в селе и устрашение противостоявших им сил^{581}. Нападение с применением насилия убийство или избиение агентов советской власти – было последним доводом крестьян. Насилие представляло собой высшую форму террора, которой боялась Советская власть и которая сделала возможным существование культуры гражданской войны в период первой пятилетки. Насилие стало важнейшим механизмом восстановления крестьянами нарушенной справедливости в эпоху санкционированного беззакония, или, если использовать советскую терминологию, «перегибов». В основном насилие было направлено против местных работников, пришлых горожан и крестьянских активистов и служило местью и наказанием за нанесение ущерба как отдельным людям, так и всей деревне. Насилие, как и угрозы и поджоги, было актом террора и способом предупреждения тех, кто, как местные партработники, намеревался по-прежнему подавлять волю крестьянского сообщества или, как некоторые крестьяне, подумывал предать деревню и переметнуться на сторону советской власти.

Насилие принимало множество различных форм. Иногда инциденты происходили сразу после хлебозаготовок или собраний по вопросам коллективизации, как в случае с партработниками одной из деревень Северного Кавказа, на которых напали из засады на выезде из деревни^{582}. Бывало, крестьяне на какое-то время откладывали нападение, чтобы успеть все тщательно подготовить и спланировать. Городских и сельских уполномоченных, местных партработников и активистов поджидали засады у дорог, в лесу, они могли получить пулю как в самой деревне, так и за ее пределами или внезапно столкнуться с разъяренной толпой^{583}. Обычно насилие вершилось под покровом темноты, чтобы нападавшие могли сохранить анонимность и терроризировать жертву. И им это вполне удавалось. Обрезы и пули из-за угла были мифами периода первой пятилетки, когда газеты интриговали читателей описаниями перестрелок с кулаками и картин революционной классовой борьбы в темных и диких деревнях крестьянской России. В действительности же чинившееся насилие было не таким захватывающим и куда более жестоким. Оно представляло собой не происки темных и диких крестьян, а, скорее, действия рациональные, просчитанные и глубоко укоренившиеся в крестьянской «политике» эпохи коллективизации.

Кампания по выборам в советы 1928–1929 гг., проходившая на фоне введения чрезвычайных мер, подготовила почву для роста крестьянского недовольства, вызванного ужесточением государственной политики хлебозаготовок. По всей сельской местности были слышны призывы выбирать советы без коммунистов, требования тайного голосования, бойкота выборов, создания крестьянских союзов^{584}. Накопившаяся злость звучит в словах крестьян одной из смоленских деревень: «Лучше Ленин, чем ленинизм. Лучшие коммунисты убиты и умерли. Остались сволочи»^{585}. В некоторых местах крестьяне организовывали тайные собрания, на которых готовили списки собственных кандидатов в советы и вели кампанию против коммунистов. Официальные предвыборные собрания часто срывались уже не раз проверенными способами: крестьяне поднимали такой шум, что невозможно было ничего услышать, приходили пьяными или угрожали кандидатам^{586}. На Урале двух бедняков застрелили вскоре после их избрания в сельсовет, а шестерых комсомольцев зверски избили за участие в предвыборной кампании^{587}. По данным правительственного отчета, в период между 3-м и 4-м кварталами 1928 г. количество актов террора в Сибири возросло со 127 до 371. На общенациональном уровне наряду с угрозами и поджогами самыми распространенными формами террора были избиения, наибольшее количество их зафиксировано в Центрально-Черноземной области, а также на Средней и Нижней Волге^{588}.

Масштабы насилия несколько уменьшились весной и летом 1929 г., тогда как количество бандитских нападений и убийств резко увеличилось именно осенью 1929 г., когда были возобновлены хлебозаготовки и началась сплошная коллективизация. В октябре 1929 г. Политбюро, встревоженное этой тенденцией, обязало ОГПУ и Наркомат юстиции принять «решительные и быстрые меры» вплоть до расстрела против кулаков, совершавших акты террора^{589}. По всей стране сообщалось о новых и новых нападениях и убийствах. Несмотря на то что мятежи и особенно бабьи бунты в начале сплошной коллективизации были самой распространенной формой выражения протеста, акты террора достигли своего пика в первой половине 1930 года^{590}.

