Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"

Автор книги: Линн Виола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц)

Некоторые авторы писем апеллировали к классовой справедливости, якобы имеющей первостепенное значение для советской власти, хотя, скорее всего, сами в это не верили. Анна Семеновна Стрельникова из своей деревни в Козловском округе Центрально-Черноземной области написала жалобу Калинину: местные чиновники не разрешили ей и ее маленьким детям вступить в колхоз из-за того, что ее мужа обвинили в хулиганстве за участие в пьяной драке в 1926 г. По словам Стрельниковой, драка не имела никакого отношения ни к контрреволюционной, ни к антисоветской деятельности. Она надеялась, что Калинин поможет ее семье, потому что советская власть «не является мстительницей трудящимся из-за отдельных личностей в семье, а функционирует только в интересах трудового крестьянства СССР»^{498}. Один крестьянин из Ленинградской области отказался вступить в колхоз, за что впоследствии был экспроприирован и арестован. Он писал Калинину дважды. Первое письмо начал стандартно: «Я бедняк», сообщил, что служил в Красной армии, но затем написал: «В колхоз пойти не желаю, потому что хочу быть вольным, как говорят и говорили, когда мы шли в бой против белой Петлюровской банды… Но интересно, куда дели лозунг наши партийные организации вождя Ленина». Во втором письме, составленном неделей позже, он смело утверждал, что «запугивания крестьян со стороны партийных и советских работников быть не должно. Страна Советов, а не страна старого отгнившего строя»^{499}. Письма этих двух авторов являются примерами того, как крестьяне обращались к обещаниям и риторике советской власти, дабы оправдать свои жалобы, хотя, как видно особенно по второму письму, слабо верили в эффективность советского правосудия.

Существовал еще один способ воззвать к советской власти: обвинения и доносы на местное чиновничество, что в 1930-е гг. действовало безотказно. В основном крестьянские обвинения касались представителей местной власти и председателей колхозов. Жалобщики часто заявляли, что их колхоз находится в руках «чужаков», под обширную (и «удобную») категорию которых обычно подпадали кулаки, торговцы, старосты, священники и различные контрреволюционные элементы^{500}. Несмотря на то что этот тип писем получил наибольшее распространение после 1931 г.[53]53
  Письма такого рода публиковали в рубриках под названиями «Нам пишут» или «Сигналы актива» в газете «Крестьянский юрист» (позже «Деревенский юрист») в 1928–1935 гг.


[Закрыть], начали они появляться уже во время коллективизации. Крестьяне, как и власти, понимали субъективность таких понятий, как чужак, кулак или контрреволюционер, и с легкостью использовали это в своих собственных целях. К тому же кто сказал бы, что коллективизатор не был для них чужаком?

Жалобы исходили от разных людей. Некоторые писались собственноручно. Интересно отметить, что значительное число жалоб поступало от женщин, и это на первый взгляд удивительно: ведь не столь многие из них были обучены грамоте. Однако если учесть, что государство считало крестьянок невежественными и аполитичными «бабами», способными разве что устроить скандал, но никогда по-настоящему не участвовавшими в политической деятельности, то можно предположить, что эти крестьянки руководствовались определенной логикой, когда ставили на письмах свои подписи. Возможно, «баба» могла говорить вслух о вещах, заговорить о которых для ее мужа, отца или сына было слишком опасно. Или же просто после депортации главы «кулацкой» семьи женщина от отчаяния и нужды бралась за написание подобных петиций. Значительная часть писем являлась коллективным творчеством, что было продолжением традиции, существовавшей еще до Советов и являющейся неотъемлемой характеристикой общинного крестьянства. Возможно, коллективное письмо представляло собой еще один типичный вид крестьянского письма. С другой стороны, здесь тоже присутствовала своя логика. Должно быть, крестьяне осознали смысл коллективных действий, который заключался не столько в получении большей власти, какой у них в общем-то и не было, а в разделении ответственности. Коллективное написание жалоб предполагало, что среди участников нельзя выявить ни лидера, ни зачинщика. В данном случае крестьяне исходили из простой логики, что всю деревню все равно не накажут. Было бы любопытно посмотреть, сохранялась ли традиция написания коллективных писем во время голода, когда целые деревни подвергались массовым репрессиям, включая и депортацию[54]54
  Фицпатрик пишет (Fitzpatrick S. Stalin's Peasants. P. 257), что большинство крестьянских писем были написаны собственноручно, чего нельзя сказать о коллективных текстах постколлективизационного периода 1930-х гг. О депортациях деревень см.: Радин А., Шаумян Л. За что жители станицы Полтавской выселяются с Кубани в северные края. Ростов н/Д., 1932; КСК. С. 32.


