Текст книги "Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления"

Автор книги: Линн Виола

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Иногда поступали донесения, что в массовых выступлениях участвовали либо играли руководящую роль народники и эсеры, хотя в целом оставалось неясным, были они людьми сторонними или же местными жителями. По сведениям ОГПУ, в деревнях Лопатино и Козловка Лопатинского района Нижневолжского края была ликвидирована контрреволюционная повстанческая группа, которой руководили эсеры. Предположительно члены группы, среди которых было 6 эсеров и 47 кулаков, действовали в 6 деревнях^{655}. Согласно другому официальному источнику, восстание в Турковском районе Нижневолжского края также возглавлялось членами этой партии^{656}. В августе 1930 г. в Сибири была уничтожена группировка, называвшая себя «Черные». По документам ОГПУ, в эту организацию, которая действовала в 50 деревнях и более чем в четырех округах, входили и бывшие эсеры^{657}. В это же время в отчетах из России, опубликованных в газете народников-эмигрантов «Вестник крестьянской России», говорилось, что члены их партии приняли участие в выступлениях против коллективизации и были тут же арестованы.

На страницах «Вестника» народники также заявляли, что в России более 200 населенных пунктов, где жители действовали под их руководством^{658}. Народники действительно принимали участие в выдвижении требований по формированию крестьянских союзов^{659} и советов без коммунистов^{660} и подстрекали к восстанию. Однако опыт и реалии послереволюционного периода привели к тому, что крестьянская масса и так была достаточно политизирована, и особых указаний ей не требовалось. Несмотря на существовавшую точку зрения, согласно которой внешнее политическое воздействие на деревню было ограничено, понимание коммунистами причин массовых волнений сводилось к переложению официальных обвинений с крестьянства на оппозиционные политические организации. В результате можно говорить скорее о преувеличении значимости фактов, нежели о сокрытии сведений.

Кроме того, в подстрекательстве к протестам против коллективизации зачастую обвиняли духовенство, в основном православных священников и членов церковных советов из мирян. В частности, их обвиняли в распространении идеи о том, будто советская власть это следствие происков Антихриста^{661}. Так, окружной комитет партии в Твери полагал: «Контрреволюционным штабом является церковный совет, вокруг которого группируются все контрреволюционные силы против коллективизации»^{662}. В феврале 1930 г. ОГПУ сообщало: на Средней Волге незаконные собрания часто проводились «под видом заседаний церковных советов», что, по всей видимости, говорило о руководящей роли церкви в борьбе против коллективизации^{663}. Церковь действительно сыграла значительную роль в организации сопротивления^{664}. В начале 1930-х гг. в деревне Славкино Аткарского округа Нижней Волги местный глава церковного совета подговорил женщин освободить недавно арестованного священника. Три сотни крестьянок собрались возле сельсовета, скандируя: «Дайте нам батюшку!»^{665} В деревнях Островка, Сыса и Телятники Рязанского округа Московской области члены церковного совета во время массовых демонстраций заняли здания сельсоветов^{666}. По донесениям, поступавшим из Московской области, женщин назначали на ответственные должности в церковных советах, причиной чему, вероятно, стала их открытая оппозиция советской власти. В Последовском сельсовете Пронского района Рязанского округа женщину даже выбрали церковным старостой^{667}. Члены церковного совета занимали достаточно высокое положение, чтобы руководить жизнью деревни, и были весьма подвержены политическим перипетиям, что делало их крайне заинтересованными участниками бунтов.

Немалая роль в крестьянских восстаниях принадлежала священникам. Утверждалось, что они прежде всего пытались подтолкнуть к восстанию женщин, однако это сложно проверить, поскольку власти обычно отрицали участие женщин в политических акциях протеста, перекладывая ответственность на любую подвернувшуюся «контрреволюционную» группировку в деревне^{668}. Так или иначе, во многих деревнях священники и крестьяне выступали единым фронтом. Когда отец Покровский, который совершал богослужения в нескольких церквях Ромашковского района Тверского округа Московской области, объявил перед тысячей женщин, что ему запрещено продолжать службы, женщины направились к сельсовету с требованием: «Долой советскую власть и коммунистов, да здравствуют батюшка и церковь… [Мы] в колхозы не пойдем»^{669}. В одной из церквей на Северном Кавказе священник сказал своей пастве: «Колхозы – наша гибель. Идите на общегражданские собрания и заявляйте там открыто, что колхозы – это гибель для всего народа»^{670}. В Кимрском округе Московской области прозвучала проповедь: «Настал конец света, пришел Антихрист на землю. Идите в церковь. Завтра будет моя последняя проповедь». На следующий день огромная толпа стала свидетелем того, как, невзирая на шум и протесты, священника арестовали^{671}. Так, с помощью проповедей, советов или прямых действий, духовные наставники участвовали в крестьянских волнениях, на что имели свои причины. Апокалиптическое мышление, ставшее одной из главных составляющих идеологии крестьянского сопротивления, несомненно, было атавизмом. Однако в его формировании важную роль сыграла церковь, служители которой отчаянно искали поддержки, предчувствуя свою неминуемую гибель. Коллективизация была общим врагом, и защита общих культурных устоев намного сильнее, чем когда-либо ранее, сплотила крестьянство и духовенство, которые пережили череду периодов как взаимного недоверия, так и взаимозависимости.