Процесс коллективизации послужил главным импульсом для распространения бандитизма. Ценой за участие в коллективизации могли стать жестокие побои или пуля в лоб. Главной причиной, по которой крестьяне прибегали к террору, была кампания против кулаков. Выдача крестьянина как кулака или добровольное участие в раскулачивании крестьянской семьи считались наиболее вопиющим нарушением общественных норм деревни. В конце 1929 г. Веру Карасеву из деревни Белая Глина на Северном Кавказе убили после того, как на одном из комсомольских мероприятий она спела частушки, обличавшие местных кулаков^{591}. Другого комсомольца из села на Средней Волге постигла та же участь за то, что он называл дома кулаков, где припрятано зерно^{592}. В деревне Зори Лиозненского района Витебского округа в Белоруссии крестьяне в масках избили местного активиста-бедняка. С одной стороны, маски скрывали их лица, а с другой намекали на то, что крестьяне бьют предателя, который эти маски привык срывать^{593}. В деревне Апшеронская Апшеронского района на Северном Кавказе крестьяне жестоко избили двух женщин-активисток, которые участвовали в хлебозаготовительной кампании – и тем самым нарушали единство и сплоченность деревни. На предательство своих норм женщинами деревня реагировала особенно остро. Так, 15 августа 1930 г. крестьяне напали на одну из односельчанок, отрезали у нее волосы, затолкали их ей в рот, подожгли жертву и избили до потери сознания. Через несколько дней крестьяне избили еще одну женщину запихали ей в рот шарф и сожгли живот^{594}. В этих случаях крестьяне выплескивали свою злость на тех, кто порвал с общиной и перешел на сторону врага. Вся серьезность подобного нарушения этики деревни становится очевидной из данных ОГПУ по одному из секретных кулацких собраний на Средней Волге, на котором крестьяне издали указ о «физическом уничтожении изменников»^{595}.

Акты террора были также направлены против чужаков и представителей власти, проживавших в деревне, с целью заставить их замолчать и продемонстрировать остальным опасность работы на советскую власть. Елизавета Павловна Разгуляева из Сибири была одной из многих советских учительниц, которых настигла крестьянская расправа. Она принимала активное участие в хлебозаготовках и советских предвыборных кампаниях и, по слухам, выдавала кулаков. Прежде чем Разгуляеву убили выстрелом в окно, ей постоянно угрожали, и вся деревня объявила ей бойкот^{596}. На Урале член сельсовета М.П. Рогачев был убит кулаками, приговоренными к ссылке. Его судьбу разделил один из работников колхоза из этого же региона, убитый жаждавшими мести раскулаченными крестьянами^{597}. В деревне Анфалово в Московской области один крестьянин, в источнике названный подкулачником, устроил стрельбу, убив председателя сельсовета, одного комсомольца и еще троих работников, прежде чем его самого застрелили на улице^{598}.

Возмездие не всегда приходило в виде пули. В период коллективизации это мог быть и крестьянский самосуд, чаще всего над местными активистами^{599}.[64]64
  Как пишет Франк, самые жестокие самосуды в дореволюционной России чинились над чужаками. Судя по всему, в период коллективизации ситуация изменилась: местные активисты автоматически становились для остальных жителей деревни чужаками. Более подробное описание самосудов в Советской России см.: Лаговьер Н.О. самосудах. М.; Л., 1927.


[Закрыть] Одним из первых подобных инцидентов был самосуд в 1928 г. в деревне Аппак-Джанкой в Крыму. Эта деревня раскололась на два враждебных лагеря. По данным донесения, «кулаки» решили отпраздновать новогодний вечер «по-старому», имея в виду, что толпа примерно из тридцати пьяных мужиков пойдет по деревне, распевая песни. Конечно же, не случайно все закончилось тем, что толпа остановилась у здания сельсовета, где проходило антирелигиозное молодежное собрание. Когда появился организатор собрания, крестьяне набросились на него, гнались за ним, пока тот не выбился из сил, а потом избили. Затем толпа ворвалась в здание сельсовета, стала избивать всех, кто попадался под руку, в том числе председателя^{600}. В начале 1930 г. в Тюменском округе Сибири жители деревни, вооруженные вилами и кольями, вломились в избу бедняка Поступинского, который был членом местных налоговой и хлебозаготовительной комиссий. Сначала его топтали ногами, потом вытащили на улицу и утопили в проруби^{601}. В деревне Новопокровка Быстроистокского района Сибири крестьяне подожгли дом секретаря партийной ячейки – уполномоченного по хлебозаготовкам. Когда он попытался выбежать из горящего дома, его поймали, избили и бросили обратно в огонь, чтобы он сгорел заживо^{602}. В одной из деревень Рубцовского округа Сибири крестьянина, принимавшего активное участие в коллективизации, выследили и убили, после чего убийцы вломились в его дом, лишили жизни жену и детей, а потом сожгли избу^{603}. В Горьковской области председателю колхоза едва удалось избежать участи быть заживо брошенным разгневанной толпой в пламя, когда та подожгла колхозные строения^{604}. Другие случаи самосуда зафиксированы в Брянске, Ленинграде, Перми, на Средней Волге и в Подмосковье^{605}.