[Закрыть]. Так или иначе, до конца десятилетия крестьяне продолжали писать петиции, жалобы, доносы и доказывать свое право считаться советскими гражданами^{501}.

Традиция написания писем оставалась сильна в советский период по ряду причин. Российские крестьяне – народ подчиненный и угнетенный – долгое время практически не имели доступа к, мягко говоря, не идеальной правовой системе. Кроме того, как цари, так и комиссары распространяли миф о наличии прямой связи между народом и главой государства, будь то царь или вождь. Независимо от того, верили ли крестьяне когда-нибудь в этот миф, это был единственный (не считая насилия) способ самозащиты от произвола со стороны тех самых властей, к которым они обращались за помощью. Должно быть, они надеялись, что помощь придет сверху, и она приходила – ровно столько раз, сколько было необходимо для поддержания мифа. Кроме того, крестьяне писали эти письма не просто от отчаяния, а в качестве выражения протеста, способа высказать свое мнение. Некоторые делали это открыто, другие напускали на себя вид послушного «мужика», который казался им подходящим для общения с московскими «господами». Были и те, кто использовал советский дискурс и чувствительные для советской власти вопросы в своих целях. Написание писем в период коллективизации стало формой протеста, адаптации и притворства. Крестьяне пытались сделать так, чтобы их голоса были услышаны в политической системе, в которой у них, за исключением «всесоюзного старосты», не было никакого представительства. Во время коллективизации для сотен тысяч крестьян письма стали единственным способом добиться судебного разбирательства и в течение всего советского периода оставались привычной и распространенной формой самозащиты.

Заключение

Крестьянский луддизм, самораскулачивание, написание писем и другие формы самозащиты были последними способами защиты крестьян от коллективизации и раскулачивания. Миллионы сельских жителей пытались изменить или скрыть свой социально-экономический статус посредством разбазаривания и самосракулачивания, доводя до абсурда тактику утаивания фактического положения вещей, уклонения от нежелательных действий и стратегию выживания. По большей части эти действия схожи с реакцией крестьян на перепись населения, сбор налогов и другие превратности судьбы, которая оставалась одинаковой на протяжении веков; в то же время они сумели изменить свои методы, адаптируя их к беспрецедентному вызову коллективизации. Миллионы крестьян выбрали в качестве единственно возможного способа защиты бегство, пойдя по стопам своих предков, которые, пытаясь избежать последствий политики центральных властей, мигрировали или скрывались в степи. Когда все другие средства были исчерпаны, крестьяне обращались за помощью в высшие инстанции, выражали протест, руководствуясь мифом о великодушной центральной власти, или же пытались говорить на языке своих угнетателей, взывая к справедливости.

Самозащита крестьян была скрытой, а иногда и открытой формой протеста. Разбазаривание, самораскулачивание, оказание поддержки кулакам и написание писем – все это формы политического участия. Каждый акт протеста в большей или меньшей степени мог повлечь за собой угрозу государственных репрессий. По возможности крестьяне старались смягчить политические последствия своих действий, разыгрывая из себя бесхитростных «мужиков» и «баб», утаивая неприятные факты или же подстраиваясь под доминирующий политический дискурс. В этом смысле как форма, так и содержание крестьянского протеста берут свое начало в общей культуре сопротивления, характерной для российских – и для многих других – крестьян и существующей с незапамятных времен.