Крестьянские выступления в годы коллективизации достигали всеобщего и угрожающего масштаба, затмевая более ранние случаи народных волнений в современной истории России^{672}. Массовые протесты на собраниях и локальные беспорядки – наиболее распространенные виды волнений – по своей форме и традиционному характеру были в основном внутренним делом деревни. Они очень редко планировались и организовывались заранее. Еще больше сомнений вызывают утверждения насчет реального существования обширной сети организаций кулаков и тайных контрреволюционеров, так же как и идея о внешнем подстрекательстве (имевшем место в действительности разве что со стороны местных священников). Очевидно, что все это имело отношение только к риторике советских чиновников. Хотя не исключается вероятность участия в волнениях и в подстрекательстве против советской власти определенных социальных групп – например, бывших коммунистов, недовольных режимом, ветеранов, отходников, зажиточных крестьян, вдов (кроме того, сюда могут быть включены случаи деятельности эсеров, священников и членов церковных советов^{673}, которые могли возглавлять восстания). Скорее, такое участие лишь подчеркивает тот факт, что все коллективные протесты являлись неотъемлемой частью культуры крестьянства, коренящейся в традиции сопротивления.

«Долой Антихриста»

«Мартовская лихорадка» до и после марта 1930 г. сопровождалась волной слухов, побегов, уничтожением собственности. Одной из главных арен борьбы стали собрания – по поводу коллективизации, раскулачивания и вообще любого вопроса, касавшегося политики коммунистов в отношении деревни. Такого их количества не было со времен революции 1917 г. Большинство подобных собраний инициировались и проводились «чужаками»: районными уполномоченными, партработниками, женскими союзами, двадцатипятитысячниками. Часто целью этих мероприятий было расколоть деревню на отдельные группы (бедняков, женщин, молодежь, комсомольцев, партийных и т. д.) в соответствии с представлениями власти о том, каковы должны быть политические взгляды и поведение крестьянства. В моменты, свободные от собраний или бесед с агитаторами, ходившими по избам и расписывавшими преимущества нового порядка, крестьяне устраивали собственные сходы (дома, у мельницы или на рынке), где обсуждалась все та же коллективизация. Такие сходки крестьян власти расценивали как кулацкие и антиправительственные (коими, по сути, они и являлись). Они давали жителям села некое подобие автономии и возможность обсудить свои нужды и проблемы и постепенно становились все более враждебными по отношению к советской власти.

Эти собрания демонстрировали весьма любопытную структуру отношений крестьянства и коммунистической партии, которые играли на уязвимых местах друг друга. Это была площадка для обсуждения и выражения политических взглядов, однако не на государственной, а на крестьянской «почве»^{674}. Часто страх перед советской властью не позволял крестьянам участвовать а актах протеста (особенно открытых), тем более когда во время беседы с ними партработник клал на стол свой наган или угрожал ссылкой на Соловки или «в болота» (что случалось довольно часто)^{675}. Иногда (но намного чаще, чем обычно предполагают) крестьяне находили способ оказать сопротивление или, по крайней мере, выразить свой гнев, вызванный попранием их прав, нарушением справедливости, грабежами и всеми действиями властей, которые нарушали их привычный образ жизни. Протест мог выражаться как в прямой, так и в скрытой форме, когда крестьяне использовали привычное им «оружие слабых».