Самосуд был традиционным и в то же время самым исключительным и жестоким наказанием за преступления против общины в крестьянской России^{606}. Со стороны самосуд – расправа толпы со своими жертвами – мог показаться спонтанным всплеском безрассудного и жестокого насилия. На самом деле он никогда не совершался спонтанно, а всегда с конкретной целью. Его жертвы были не без греха и уже не раз получали угрозы и предупреждения. Судя по всему, самосуд не был случайностью и всегда подготавливался заранее, учитывая, что в качестве жертв крестьяне выбирали и преследовали вполне определенных людей. Коллективное участие в убийстве или нападении обеспечивало анонимность преступления и связывало организаторов общей ответственностью и виной за совершенное деяние. Наконец, крестьяне представляли самосуд так, чтобы в глазах властей он выглядел как помешательство обезумевшей толпы, а не спланированная акция. Самосуд, одна из давних традиций народной культуры сопротивления крестьянской России, отнюдь не являлся примитивной реакцией темных мужиков на происходящее, а служил одним из средств выражения протеста^{607}.

Самосуды составляли лишь малую часть актов террора, совершенных в годы коллективизации. Несмотря на привычность такой формы сопротивления, ее коллективный и анонимный характер, крестьяне предпочитали устроить засаду в лесу или выстрелить в предателя. Совершая эти действия вдали от деревни или под покровом темноты, они обеспечивали анонимность самой жестокой формы своего протеста, к которой они обращались как к самому последнему средству из тех, что были им доступны.

После 1930 г., когда государственные кампании и вмешательство в дела деревни стали менее радикальными, террор продолжился, но уже в меньших масштабах, и его жертвами становились исключительно местные активисты и работники колхозов. Так, по данным Колхозцентра, каждый третий колхоз или более 10 000 хозяйств (из 30 000 колхозов, участвовавших в классовой борьбе 1931 г.) стали жертвами крестьянского террора, нацеленного против их работников и местных активистов. Неудивительно, что основной центр крестьянского бандитизма переместился из главных житниц страны в области, в основном потреблявшие зерно, а также в районы проживания этнических меньшинств, на которые теперь пришелся главный удар коллективизации^{608}. В подавляющем большинстве случаев в актах террора были замешаны крестьяне или их родственники, жаждавшие отомстить признанному местному активисту, который в какой-то мере нес ответственность за репрессии против них. Исключения из общего правила составляли лишь нападения на ударников, стахановцев, нарушителей норм крестьянского общества (в особенности женщин), которые не обязательно участвовали в проведении репрессий, но явно порывали связи с тем, что оставалось от былой общины^{609}. Убийства и нападения, совершенные из жажды мести, были частым явлением в 1930-е гг., что можно объяснить участием активистов в хлебозаготовках, чистках колхозов и составлении донесений о краже зерна – делах, которые для всех колхозных крестьянских семей стали вопросом жизни и смерти^{610}. Однако чаще всего крестьяне хотели отомстить местным активистам и колхозным работникам за их деяния в 1930–1931 гг. и репрессии против кулаков. Копя злость день ото дня, они выжидали подходящего момента. С ухудшением ситуации, охваченные отчаянием, они набрасывались на давних врагов, которые в свое время предали общину, а теперь находились у власти. Террор стал одним из инструментов деревенской политики и повседневным явлением на селе.