Используемые крестьянами тактики самозащиты зачастую носили коллективный характер. Разбазаривание, самораскулачивание (временами) и написание писем часто принимали форму коллективных усилий, которые объединяли деревню против государства и его представителей. Сочувствие и поддержка, оказываемая крестьянам, признанным кулаками, также являются показателем сплоченности деревни. Крестьяне и «кулаки» жили или верили, что жили, в одном мире – как в политическом, так и в культурном смысле, – в котором судьба всех зависела от судьбы одного и наоборот. Такая демонстративная сплоченность выявляла истинные намерения государства.

Наличие у крестьян общей цели в чем-то мешало, а в чем-то способствовало сталинской «революции» в деревне. Ее подрывали как огромные разрушения, постоянное сопротивление, так и подгоняющие друг друга процессы разбазаривания и самораскулачивания, с одной стороны, и проходившие непомерно форсированными темпами коллективизация и раскулачивание, с другой. В то же время своими действиями крестьяне позволяли государству изменить социальный облик деревни в соответствии с навязываемой им порочной политической логикой, согласно которой протестовать – значило быть кулаком. Таким образом, государство «окулачило» деревню, после чего могло начать войну против всего крестьянства, что не противоречило бы «железным законам» истории. Эта тенденция усугублялась по мере нарастания крестьянского сопротивления.

4.
ОБРЕЗЫ И «КРАСНЫЙ ПЕТУХ»: КРЕСТЬЯНСКИЙ ТЕРРОР И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Кто вступит в колхозы, тот будет убит.

С одного из плакатов в деревне Дубровичи

Здесь бы неизбежно вспыхнул пожар!

Слова одной крестьянки

Бросай коммунистов в огонь… Мы отобьем им охоту организовывать колхозы.

Угроза крестьянина из толпы

Культура гражданской войны была неотъемлемой частью революции в период первой пятилетки. Благодаря ей в стране воцарилась атмосфера всеобщей мобилизации и осадного положения, столь необходимая большевикам, чтобы взять противника штурмом. Эта культура обесчеловечила врага и позволила людям совершать поступки, которые в нормальной обстановке считались бы незаконными и аморальными. Проводимая Сталиным революционная политика усилила эту культуру, загнав врага в угол и доведя его до такого состояния, когда насилие зачастую оказывалось единственным возможным выходом. Насилие влекло за собой новое насилие, репрессии со стороны властей провоцировали антигосударственный крестьянский террор, а умы людей полностью захватила ментальность гражданской войны^{502}.

Крестьянский террор был зеркальным отражением и одновременно катализатором культуры гражданской войны. Термин «террор» государство использовало для характеристики разнообразных проявлений крестьянской «политики». Террор обычно ассоциировался с убийством, покушением на убийство, нападением, обстрелом, а иногда и с поджогом и угрозами. В основном террор представлял собой индивидуальные и анонимные акты насилия, чаще всего со стороны «мужиков», направленные против активистов или местных должностных лиц. Это было последнее средство, к которому крестьяне прибегали лишь тогда, когда все другие способы сопротивления терпели неудачу. В памяти горожан, и особенно коммунистов, террор вызывал образ вооруженного обрезом кулака, что еще больше нагнетало атмосферу осадного положения. Государство преуменьшало масштаб крестьянского протеста, выливавшегося в акты насилия против активистов и местных властей, называя террор кулацким, демонизируя его зачинщиков и превознося его жертв. Как и другие «громкие слова» революции, термин «террор» был удобен властям. При необходимости, особенно после 1930 г., когда единоличные акты насилия не были столь распространены, террор мог означать все, что власти сочтут антисоветским или контрреволюционным. После 1930 г. этот термин, так же как понятия «саботаж», «вредительство» и «контрреволюция», стал играть для советского режима более важную роль, чем слово «кулак», хотя прилагательное «кулацкий» продолжало широко применяться.