Какую бы форму ни принимал протест, он всегда представлял опасность. Будь то гневные и открытые или более завуалированные вопросы и сомнения – это был прилюдный вызов, брошенный советской власти. Уполномоченные коммунисты и администраторы всех уровней, перед тем как провести голосование по тому или иному вопросу, всегда задавали простой главный вопрос: «Кто выступает против советской власти?» К антисоветскому выступлению мог быть приравнен протест против коллективизации, раскулачивания, закрытия церкви, открытия детского сада, против приписывания крестьянину статуса бедняка или даже против самого организатора собрания. «Советская власть» была своеобразным идолом для государственных и партийных работников, которые строили социализм во имя новых «богов», новой веры, зачастую питая слепую ненависть или пренебрежение к крестьянству. Эта же идея становилась орудием личной власти для каждого чиновника, делая его олицетворением воли правительства. Она же служила законной ширмой, прикрываясь которой официальные лица вели борьбу с оппонентами, когда были исчерпаны все методы убеждения. А.И. Солженицын стал свидетелем подобной «персонификации» власти, когда после войны отбывал заключение в ГУЛАГе. Он приводил слова лагерного охранника, который в ответ на незначительный ропот гаркнул: «Кто тут выступал против советской власти?» В своей обычной язвительной манере Солженицын объяснял: «Возразят, что это – общий прием, что это и на воле любой начальник заявляет себя советской властью и пойди с ним поспорь. Но для пуганных, для только что осужденных за антисоветскую деятельность – страшней»[73]73
  Под «Соловками» имеются в виду Соловецкие острова, где с 1917 г. располагался один из самых отдаленных и суровых концентрационных лагерей. Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛаг. М., 1989. Т. 1. С. 486.


[Закрыть]. Впрочем, в тех обстоятельствах, которые раскололи нацию, любая мелкая сошка и была олицетворением советской власти. В период коллективизации крестьянам пришлось столкнуться с этой абсурдной чертой советского порядка. Он основывался на силовых методах, и крестьяне молчали, напуганные и буквально обезоруженные угрозами, что открытое выражение недовольства советским режимом – как властью в целом, так и отдельными ее представителями – расценивается не иначе как измена.

Персонификация власти была эффективным орудием сталинского порядка на всех уровнях. Однако она была не единственным способом заставить крестьян голосовать за нужные решения. Некоторые организаторы собраний запрещали обсуждать повестку дня и вносить в нее поправки и независимо от ее сути ставили вопрос ребром: «Кто за?», «Кто против?»^{676}. У других был свой, более оригинальный подход к крестьянам. В изощренной наставнической манере один уполномоченный из Центрально-Черноземной области на любое возражение в ходе собрания кричал: «Кто это? Фамилия!», а затем нарочито записывал что-то в своем блокноте^{677}. На хуторе в Урюпинском районе Нижней Волги уполномоченный РИК (районного исполкома) при голосовании по вопросу о закрытии церкви провел его в два этапа: за временное закрытие и за постоянное. В обоих случаях 26 чел. проголосовали «за» и 48 – «против». Путем хитрых математических вычислений он сложил все «за», получив в результате 52 против 48, и закрыл церковь в соответствии со своими представлениями о революционной законности^{678}. Кроме того, должностные лица повсеместно прибегали к грубой силе, запугивая крестьян или демонстрируя личное оружие.

В действительности же, несмотря на обладание значительными силовыми ресурсами, власти боялись идти на открытую конфронтацию с населением. Это было обусловлено, в первую очередь, постоянной угрозой насилия или, по меньшей мере, подрыва существующего строя недовольными, поскольку чаще всего сравнительно малому числу коммунистов и местных ответственных работников, на которых далеко не всегда можно было полностью положиться, противостояли целые деревни. К такому выводу пришел уполномоченный Наркомата земледелия после посещения деревни Стежка в нестабильном Козловском округе Центрально-Черноземной области, где уже были зафиксированы два случая массовых выступлений и ситуация оставалась весьма напряженной. Сразу по прибытии он созвал собрание, длившееся около 8 часов (обычное явление в тот период), на котором присутствовали 2 000 чел. Крестьяне потребовали возвращения кулаков и раздела земель без учета классовой принадлежности. По словам самого чиновника, «нам пришлось терпеливо выслушивать их крики и недовольства», а также признать, что были допущены определенные промахи. Он сделал вывод, что местные власти «боятся массы». Они даже пытались отговорить его от идеи проведения общего собрания с крестьянами. Уполномоченный, однако, посчитал, что в той ситуации необходим лишь справедливый и трезвый подход: «Когда я перед крестьянами просил извинения за ошибки и извращения нашей партийной линии местными работниками… крестьяне в свою очередь также признавали свои ошибки»^{679}. Данный пример, с одной стороны, подтверждает, что чиновники испытывали страх перед народными массами. Но с другой стороны, он свидетельствует о том, что если отношение к словам крестьян было достаточно справедливым, то они, в свою очередь, тоже вели себя разумно. Однако в то время такое отношение было слишком большой редкостью: большинство партработников, движимые страхом или презрением к «мужику», предпочитали грубость или неограниченное применение силы.