Хорошим тому примером служит убийство героя Гражданской войны Стригунова в апреле 1933 г. в Прохоровском районе Центрально-Черноземной области. Стригунов был прирожденным активистом: ветеран Красной армии, селькор, он работал в сельсовете и в райсовете, а также был председателем колхоза. Во время раскулачивания Стригунов нес ответственность за депортацию нескольких кулаков, часть их родственников осталась в колхозе и, по некоторым данным, даже вступила в партию. Начиная с 1930 г. между ними и Стригуновым тянулся постоянный конфликт. Они обвиняли Стригунова в том, что тот чернит их имя, без всяких оснований приклеивая к нему кулацкий ярлык. В итоге они выиграли дело в районном суде, по решению которого Стригунов получал 6-месячный тюремный срок, однако вскоре областной суд оспорил и отменил данный приговор. История повторялась еще дважды с тем же результатом. В какой-то момент Стригунов начал писать доносы в Москву призывая принять меры по избавлению от контрреволюционеров в деревне и в колхозах. После того как были исчерпаны все законные методы, а противоречия продолжали нарастать и принимали опасный оборот, двое родственников сосланных кулаков взяли дело в свои руки и застрелили Стригунова через окно^{611}. Неясно, в какой степени этот случай стал чем-то большим, нежели просто вражда между обвинителями и обвиняемым, и превратился в борьбу за власть между местными коммунистами, – если учитывать партийность вышеупомянутых кулацких родственников. Ясно только, что ярлык кулака стал одним из инструментов деревенской политики и крестьяне всех социально-политических категорий умели использовать политическую демагогию в своих целях, отвечая угнетателям на их же языке.

В 1935 г. в Воронеже за доносы убили селькора Сапрыкина. Он, как сообщается, информировал власти о классовых врагах и о коррупции в колхозе. За это его изгнали и оштрафовали, скорее всего незаконно. В итоге его восстановили в прежней должности, и он постарался, чтобы руководители колхоза были уволены. Вскоре после этого Сапрыкин был убит своими врагами^{612}. Активиста Сонина убили в 1932 г. Он принимал участие в процессе раскулачивания в деревне. По окончании коллективизации Сонин оставался начеку, докладывал о кулаках и воровстве. В итоге его до смерти забили несколько крестьян из числа его бывших жертв, один из которых с каждым ударом повторял: «Вот тебе, активист, за раскулачивание!»^{613}

Еще один инцидент является весьма ярким примером превращения террора в инструмент крестьянской политики. Он произошел в 1934 г. в одной из деревень на Нижней Волге. Селькорка местной газеты «Красный Хопер» Майнина сидела за столом с соседями, как вдруг в окно, разбив стекло, влетела пуля; никто не пострадал. Прошлым летом Майнина сдала властям нескольких местных руководящих работников, объявив их подкулачниками. Власти приняли обычное для них в такой ситуации решение: подкулачников немедленно арестовали. Однако очень скоро история начала раскручиваться. Оказывается, Майнина имела любовника, некоего Переседова, который был сыном одного сбежавшего кулака. Сам Переседов вернулся в деревню после восстановления в гражданских правах, однако обнаружил, что не может получить назад свою собственность. Как раз те подкулачники, которых сдала Майнина, и были виновны в трудностях Переседова. Более того – и здесь история становится очень запутанной, в лучших традициях советской риторики – выяснилось, что отца и брата Майниной исключили из колхоза за кражу, что ее отец воевал на стороне белых, а дядя жил за границей. Далее, когда история уже начинает расходиться с реальностью, в центре внимания оказываются сами любовники: они якобы подделывают письма с угрозами Майниной и планируют выстрел, чтобы таким образом подставить местных работников. Были найдены свидетели, которые подтвердили, что Переседов околачивался около дома Майниной как раз незадолго до выстрела. В конце концов местных работников причислили к активистам колхоза, а селькорка и ее любовник стали классовыми врагами и подкулачниками. Если эта история хотя бы частично правдива, она говорит о попытке Майниной бить врага (в данном случае – местных должностных лиц) его же оружием, используя его методы, политику и уязвимые места. Хитрый план Майниной, хотя и провалился, представляет собой впечатляющий маневр, характерный для давней крестьянской традиции притворства и обмана, которую мастерски приспособили под советские реалии^{614}.