Несмотря на происхождение и оттенок термина «террор», он является значимой категорией крестьянской «политики» коллективизации и частью народной культуры сопротивления. Наряду с крестьянскими апокалиптическим дискурсом, луддизмом и тактикой обмана, террор использовался, чтобы перевернуть существующий порядок вещей, подорвать и сменить власть в деревне. Главными его объектами стали местные активисты и партработники, служившие советскому режиму. В основном крестьяне использовали традиционные формы террора, такие, как убийство или нападение – типичные проявления человеческой жестокости. Самосуд (самоуправство), поджог и угрозы были особыми формами протеста. На подобные действия крестьян толкали чувства справедливости и солидарности^{503}. Хотя в этой связи, на первый взгляд, было бы уместно проанализировать крестьянскую мораль и то, насколько она была нарушена, в отношении того времени такой подход представляется негодным. Скорее всего, для описания внутренней логики крестьянского террора лучше подойдут понятия «угроза» и «возмездие». Во-первых, террор представлял угрозу для любого, кто вышел или порывался выйти из деревенской общины, и для любого местного партработника, который думал, что насилие и несправедливость в отношении жителей деревни сойдут ему с рук. Во-вторых, террор являлся способом отомстить тем, кто помогал властям проводить репрессии против деревни, и играл важную роль как форма активного сопротивления крестьян и инструмент их «политики».

Крестьянский или «кулацкий» террор, как его называли власти, с одной стороны, был мифом, с другой – реальностью. Несомненно, те действия, которые государство окрестило террористическими, имели место на самом деле. Крестьяне вымещали злость и отчаяние на своих врагах, чтобы предупредить возможные нападки с их стороны в будущем или же отомстить за прошлые обиды, и это противостояние шло с переменным успехом. Термин «кулацкий террор» использовался режимом для поддержания мифа о том, что революция, классовая борьба и построение социализма оправдывают репрессии, жестокость и применение насилия. Риторика властей имела не меньшее значение, чем реальность. Крестьянский террор служил основной опорой культуры гражданской войны в эпоху сталинской революции.

Масштабы террора

Описывая сельскую местность в Смоленске в конце 1929 г., Мерл Фейнсод рассказывал: «Пелена террора опустилась на деревни. Как только резко увеличилось число убийств и поджогов, членов партии предупредили, чтобы они на рабочем месте не подходили близко к окнам и не ходили по деревне, когда стемнеет»^{504}. Это предупреждение вызвало волнение среди городских уполномоченных, например у двадцатипятитысячника Саблина с Северного Кавказа, который писал, что не осмеливался по ночам выйти на улицу, так как «из-за угла можно было ожидать пулю»^{505}. Когда бригада рабочих в конце 1929 г. приехала в деревню Александровка на Нижней Волге, она ощутила царивший в ней страх, обнаружив почти пустые дома: взрослые ушли, чтобы спрятаться, оставив детей и нескольких батраков^{506}. Угроза насилия, внезапного нападения или «пули из-за угла» пронизывала всю сельскую местность в период коллективизации.

Эта атмосфера страха, насилия и террора подпитывалась из многочисленных источников. Газеты того периода пестрели сообщениями о кулацком терроре и коммунистах, преданных мученической смерти; на партийных и заводских собраниях регулярно обсуждались новости с хлебного фронта. Многие из них завершались торжественными похоронными церемониями в честь товарищей, погибших во имя революции. Ответом советской власти на террор стали репрессии в отношении деревни. Партийное руководство поощряло и пыталось сохранить атмосферу напряженности, которая служила отличным прикрытием для проведения кампании против крестьянства и одновременно удобным инструментом мобилизации и воодушевления ударных войск коллективизации, позволявшим свалить вину за жестокость этой кампании на мнимого врага.

Поддержание атмосферы террора было выгодно и крестьянству В относительно спокойное время она помогала избегать новых атак со стороны государства. В худшие же времена (случавшиеся гораздо чаще) накопившаяся в деревне злость выливалась в террор и жестокую расправу с обидчиками. Атмосфера страха подпитывалась гневом, чувством справедливости и жаждой мести, которые приняли форму традиционных крестьянских методов борьбы, включая угрозы и запугивание.