Возможности для применения властями насилия во время собраний и реальные его масштабы были просто поразительны. За малейшую критику крестьяне часто подвергались арестам и обвинениям в кулачестве. Всесилие советской власти побуждало крестьян действовать не напрямик, а исподтишка, изобретая все более хитроумные и осторожные методы, позволяющие им срывать собрания. Громкий шум или, наоборот, полная тишина на собрании были одними из самых распространенных способов, которые, на первый взгляд, не носили политического характера. Так, в ответ на требование одного из организаторов собрания в Центрально-Черноземной области назвать имена недовольных крестьяне отказались говорить вообще, объявив представителям власти бойкот: на протяжении всего собрания стояла полная тишина. Женщины, осознав бессмысленность мероприятия, еще в начале покинули его^{680}. В одной из украинских деревень организаторы собрания, столкнувшись с самого начала с абсолютным молчанием, запретили кому-либо покидать собрание, пока не будет принято решение о вступлении в колхоз (а значит, и нарушено молчание). Все сидели в полной тишине, пока один из крестьян не попросил разрешения выйти по нужде. Ему разрешили отлучиться только под присмотром охраны, после чего остальные стали просить выпустить их по той же причине. Собрание зашло в тупик^{681}. В отчете, присланном с Северного Кавказа в голодном марте 1933 г., говорилось, что кулаки, используя «продовольственные затруднения» (так чиновники называли голод), организуют на собраниях «заговор молчания» – не бывает ни вопросов, ни обсуждения, ни реакции на доклады^{682}. Несмотря на то что официальные источники считали этот «принцип молчания» заговором, он показал свою эффективность, поскольку позволял крестьянам временно озадачить и сбить с толку немногочисленных партработников и одновременно не рисковать, высказывая свое недовольство вслух. И, даже принимая во внимание робость крестьян, кто может утверждать, что тактика молчания не была тем самым заговором, который инстинктивно возникал как достойный ответ на бесконтрольное насилие?

С той же целью применялся громкий шум, который зачастую и нельзя было считать выражением протеста как такового. Партработники часто сообщали о собраниях, проходивших в ужасном беспорядке. Некоторые двадцатипятитысячники гордо заявляли, что им удалось приручить мужиков и изменить ход собраний, – если ранее там царила суета и все говорили одновременно, то теперь встречи носили более организованный характер, стали походить на собрания рабочих^{683}. Единственное, что ускользало от их внимания, это то, какую очевидную выгоду несли крестьянам подобные беспорядки в условиях коллективизации, как сельчане умело играли на стереотипном восприятии «мужика» как существа, не способного к рациональному и упорядоченному диалогу. Например, на Кубани этот метод довольно часто использовался для срыва выступлений докладчиков^{684}. В Центрально-Черноземной области крестьяне поднимали неутихающий гомон, когда дело доходило до голосования^{685}. В поселке Черемышево Мордовской области женщины все время кричали «ура!», не давая выступающему слова сказать, пока не вынудили его закрыть собрание^{686}. В деревне Ханьковец Могилев-Подольского округа Украины четырехкратные попытки властей провести общее собрание по вопросам коллективизации не увенчались успехом. Каждый раз женское население деревни скандировало «Долой коллективизацию!» и «Долой бригады!»^{687}.

Пьянство было еще одним способом срыва собраний. Крестьяне напивались – чтобы набраться храбрости, в пику коммунистической пропаганде трезвости или просто по привычке – и в таком виде заявлялись на собрания, устраивая такой беспорядок, что их приходилось немедленно закрывать^{688}. Нетрезвое состояние было хорошим прикрытием актов протеста. Коммунисты полагали, что население деревни не может не пить. Тем не менее алкоголизм, хотя и не имел политической подоплеки, представлял угрозу для организаторов колхоза, что осознавали некоторые партработники. Так, уполномоченный, проводивший раскулачивание в Микушинском и Бугурусланском округах на Средней Волге, запретил продажу алкогольной продукции, после того как увидел, что крестьяне, выступавшие против депортации, пьют. Он пришел в ярость, когда впоследствии узнал, что этому пагубному пристрастию был подвержен и председатель райисполкома, который немедленно отдал распоряжение возобновить работу вино-водочного магазина^{689}.