Общенациональные статистические данные по террору доступны за 1928–1930 гг. Количество актов террора резко увеличилось: с 1 027 в 1928 г. до 9 903 в 1929 г. и 13 794 в 1930 г. В табл. 4.1 отражена сезонная динамика террора, которая демонстрирует взаимосвязь между государственным и крестьянским террором^{507}.[55]55
  Сравним эти цифры с предыдущими годами. По данным ОГПУ, в 1924 г. в деревне было совершено 339 актов террора; в 1925 г. уже 902; в 1926 г. – 711; а за январь-август 1927 г. – 580 актов. Всего их число за период с января 1924 г. по сентябрь 1927 г. составило 2 532. См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 75 (табл. 1).


[Закрыть]

Таблица 4.1.

Общенациональная статистика актов террора, 1928–1930 гг.^{508}

Месяц	1928 г.	1929 г.	1930 г.
Январь	21	642	808
Февраль	48	329	1368
Март	23	351	1895
Апрель	31	247	2 013
Май	51	546	1219
Июнь	43	851	796
Июль	77	474	762
Август	76	757	928
Сентябрь	103	1167	946
Октябрь	135	1864	1440
Ноябрь	216	1295	954
Декабрь	203	570	665
Итого	1027	9 093	13 794

В 1928–1929 гг. крестьянский террор в основном был спровоцирован кампанией по хлебозаготовкам; в 1930 г. он резко набрал обороты в ответ на осеннюю заготовительную кампанию, и главным образом коллективизацию. По данным ОГПУ, в 1929 г. 43,9% актов террора были напрямую связаны с хлебозаготовками. В 1930 г. их количество снизилось до 10,2%, тогда как доля актов террора, вызванных процессами коллективизации и раскулачивания, увеличилась до 57,2%^{509}. Данные таблицы 4.2 отчетливо свидетельствуют о несовпадении официальной версии причин крестьянского террора 1930 г. с реальностью.

Несмотря на то что, по официальным данным, коллективизация оставалась главной причиной крестьянского террора в 1930 г., выявить его истинные причины на тот год весьма сложно. Скорее всего, террор, порожденный политикой раскулачивания, закрытием церквей и другими процессами, также объяснялся проводившейся сплошной коллективизацией. Кроме того, категория «активная общественная работа», которая, судя по всему, означает «перегибы» и насилие, несомненно, прямо или косвенно связана с той или иной государственной кампанией. Тем не менее даже внутри каждой категории взаимосвязь между крестьянским и государственным террором в сезонной динамике очевидна: число актов террора как реакции на коллективизацию и раскулачивание достигает своего пика в первой трети 1930 г., тогда как количество террористических инцидентов в ответ на хлебозаготовки резко увеличивается осенью во время проведения государством заготовительной кампании.

Таблица 4.2.^{510}

Причины актов террора в 1930 г.[56]56
  Некоторые столбцы из исходной таблицы опущены (включая 63 акта террора): 10 из них связаны с контрактацией и 53 относятся к «бытовому террору» на Востоке.


[Закрыть]

Месяц	Хлебо– и мясо заготовки	Налог и самообложение	Коллективизация	Земле устройство	Пред выборная борьба	Раскулачивание	Религиозная	Посев. кампания	Прод. затруднения	Активная общественная работа
Янв.	86	18	384	1	2	51	13	11	—	232
Февр.	25	14	768	1	3	222	5	49	—	272
Март	5	6	1234	4	1	154	12	52	—	420
Апр.	6	4	1243	18	1	168	4	28	—	531
Май	3	—	667	8		107	1	10	1	420
Июнь	3	8	442	9	1	99	1	6	1	225
Июль	15	8	362	4	—	63	2	1	3	291
Авг.	124	6	420	7	—	52	—	—		309
Сент.	248	15	341	6	—	61	—	—	2	272
Окт.	422	22	450	4	1	60	—	—	1	480
Нояб.	301	13	296	1	12	48	—	—	—	283
Дек.	164	10	175	3	86	19	—	—	—	208
Итого	1402	124	6 782	66	107	1104	38	157	8	3943

Таблица 4.3.