В книге «Красный хлеб» Морис Хиндус дает подробное описание одного из собраний с участием женщин. Этот пример прекрасно иллюстрирует практику использования молчания и шума. Летом 1929 г. прибывшая в деревню агитационная группа должна была на собрании рассказать женщинам о том, какая безоблачная жизнь их ждет, когда будут общие кухни, детские сады, электричество, клубы, равенство и многое другое – все то, что ожидало их с организацией колхоза. В конце этого монолога представители партии призвали к дискуссии и вопросам. В ответ не последовало ни единого слова. Казалось, сказать людям просто нечего. Агитаторы снова потребовали от слушателей выразить свое мнение – результат был тот же… Наконец, одна из присутствующих набралась смелости ответить – тут же поднялся ужасный гвалт, заговорили все разом. Партийцы призвали к порядку, требуя, чтобы говорили по очереди. Снова воцарилась тишина. Затем кто-то еще попытался что-то сказать, но и его голос утонул в поднявшемся снова шуме. Коммунист пришел в ярость. Резким движением руки он опять восстановил порядок и с мрачной серьезностью попросил вести себя прилично. Однако, как он ни пытался этого добиться, женщины были настолько нетерпеливы, что не могли не перекрикивать друг друга. Стоило только одной из них открыть рот – все остальные тут же принимались высказываться, до тех пор пока воздух не начинал дрожать от оглушительного гама. После нескольких минут этого безобразия одна сгорбленная старушка с грязным платком на голове злобно сплюнула в сторону всего этого сборища, как делают мужики, когда чем-то недовольны, и воскликнула: «Тут собрались одни свиньи! Здесь мне делать нечего».

В этот момент один из сельских партийцев овладел ситуацией, во весь голос выкрикнув: «Неужели мы уподобимся свиньям?» Как пишет Хиндус, «собрание продолжилось, но полный порядок так и не установился»^{690}. Стоит отметить, что те же самые женщины, участвовавшие в собрании, в отсутствие представителей власти по отдельности и вместе спокойно и без лишней суеты рассказывали Хиндусу о своих переживаниях^{691}.

Кроме этих способов и тактик скрытого сопротивления, существовала масса других методов скрытого протеста. Так, в деревне Истомино Московской области крестьяне пришли к решению «коллективизацию приветствовать, но в колхоз не вступать», представив сбитым с толку городским агитаторам прямое доказательство склонности середнячества к колебаниям^{692}. Во время собрания женщин на Кубани в 1930 г. только 76 из 300 присутствовавших приняли участие в поименном голосовании. В ответ на требование объяснить такое поведение они сослались на то, что ранее уже согласились на вступление в колхоз. Женщины заявили, что не имели представления о том, что значат их подписи, и теперь сомневаются, стоит ли вообще давать согласие на что-либо. Позже один из партийных активистов, скорее подавленный, нежели разозленный, сообщил, что он объяснял значение голосования «сотни раз»^{693}. После публикации статьи Сталина «Головокружение от успехов» в одной из деревень на собрании, которое длилось пять часов, крестьяне заставили председателя колхоза шесть раз прочитать резолюцию по этой статье, прежде чем согласились на голосование^{694}. Иной раз крестьяне препятствовали проведению официальных мероприятий, участвуя во время, отведенное для собрания, в религиозных обрядах или разнообразных торжествах^{695}.

Все эти примеры показывают, что крестьяне, играя на стереотипе темных и необразованных «мужиков», могли сорвать то или иное собрание, демонстрируя свою мнимую неспособность понять задачи, поставленные советской властью, равно как и следовать им. Эта уловка срабатывала сразу же, а возложить ответственность на кого-либо лишь за то, что крестьяне – такие, какие есть, было достаточно сложно. Представляли ли эти шумные и пьяные беспорядки или «заговор молчания» обычное для крестьянских сходов явление или же реакцию, вызванную страхом и отчаянием, факт остается фактом: эта привычка, или тактика, работала. И работала она к выгоде населения и против советской власти, подтверждая мысль Эрика Хобсбома, что «нежелание понимать – одна из форм классовой борьбы»^{696}.