Типы террористических актов в 1930 г. по месяцам^{511}

Месяц	Всего	Убийства	Покушения на убийство, избиения, ранения	Поджоги	Прочее
Январь	808	95	439	251	23
Февраль	1368	112	740	462	54
Март	1895	131	869	841	54
Апрель	2 013	127	773	1055	58
Май	1219	105	369	705	40
Июнь	796	87	322	370	17
Июль	762	80	275	362	45
Август	928	ИЗ	282	471	62
Сентябрь	946	85	349	444	68
Октябрь	1440	114	540	709	77
Ноябрь	954	90	445	384	35
Декабрь	665	59	317	271	19
Итого	13 794	1198	5 720	6324	552

В общей базе данных по террору можно выделить и другие категории. В 1928 г. были зафиксированы 122 убийства, а за первые 10 месяцев 1929 г. их число увеличилось до 353^{512}.[57]57
  За весь 1926 г. было отмечено 110 убийств, связанных с кулацким террором, в 1927 г. – 44 таких убийства. (В эти ранние годы террор других видов был незначителен.) См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 289. Л. 77 (табл. 4.3).


[Закрыть] В таблице 4.3 приведены данные по различным видам террора. В зависимости от месяца число актов террора менялось; в 1930 г. резко возросло число убийств.

С распространением террора в конце 1920-х гг. и в 1930 г. возрастала и степень его жестокости. Более 1 100 убийств, в основном местных партработников и активистов, и более 5 000 случаев нападения на должностных лиц свидетельствуют о чрезвычайной и даже критической ситуации в стране. Подобная обстановка могла вызвать страх и тревогу у любого правительства, тем более у того, которое воспринимало (и, возможно, определяло) себя как находящееся на осадном положении и ведущее борьбу не на жизнь, а на смерть и с внутренними, и с внешними врагами.

Статистические данные по регионам свидетельствуют о масштабе распространения террора. В таблице 4.4 приведены данные ОГПУ об актах террора в регионах за 1930 год.

Таблица 4.4.

Акты террора в регионах в 1930 г.^{513}

(Регион … Инциденты)

Украина … 2 779

Центрально-Черноземная область … 1088

Урал … 977

Сибирь … 904

Северный Кавказ … 842

Нижняя Волга … 711

Московская область … 707

Западная область … 679

Нижегородский край … 643

Средняя Волга … 636

Ленинградская область … 609

Белоруссия … 533

Кавказ … 508

Татария … 421

Дальний Восток … 343

Казахстан … 332

Средняя Азия … 302

Башкирия … 291

Ивановская область … 285

Северная область … 119

Крым … 85

Итого … 13 794

Таблица 4.5.^{514}

Причины террора по регионам в 1930 г.[58]58
  Сибирь была разделена на Западную и Восточную в июне 1930 г. Это разделение отражено в этой и в последующих таблицах.


[Закрыть]

Регион	Хлебо– и мясо заготовки	Налог и самообложение	Коллективизация	Земле устройство	Пред выборная борьба	Раскулачивание	Религиозная	Посев. кампания	Прод. затруднения	Активная общественная работа
Украина	167	14	1695		4	265	12	36		579
Сев. Кавказ	95	1	285	2	9	57	1	15		148
Центр.-Черн. обл.	225	2	577	1	3	66	3	5		206
Средняя Волга	102	1	192	2	2	68	3	7		259
Нижняя Волга	69	1	261		1	120		7	1	251
Сибирь	3		125	2		78	1	7		226
Зап. Сибирь	53	2	1	1	8	5				235
Вост. Сибирь	27	1	2		2	4				121
Урал	88	6	426		1	145	1	20	1	289
Моск. обл.	97	5	445	3	23	3	4		1	126
Ленингр. обл.	44	21	419		10	28			2	82
Западн. обл.	63	14	379	12	9	43		2		157
Иванов, обл.	24	7	132	3	2	16	1			100
Белоруссия	10		391	3		29	3			97
Нижкрай	67	14	326	9	12	35	1	1		178
Дальн. Восток	44	2	209	3		23	8		2	52
Север	9	1	60	1		2		1	1	44
Башкирия	25	5	132			29		4		96
Татария	57	4	209	1	1	31				118
Казахстан	65	3	113		3	27		27		94
Крым	14		31		2	16		5		17
Средняя Азия	25	8	70	5				10		131
Закавказье	2	4	227	13	3	7		5		247
Сев. Кавказ	27	8	75	5	12	7		5		90
Итого	1402	124	6 782	66	107	1104	38	157	8	3943