Крестьяне могли занимать на собраниях и достаточно агрессивную позицию, открыто выступая против решений власти. В период первой волны коллективизации, которая пришлась на конец 1929 начало 1930 г., население смело противостояло представителям власти, пытаясь помешать их действиям и сорвать голосование. В некоторых деревнях они попросту голосовали против любых предложений правительства и наотрез отказывались создавать колхозы^{697}. Согласно отчету ОГПУ о проведении собрания в одной из северокавказских деревень, там было принято следующее решение: «В ваш коллектив не пойдем и думать об этом не желаем»^{698}. В крымской деревне собрание, посвященное закрытию церкви, закончилось катастрофическим провалом инициативы: на голосовании против 8 голосов «за» прозвучало 218 «против»^{699}. В Одесском округе крестьяне почти единогласно, за небольшим исключением, отказались включить группу середняков в списки подлежавших раскулачиванию. В ответ на отказ отдавать голоса «за» или «против» председатель собрания объявил, что в таком случае они также будут раскулачены^{700}. В начале 1930 г. жители деревни Новостерово Юрьевского района Александровского округа Ивановской области на всеобщем сходе отменили постановление, согласно которому предполагалось закрыть церковь и превратить ее в склад^{701}. В других случаях крестьяне брали на себя инициативу проведения собраний, посвященных вопросам коллективизации, и продвигали там свои собственные решения, в основном предполагавшие отказ от вступления в колхозы^{702}. Примеры подобных решений, принятых крестьянами из деревень Средней Волги, дают определенное представление о политической сознательности крестьянства. Так, в поселке Мухменово Алексеевского района Бугурусланского округа члены крестьянской общины постановили: «Линию коммунистической партии и власти по отношению к крестьянским хозяйствам с сплошной коллективизацией и тракторизацией – считать неправильной». В селе Н. Пятино Чембаровского района Пензенского округа было принято следующее решение: «Отметить, что проводимые мероприятия Соввласти не в интересах крестьянства, а в частности нашего села, а потому сплошную коллективизацию отклонить». Собрание в деревне Исакла Бугурусланского округа закончилось решением «отложить вступление в колхоз до 1931 г.», а в Петровском районе Оренбургского округа – «от сплош. коллективизации воздержаться ввиду того, что во многих колхозах нет равенства и порядка, а недостаток в жизни ощущается хуже, чем в индивидуальных хозяйствах»^{703}.

Буквально отовсюду поступали сообщения о срыве крестьянами официальных собраний^{704}. В Западной области проведение одного из собраний было прервано криками: «Долой советскую власть!»^{705} На собрании в Бугурусланском районе Средней Волги раздавались крики: «Долой москвичей!.. Долой рабочих!.. Мы и без вас обойдемся!»^{706} Житель деревни Н. Никулино (в том же округе), бывший участник «чапанного восстания»^{707} времен Гражданской войны, требовал от организаторов колхозов официального подтверждения, что они уполномочены проводить собрания. Если же таких документов у них не оказывалось, то собрание однозначно срывалось. Эти примеры показывают успешность использования законных методов в качестве орудия сопротивления. Собрание, проводимое в январе 1930 г. в селе Архангельское Кузнецкого округа на Средней Волге, было закрыто после того, как один из бедняков, по фамилии Сурков, поднялся и сказал: «Вы грабите крестьян и всех кулаков ограбили. Мы при царе жили лучше. Колхозы – это петля. Долой рабство! Да здравствует свобода!» За его речью последовали крики «ура» и возгласы: «Вот так наш Сурков!» Крестьяне заставили партработников, проводивших собрание, выдать Суркову справку о том, что «он выступал правильно», а затем удалились, скандируя: «Долой колхозы!»^{708} Подобные случаи происходили и в других местах. Так, в деревне Александро-Богдановка Волжского округа на Средней Волге несколько собраний были закрыты из-за крестьян-середняков. Во время одного из них женщина стукнула кулаком по столу председателя и закричала: «Пошли к черту со своими колхозами!»^{709} Жительница деревни в Тагайском районе Ульяновского округа на Средней Волге сорвала собрание схожими криками. В этом же районе жители других деревень прибегали к проверенному способу: они били в набат, что приводило к срыву собрания и всеобщему переполоху^{710}. Во многих уголках страны собрания по коллективизации прекращались при криках «Пожар!», «Бейте уполномоченных!» и «Долой Антихриста!»^{711}. В станице Каневской на Кубани злость населения и нежелание идти на компромисс вынудили организатора попросту сдаться. Он сказал пришедшим селянам (используя неформальное обращение на «ты»), что если они не хотят идти в колхозы, то их не заставляют. В ответ раздались возгласы крестьян, что они покидают собрание, и вскоре все разошлись^{712}. Однако в большинстве случаев ни одна из сторон не выказывала желания прийти к «соглашению».

Множество встреч заканчивались насилием или бунтами. Так, в июне 1929 г. в Северо-западной области во время проведения собрания был избит уполномоченный сельсовета^{713}. Подобный случай произошел и на Украине, в Краматорском районе Артемовского округа, где во время собрания по коллективизации нападению подвергся рабочий, посланный туда организовывать колхоз^{714}. В деревне Кротково Сызранского округа на Средней Волге толпа «пьяных подкулачников» вместе с женами заявилась на районное собрание, посвященное коллективизации, с криками: «Долой коммунистов, не надо нам колхоза!» Они затеяли драку с организаторами собрания, вынудив тех спасаться бегством^{715}. Жительницы села в Бугурусланском округе подняли на собрании шум, стали приставать к секретарю собрания и разорвали его протоколы. Им удалось заставить председателя закрыть собрание, после чего они прошествовали к зданию школы, разбили все окна и пытались спустить красный флаг, попутно запугивая местных активистов^{716}. В начале января 1930 г. на собрании в Пензенском округе на Средней Волге около 600 присутствующих крестьян, в основном женщин, принялись скандировать: «Долой бедность!» Сорвав собрание, они затем стали оскорблять организаторов, среди которых был и местный учитель. Учитель и его жена бежали, чтобы укрыться в здании сельсовета, но толпа их настигла. Чтобы остановить неминуемую расправу председатель сельсовета сделал несколько предупредительных выстрелов в воздух. Они возымели свое действие, но крестьяне продолжали роптать, требуя избрать нового председателя^{717}.

Протест населения, какую бы форму он ни принимал – завуалированную и непрямую либо явно оппозиционную и насильственную, – был вызван обоснованным беспокойством крестьян за судьбы их семей, веры и общины. Несомненно, за поведением крестьян на собраниях стояли часы раздумий, жаркие споры и буря эмоций, которые ускользают от взгляда большинства историков. Некоторое представление о политическом мышлении и менталитете деревни может дать протокол собрания, проведенного Калининым 16 февраля 1930 г. с членами колхоза «Октябрьский» в Таловском районе Борисоглебского округа Центрально-Черноземной области. «Всесоюзный староста», как его представляла пропаганда властей, стремился понять причину огромного числа исключений из колхоза. Довольно скоро он оказался между двух огней: руководство колхоза оправдывалось, рядовые колхозники жаловались на несправедливость по отношению к некоторым их соседям. Бедняки поднимают шум по любому поводу, ответил один из ответственных работников на вопрос Калинина об исключениях, «мы думаем, что не обидели никого». Его прервал голос из зала: «Михаил Иванович, по-моему, кое-кого и обидели. Среди исключенных есть такие, у которых детей много, они сами руководили и организовывали колхоз, а их выгнали по злобе, они не виноваты». Ответственный работник начал оправдываться, что один член колхоза исключен из-за того, что был лишенцем (человеком, лишенным гражданских прав) и ранее, при старом режиме, служил в полиции. Однако тот же голос раздался снова: «Он служил всего 6 месяцев в полиции в 1903 году». Другие крестьяне жаловались, что их заставляли голосовать за списки, не давая возможности их обсудить: «Михаил Иванович, нам товарищи говорят так: верите вы коммунистической партии? Мы говорим: да, верим. А если верите, то вы должны голосовать за этот список!» На что Калинин ответил: «А вы должны на это отвечать так: коммунистической партии мы верим, а список все-таки желаем обсудить». Эта беседа является наглядным примером того, как крестьяне сумели выдвинуть обоснованные аргументы в защиту изгнанных из колхоза односельчан. Хотя разговор внешне носил спонтанный характер, тем не менее критические высказывания не были абсолютно неподготовленными. Критика исходила из общего представления крестьян о справедливости и морали, основанного на их политических убеждениях и менталитете, сформировавшихся задолго до приезда Калинина в это село^{718}.