Наибольшее количество террористических актов совершалось в основных хлебородных районах страны, например в Московской и Центрально-Черноземной областях, где проведение коллективизации сопровождалось особенно жестоким насилием, а также в регионах, где крестьянский протест был традиционно ярко выражен. Таким образом, наряду с сезонными колебаниями имели место и региональные различия. В вышеупомянутых областях крестьянские восстания в годы коллективизации приняли наибольший размах.

Большинство террористических актов были напрямую связаны с коллективизацией и раскулачиванием, независимо от региона (см. табл. 4.5).

Таблица 4.6.

Типы террора по регионам, 1930 г.^{515}

Регион	Всего	Убийства	Покушения на убийство, избиения, ранения	Поджоги	Прочее
Украина	2 779	176	708	1884	11
Северный Кавказ	613	50	329	223	11
Центр.-Черн. область	1088	93	287	700	8
Средняя Волга	636	32	265	305	33
Нижняя Волга	711	30	288	383	10
Сибирь	442	43	223	138	38
Западная Сибирь	305	21	147	109	28
Восточная Сибирь	157	12	43	92	10
Урал	977	58	488	343	88
Московская область	707	26	315	311	55
Ленинградская область	609	29	404	141	35
Западная область	679	53	280	325	21
Ивановская область	285	13	144	120	8
Белоруссия	533	29	140	358	6
Нижегородский край	643	54	266	317	6
Дальний Восток	343	18	166	97	62
Север	119	20	57	37	5
Башкирия	291	44	157	80	10
Татария	421	32	231	113	45
Казахстан	332	45	217	46	24
Крым	85	2	61	18	4
Средняя Азия	302	155	125	18	4
Кавказ	508	134	231	126	17
Северный Кавказ	229	28	148	40	13
Итого	13 794	1197	5 720	6325	552

Как и в целом по стране, большинство актов террора в регионах были вызваны «активной общественной работой», то есть действиями активистов и агентов Советской власти, которые спровоцировали насилие со стороны крестьян. В таблице 4.6 представлены данные по различным типам террора.

К статистике по террору следует относиться с разумной долей скептицизма, учитывая постоянно проводившиеся репрессии и атмосферу хаоса, фанатизма и революционной ожесточенности того времени. Более того, понятие «террор» могло толковаться различными наблюдателями по-разному. Самая полная и подробная база данных была составлена ОГПУ, однако и у нее есть свои недостатки. ОГПУ, специализировавшееся на терроре, имело к нему особый интерес, поскольку борьба с ним позволяла этому органу укреплять свои позиции, повышать престиж, расширять аппарат и привлекать дополнительные средства^{516}. Потому даже этим, казалось бы, тщательно собранным и точным данным не следует доверять полностью.

Статистические данные, представленные в этой главе, в лучшем случае информируют о количестве инцидентов насильственного характера, которые можно расценить как террористические. Необходимо еще раз подчеркнуть, что рассмотренные акты террора были направлены против местных партработников и сельских активистов. Для государства такой выбор жертв означал, что преступления имели особую подоплеку. С этим, однако, можно поспорить, так как неизвестно, были ли мотивы, стоящие за актами террора против представителей власти, действительно – если использовать советскую терминологию – террористическими, контрреволюционными и классовыми. Если нет, то встает вопрос, можно ли трактовать имеющуюся статистику так же широко, как и само понятие террора. Так, обком партии в Карелии особо подчеркивал, что «имевшие место случаи квалификации кулацких выступлений как уголовных должны быть изжиты и квалифицироваться только как политические»^{517}; логично предположить, что подобные резолюции принимались и в других регионах. Центральные органы судебной власти СССР время от времени издавали директивы о широкой и даже произвольной интерпретации контрреволюционных преступлений. По данным журнала Наркомата юстиции «Советская юстиция», зачастую обычная пьяная драка расценивалась как контрреволюционная, если в ней участвовали местные партработники или активисты. В «Советской юстиции» также писали, что акты насилия часто совершались во время религиозных и прочих праздников, когда возрастало потребление алкоголя. В некоторых районах практически половина решений о том, что тот или иной случай следует считать актом террора, были отменены вышестоящими судебными инстанциями^{518}. Этот факт заставляет усомниться в достоверности данных даже по тем случаям, по которым решения местных судов не опровергались, и еще раз доказывает необходимость крайне осторожного обращения с советской статистикой. С другой стороны, важно отметить, что власти озадачивались проблемой интерпретации и категоризации насильственных преступлений, совершенных жителями села, только после проведения крупных кампаний, когда суды и тюрьмы оказывались переполнены крестьянами. В такие моменты государство иногда заменяло «кнут» на «пряник». Слишком значительное количество актов террора и замешанных в них крестьян выводило «кулацкий террор» далеко за рамки марксистско-ленинской концепции классовой борьбы бедных с богатыми, которой придерживалось сталинское руководство, и грозило придать ему не столько контрреволюционный, сколько политический характер «крестьянского сопротивления». Для государства было намного проще время от времени отступать от репрессивной политики и обвинять нижестоящие власти в навешивании контрреволюционных ярлыков.

Крестьянам же всегда было привычнее и выгоднее иметь дело с местными властями, совершая преступления под предлогом несчастного случая, пьяной драки и прочих бытовых происшествий. Типичный способ – заманить местного партработника или ненавистного активиста на хорошую попойку, которая плавно переходила в драку и поножовщину. По данным ОШУ, именно это произошло в июле 1930 г. в селе Московское Талицкого района Тюменского округа в Сибири. Бывший торговец Глазков и его сообщники предложили бедняку-активисту Поскотину выпить с ними, на что тот согласился. В ходе попойки Глазков спровоцировал ссору, которая закончилась ударом ножа в сердце Поскотина. На следующий день брата Поскотина избили, а остальных активистов предупредили: «Ни один [из вас] в живых не останется»^{519}. Независимо от того, было ли это событие актом террора, замаскированным самими крестьянами под пьяную драку, или же проявлением одержимости ОГПУ и его неспособности отличить контрреволюционные преступления от обычных, оно демонстрирует двойственный характер крестьянского насилия. При этом факт остается фактом: крестьянский обычай выпивать был как одной из составляющих общения, так и формой крестьянской «политики», а именно традиционным средством сглаживания конфликтов и ведения переговоров, что ставит под сомнение политическую подоплеку перерастания попоек в насилие^{520}. То, что многие акты террора совершались во время религиозных праздников, совершенно неудивительно: крестьяне пытались возродить деревню и во главу угла ставили традицию. В такой обстановке социальная несправедливость и репрессии чувствовались еще острее, и особо отчаянные крестьяне, воодушевленные иллюзией своего единства и силы, возникающей на фоне праздничного настроения (а то и благодаря хорошей кружке самогона), вполне могли пойти на крайности. По крайней мере, именно этим можно объяснить большинство случаев насилия.

Реалии крестьянского сопротивления характеризуются, помимо государственной статистики и типологии, которые далеки от совершенства, и другими важными факторами. Во-первых, имеет значение время совершения актов террора. Здесь четко прослеживается корреляция с проведением государственных кампаний: количество инцидентов то увеличивалось, то уменьшалось в зависимости от степени вмешательства властей в дела деревни, достигнув своего апофеоза в 1930 г.^{521} Во-вторых, масштаб террора разнился в зависимости от области. Наибольшее распространение он получил в основных хлебородных районах, областях с устоявшимися традициями культуры крестьянского сопротивления, а также в районах, где центральные или региональные власти проводили политику форсированного обобществления. Это подтверждает тезис о том, что все действия, которые официальные власти окрестили «актами террора» и приписали кулакам, на самом деле происходили в определенном месте и в свое время, являясь рациональной и крайне жесткой реакцией крестьян на политику коллективизации.